С днем рождения, моя Джинкс

      Джинкс ждала этого дня, казалось, целую вечность.       Уговорить Силко было тяжелее, чем проникнуть в казарму миротворцев, чтобы внести некоторые оригинальные дизайнерские изменения в ее внутреннем убранстве, пока те спали (Маркус был в ярости от огромного неоново-розового фаллоса на всю стену. Джинкс было скучно. А Силко старался не смеяться в голос, скрывая смешки за кашлем, чем заставлял Маркуса злиться еще больше).       Но Джинкс не сдавалась, и после нескольких месяцев уговоров (- Ты с ума сошла?! Я никогда в руках это даже не держал! – Не ссы, у тебя все получится!) Силко в итоге сдался. К тому же, он все равно не знал, что еще подарить любимой Джинкс на приближающийся день рождения. Кажется, у нее было уже все. Ну, почти.       Джинкс возбужденно прыгала вокруг кушетки в кабинете Силко (он наотрез отказался делать это на своем столе, как она изначально хотела, а также тащить все в ее мастерскую, где творится «полная антисанитария, даже не думай!»). Поправляла разложенные рядом одноразовые иглы в пакетах, баночки с краской и сдувала несуществующую пыль с тату машинки. Силко пришлось экстренно взять несколько индивидуальных уроков у лучшего тату-мастера Зауна, так как самым главным его страхом было навредить Джинкс (даже если она сама этого не боялась, а иногда даже и хотела).       - Ты готова? – от родного голоса тепло разлилось по венам, и девушка широко улыбнулась, разворачиваясь резко, так, что косами чуть не снесла идеально выстроенные баночки с краской на столике. Силко устало вздохнул, поворачивая ключ в двери и оставляя его в замочной скважине. На всякий случай.       - Всегда готова! – отрапортовала Джинкс, падая на кушетку и кладя руку на подлокотник.       - Ты подготовила эскиз? – придвинув стул ногой, Силко устало опустился на него, начиная подворачивать рукава своей алой рубашки. Джинкс загипнотизировано следила за этими движениями, а внутренности скручивало от нарастающего возбуждения. И не понять, перед чем – другим не понять, конечно же, но не самой Джинкс.       Она обожала его руки. Эти длинные пальцы с ярко выраженными суставами, чуть шершавые подушечки пальцев, выпуклые вены на коже. Особенно когда эти пальцы размашисто двигались внутри нее, и она, срывая голос в мастерской (еще громче, никто не услышит! Не сдерживайся), выстанывала его имя, прося большего.       - Джинкс? – голос Силко вернул ее к реальности, заставив вздрогнуть. – Так что с эскизом? – повторил он свой вопрос, надевая вторую перчатку на руки. Несколько раз моргнув, девушка широко улыбнулась и кивнула на маркеры для тела, лежащие рядом с иглами, и на словно детский рисунок, выполненный неумело, быстро, впопыхах. Джинкс не привыкла выводить линии, сидеть над ними кропотливо. Это не бомбы, от которых зависит твоя жизнь. Это украшение, порыв души.       И метка, которую Силко оставит на ней.       - Ты хочешь, чтобы я набил тебе… Облако? – через некоторое время раздумий мужчина все-таки смог идентифицировать то, что Джинкс попыталась изобразить на картинке, и с сомнением посмотрел на девушку.       - Ага! Вот здесь, здесь, а еще тут, и вот тут хочу, и здесь не забудь, а еще сюда, и вот тут будет отлично смотреться! – тараторила она, тыкая розовым ноготком в предплечье, плечо, шею, ребра и низ живота. На ребрах уровень скепсиса Силко в том, что затея вообще стоит свеч, только возрос.       - А еще я хочу, чтобы ты нарисовал их сам. Как рука возьмет. Образец у тебя есть, видишь, все просто! – Джинкс хотела наклониться к Силко, так близко, чтобы почувствовать его дыхание на своей коже, упереться руками в его бедра, сжать их крепко – но откинулась назад на кушетку, лишь соблазнительно прикусив губу и положив руку обратно на подлокотник. Хоть Силко и зашел так далеко в потакании новой хотелки Джинкс, если давить слишком сильно, он пойдет на попятную. Поэтому девушка просто ждала, надеясь, что ее гулко бьющееся сердце не сломает ей ребра.       