О свете чистоты

Шут не существует без публики и аплодисментов, под дружное сопровождение которых конечности начинают дрожать в предвкушении очередного триумфа. Каждый артист слепо верит в то, что помечен свыше — и только по-настоящему хороший игрок молчаливо прячет тузы в рукавах. Золотое правило для всех, кто когда-то усомнился, что гремит только то, что пусто изнутри. Эми возненавидел своё имя в ту самую минуту, когда, к удивлению, оно начало причинять ему самую чудовищную боль, какую себе только можно было бы представить. Так хочется вырвать язык, вымыть его с мылом и выбросить подальше от себя, с глаз долой. Никогда его не произносить, забыть, а потом очнуться с другим лицом, паспортом, возможно, даже в другом уголке света, но хотя бы с чистой кровью в жилах. Без запятнанной репутации, сломанной жизни и воспоминаний о том, как над тобою надругался самый близкий человек, тот, кого ты смело называл другом и соратником, боевым товарищем. Случилось это почти сразу после поступления. Первый курс, «день чумазых чертежей» — как его в шутку прозвали студенты. Среда была их несчастливым билетом. А для Эми оказалась и вовсе пресловутой кошкой, пробежавшей через дорогу, зонтом, раскрытым в помещении и забытыми на столе ключами. Прошло почти три месяца с начала учебной кутерьмы. От нагрузки хотелось выть на луну, Мнемозина перестала покровительствовать Эми, и он действительно позабыл по пути всё, что нужно с собой было взять, странно, голову не оставил. А сейчас он вцепился в Уля, как в ангельское крыло, тёплое и мягкое, и судорожно рассказывал ему историю своей жизни, о том, почему на самом деле не смог позволить себе влюбиться в него и быть по-своему счастливым. Странным образом возвращалась его память; он не был пьян, накачан или не в себе, но стоило подумать о произошедшем, как в сознании всплывали только звуки, вырванные из контекста фразы, брошенные слюняво, как кость собакой. Да, он, кажется, был наивной овцой, прибежавшей из-за рубежа учиться живописи. Доверился человеку, который изначально не внушал никакой уверенности в том, что не предаст, не обманет, не опрокинет, как нерасторопный ребёнок — вазу. Только сейчас Эми взял себя в руки и смог дать всем его неоднозначным шуткам, приколам, безбожному флирту определенное название. И даже цвет. Бордовый с коричневым, как отсыревший кирпич, даже на запах почти такой же. Провести бы пальцами по поверхности, собрать ими порошок-стружку и почувствовать на своих ладонях капельки дождя. Изначально в этой истории была свежесть и неведомая тоска, а потом стало понятно, что за свежестью кроется запорошенный снегами лес, а за тоской — тишина, бессчётное количество закопанных в этом лесу людей. Горячее дыхание на щеке, грубая хватка, чьи-то смеющиеся голоса. Пустота, удар по голове, а дальше всё превратилось в кошмар наяву. Они не били Эми для того, чтобы он отключился, наоборот, припугнуть, но оставить в сознании — наблюдать за собственной казнью. Так поступают извращенцы, праведные палачи. Ха, в двух этих словах сплелось несочетаемое. Оксюморон? Из всех находившихся в пыльной и тёмной комнате голосов Эми отчётливо слышал самый тихий, но выверенный, чёткий, опаляющий. — не бойся, маленький, сейчас мы тебя научим, как надо себя вести… И утащил его куда-то вниз, на этот грязный пол, но грязнее, чем Эми, быть нельзя. Упёрся ладонями в пол, зажмурился, молил о том, чтобы вдруг, из ниоткуда, появился хоть кто-то и остановил это. А ведь привык давать отпор сам. Невозможно. Нельзя. Вцепился в Уля, поцеловал снова и заплакал наконец, и в этой темноте ему снова привиделись высокие фигуры, желающие отомстить, наказать, знающие, каким быть нужно, а каким — нельзя. Спустя года, Эми лишь надеялся, что они выучили для себя этот урок, не понятно было до сих пор, почему к пониманию приходит только жертва, а насильники остаются в своём привычном амплуа. После случившегося, Эми год потратил на то, чтобы восстановить силы, чтобы читать, узнавать, как избавиться от этого груза, как зажить новой жизнью. Пробирался сквозь нелепые советы психотерапевтов, выброшенные на ветер деньги, «всё будет хорошо, надо только верить», «время лечит, вот полюбишь девушку — все пройдет, как рукой снимет», «жизнь продолжается!»… Эми, Эми, Эми. Что же ты, как шлюха теперь, раздвигаешь ноги, да сам напросился небось, да пошутили ребята, ну что ты? Ему тоже хотелось пошутить. Да так, чтобы им оторвало гранатой руки и ноги, чтобы лишить слуха и зрения, способности говорить и мыслить, приковать на всегда к инвалидной коляске, а затем толкнуть с лестницы, а лучше с обрыва — прямиком в зияющую пропасть под названием «ваш внутренний мир». Уль гладил, успокаивал, а люди за окном почти перестали ходить — дело шло к рассвету. Прийти ко всему, когда уже разочаровался в жизни, когда ни люди не нужны, ни карьера, ни деньги, ни удовольствия — только дожить свои годы и кануть в Лету, как камень в вонючем болоте. Удобрить собой гору угля, бессмысленную кучу мусора, которой не ни конца, ни края, из-за которой не видно порою горизонт. Тогда Эми начал много рисовать, почти с головой ушёл в любимое дело. Вот только картины получались такие страшные, да не от того, что некрасивые, а другими словами — голову снять и крышку гроба заколотить, чтоб уж наверняка выхода не было. Веяло от них не просто пессимизмом, а первобытным страхом их создателя, а ещё нашатырным спиртом, который приводит в чувства. Арт-терапия вывела Эми на новый уровень в своём искусстве и рано или поздно им должен был кто-то заинтересоваться. Так и произошло. Ему предложил стажировку один из профессоров именитого архитектурного университета. — Куда ты? — обеспокоенно шепнул Эми и потянул Уля обратно в кровать. — Мне дурно. И ушёл на маленькую кухоньку попить воды. Эми не стал дожидаться особого часа, завернулся в первую попавшуюся в шкафу Ульрихову рубашку и встал в проёме, а тот взял и давай давиться. — Тебе стало еще хуже? Из-за моего вида? Эми не выдержал и рассмеялся — то ли от нервного напряжения, которое резко закончилось и пружиной отпрыгнуло от его груди, то ли от нелепости сложившейся ситуации. Уль мало говорил, из него приходилось выдергивать слова щипцами, с хирургической точностью, а то мало ли повредишь по неосторожности. Эми двинулся ему навстречу, а Уль сжал ответно в своих объятиях — красноречивый жест. Он напряжён, обижен, одним словом — чувствует то же самое, что и Эми тогда, во время… И снова поцелуй, только осторожный, будто Уль проверял, хочет ли его возлюбленный все ещё физическую ласку. А ему хотелось только умереть, с маленькой ремаркой — в чужих объятиях.