Силко же медленно взял один из маркеров, разглядывая, а затем крутанул между пальцами, из-за чего Джинкс внутренне закричала (это блядь противозаконно, слышишь! Продолжай…)       - А если тебе не понравится, как я сделаю? – Силко, казалось, спорил больше по привычке, по тупой упертости, нежели от реального нежелания дать Джинкс то, что она хотела.       Он вообще когда-нибудь не делал что-то, что она хотела?       - Мне нравится все, что ты делаешь, - рука Джинкс все-таки соскользнула с подлокотника и опустилась на его бедро, поглаживая, пока целомудренно (хотя насколько вообще такое движение может быть целомудренным, с учетом лихорадочного блеска в глазах девушки и желании, чтобы этот блядский маркер оказался прямо в ее…)       - Хорошо, - схватив поглаживающую его колено руку, он водрузил ту обратно на подлокотник, смиряясь со своим положением и словно игнорируя волны возбуждения, исходящие от девушки.       (Конечно он все понимал, но сейчас Джинкс не могла выбрать между тем, ради чего они здесь собрались, и тем, что она всегда начинала хотеть, когда Силко оказывался слишком близко, поэтому он сделал этот выбор за нее).       Обработав руку девушки в том месте, куда он собирался нанести рисунок, Силко щелкнул колпачком и приступил к делу. А Джинкс заворожено за этим наблюдала, понимая, что скоро ее самая большая мечта осуществится. Он пометит ее, сделает своей, как она давно хотела. Джинкс будет полностью принадлежать ему, и все это увидят, пусть и не поймут весь тот смысл, который она вкладывала в эти метки.       Силко никогда не оставлял на ней засосы, как бы девушка ни умоляла, ни просила. Кажется, это единственное, в чем он ей отказывал. Не хотел, чтобы другие догадались, какие между ними отношения. Боялся шепотков, осуждения. Не за себя, за Джинкс, которая может с этим не справиться.       Он хотел оградить ее от этого, а она хотела, чтобы все знали, что она принадлежит ему.       В детстве Джинкс разрисовала его пепельницу и кружку. Потолок над балкой в кабинете. Одну из стен в его комнате. Уже тогда она пыталась показать всем, что он – ее. Ее… Джинкс и раньше не могла идентифицировать их отношения, но никогда не считала его отцом. Ее единственного отца убили миротворцы и даже Вандера отцом она не считала, а Силко живой. Они были близки – да. Родственными душами – безусловно. И зачем это как-то обзывать? Им и так хорошо, достаточно.       Сейчас же Силко прятал все следы, которые оставляла на нем Джинкс: царапины на спине и ребрах, укусы, засосы, под высоким воротом рубашки, под платком, под жилеткой. Никто не увидит и не узнает.       Вначале ее это бесило. Затем – она смирилась. Они все равно есть, пусть и скрытые, но Джинкс видит их, когда раздевает его. А если не находит - оставляет новые. Но на ней никогда не было его следов. А ей хотелось, ужасно, до одури, блядь, быть помеченной. Чтобы никто не мог отобрать это у нее. Что не исчезнет со временем. То, что останется на ней до самой ее смерти, что можно лишь срезать вместе с ее кожей.       И Джинкс вздрагивает, когда маркер – пока только маркер - дорисовывает контуры на руке. Она наблюдает за его пальцами («даже в этих перчатках они выглядят просто охуительно!»), выводящими ровные, плавные линии. В этом их разница. Джинкс – бурлящий огонь. Готова спалить, сжечь, уничтожить все на своем пути. Но не Силко. Его она обволакивает теплом, но иногда, когда можно, распаляет, расплавляет его изнутри и снаружи, жидким металлом растекаясь прикосновениями по его коже.       А Силко спокойный, как вода. Плавный, грациозный. Он не спешит, не торопится. Все четко, аккуратно, и взбалмошной Джинкс этого не понять. Ей понятнее, когда он в слепой ярости бьет, ломает – своих врагов, своих товарищей (но если ты провинился, какой ты товарищ?). Вещи, кости, судьбы. Когда он штормом проносится по Зауну. Но успокаивается рядом с Джинкс. Он не тушит, нет, он сдерживает ее огонь. А она помогает ему не заледенеть окончательно.       Когда игла касается кожи, Джинкс резко втягивает носом воздух и хватается за подлокотник. Она с детства боялась боли, а сейчас научилась ее терпеть, принимать.       И только Силко она могла позволить причинить себе боль, зная, что ему от этого в сто крат больнее.       Мужчина не останавливался, весь вовлеченный в процесс. Боялся сделать что-то неправильно. И Джинкс лежала молча. Стиснув зубы, сжав губы. Чтобы ни один вскрик не проскочил, не потревожил Силко. Чтобы он не передумал и довел все до конца.       Чтобы его метки голубой краской покрывали ее кожу.       Когда с рукой было покончено, Силко отложил машинку в сторону, удалил остатки краски с кожи, и отстранился.       - Ну как тебе? Продолжаем? – мужчина видел, что Джинкс было тяжело терпеть боль. Он догадывался, почему она просила именно его нанести ей тату, почему это стало ее идеей фикс. Почему так настойчиво оставляла на нем следы, хотя знала, что их никто не увидит. Почему так отчаянно просила его об этом – и обижалась, слыша отказ каждый раз. О, он ненавидел отказывать ей. Но желание защитить Джинкс, даже от косых взглядов, было сильнее.       - Идеально! Я знала, что ты справишься! – лихорадочный блеск в глазах девушки заставил уголки губ Силко дрогнуть в еле заметной улыбке. Зато широкой улыбки Джинкс хватило на них двоих. Она заворожено осматривала татуировки, покрывающие ее правую руку, и задыхалась: от восторга, от предвкушения. Силко по ее лицу понял, что второй вопрос он задал зря. Она не отступится, пока не достигнет поставленной цели. И он мог ее за это лишь похвалить.       Обработав татуировки, мужчина покрыл их заживляющей пленкой и закрепил, так, чтобы даже бойкая Джинкс случайно не сорвала ее с руки. И все же попытался напомнить ей об основных правилах, но слова застряли в горле, когда Джинкс сняла с себя топ. Силко даже забыл, о чем говорил секунду назад, цепляясь взглядом за темноватую кожу мгновенно вставших сосков.       Он видел по лицу Джинкс, что она ждет его реакции. Словно он впервые видит ее полуголой (но для него каждый раз – как первый, так она прекрасна). Она даже наклонилась к нему чуть ближе, цепляясь взглядом за каждый мускул на его лице, но Силко лишь ухмыльнулся, снимая перчатки с рук. И тут же ее взгляд переместился, наблюдая за этими движениями, а губы чуть приоткрылись, с головой выдавая мысли хозяйки. Что для Силко также не было секретом.       Он положил руку ей на грудь и медленно надавил, чтобы она легла обратно на кушетку. Но даже после этого ладонь не убрал, чувствуя ее быстрое сердцебиение, которое вторило его. Затем оставил на коже два пальца, отчего предвкушение на лице Джинкс сменилось непониманием. Пока он не начал двигать пальцами вниз, к ее животу. И тогда она заерзала, чуть раздвигая ноги, призывая порадовать ее так, как она любила. Но пальцы Силко остановились на ее ремне.       - Если ты и дальше будешь хорошей девочкой и будешь лежать смирно, я… Дам тебе, что ты хочешь, - Силко сознательно не уточнил, что именно ждет Джинкс по окончании сеанса, но она, сделав свои выводы, явно была довольна этой сделкой. Поэтому, наигранно надув губы, она свела колени обратно, но в остальном была даже слишком расслабленна. Это удивило Силко, который боялся (хотел?), что Джинкс будет спорить. Флиртовать. И возможно, растянет сеанс на большее время, чем Силко планировал. Но то, какой она была послушной… Ему это понравилось, и мужчина решил в следующий раз снова вернуться к этому.       А пока в его руках оказался все тот же злополучный маркер.       Спустя всего лишь несколько минут от начала нанесения новых облаков на ее кожу Джинкс пожалела, что не заклеила соски. Поскольку каждое касание ткани, каждое касание кожи Силко до этих чувствительных бугорков было для нее пыткой. Но она лежала смирно, не выдавая своих переживаний. По крайней мере, Джинкс так думала. Но от Силко ничего нельзя было скрыть, и он намеренно касался ее груди чаще, чем это было необходимо. Но, кажется, они оба были этим довольны.       На этот раз действие затянулось. Джинкс уже не могла просто лежать, так как Силко нужно было нанести рисунок и на спину тоже. Но он остановился только на ребрах, решив, что рисунок на животе они доделают в следующий раз. Все же для него это тоже в новинку, хотя признаться в усталости Джинкс он ни за что не решится. А та и не против. В конце ждет еще подарок. От ее Силко.       Он тоже предвкушает. Старается не торопиться, выводит линии, но то и дело цепляет взглядом обнаженную грудь, слышит редкий вздох Джинкс, когда особенно больно. И это сбивает, заставляет ускориться. Но Силко тормозит себя, чтобы не смазать контур. Чтобы все было идеально. Как она. Идеальная.       Когда Силко окончательно откладывает от себя машинку, Джинкс тяжело дышит, смаргивая непрошенные слезы – ребра особенно жгло. И он отворачивается, позволяя ей скрыть свою слабость. Берет мазь и аккуратно, нежно касается истерзанной им же кожи. И Джинкс перестает дрожать. Она замирает, нежится в его руках. И с нетерпением ждет, когда он снимет перчатки, чтобы снова быть кожа к коже. Но он тянет, словно нарочно, заставляя девушку снова дрожать: от возбуждения, от внутреннего желания получить вторую часть подарка.       Джинкс еле сдерживается, чтобы не наброситься на Силко, когда тот закрепляет пленку окончательно. Но она помнит. Она ждет.       А он целует ее руку поверх пленки. Каждую татуировку. Каждое место, где он сделал ей больно. И Джинкс тает. Улыбается так счастливо, и каждое прикосновение губ отзывается жаром в животе. Словно маленькие бомбочки взрываются одна за одной. И так сладко.       Сладко, когда он склоняется и целует ее в губы. Нежно, не как обычно – дико и яростно, подчиняя, завоевывая то, что и так принадлежит ему.       Сладко, когда он спускается ниже, по шее, и Джинкс откидывает голову, оголяя еще больше кожи, еще больше места для его – охуительных – губ.       Сладко, когда он накрывает губами ее грудь, и музыка в баре внизу словно усиливается, заглушая стон Джинкс, чтобы никто чужой не услышал. Не для них этот стон.       Она тянется и сама снимает перчатку на правой руке Силко, пока тот терзает ее грудь губами, зубами, заставляя сжимать бедра сильнее.       И берет его пальцы в рот. И он кусает – даже слишком сильно. От того, как хотел этого. От того, как им обоим было это нужно.       Он ждет. Пока она сосет, покусывает, зализывает. Его пальцы, от которых ей так сносит голову. Которыми он хочет почувствовать влагу не только ее рта.       Вторая перчатка падает на пол, и Джинкс откидывается на кушетке, призывно двигая бедрами, лихорадочно облизывая губы. Она хочет сама снять ремни, но знает, что Силко этого не любит. Он предпочитает сам ее раздевать.       И вот ремни падают на пол рядом с перчаткой, а эти («пожалуйста, быстрее!») пальцы скользят под тканью одежды, и Силко уже горячо.       Влажно.       Как надо. Как правильно.       И Джинкс стонет, вцепляясь руками в подлокотники. Двигает бедрами навстречу пальцам, трахающим («о боже, глубже, пожалуйста, еще глубже») ее. И боль отходит на задний план, и в этом мире остались только пальцы Силко, которым она готова поклоняться, а также его губы, которые ловят каждый ее стон, вздох, всю ее.       Она не сдерживает крика, когда кончает, а Силко не злится. Сегодня можно. Севика дежурит около лестницы, и никто не поднимется на этаж, пока ключ в замке не щелкнет.       И Джинкс расслабляется. Улыбается. Тянется рукой к ширинке брюк Силко, чтобы не ей одной было хорошо, когда.       Когда он резко нагибается к ее груди и кусает, засасывает кожу. Один. Два. Три. Джинкс ошарашено смотрит на засосы, о которых она так давно мечтала. А затем переводит взгляд на довольного Силко, ее одурившего.       - С днем рождения, моя Джинкс, - шепчет он, и целует ее – слишком довольную, слишком счастливую.       Это лучший день рождения в ее жизни.       А Севике придется дежурить у лестницы подольше.