remember me

Хосок медленно открывает глаза и тут же щурится от яркого света. Он впивается в сетчатку, как лезвие, заставляя слёзы выступить на краях век. Голова тяжелая, будто налитая свинцом. Мысли вязнут в густом тумане, медленно всплывая, и снова тонут где-то в глубине сознания. Откуда-то сбоку доносится резкий, прерывистый писк. Собственное дыхание, хриплое и неровное, звучит в ушах отдалённым эхом, будто доносится из глубины длинного туннеля. Он пытается понять, где находится, но мысли скользят, как рыбы в мутной воде. Ни одна не задерживается достаточно долго, чтобы обрести смысл. Попытка повернуть голову на звук писка заканчивается ничем. Мышцы не слушаются. Только слабая дрожь в пальцах, поднимающая руку к горлу. Она прикасается к чему-то мягкому и давящему. Воротник? Повязка? Оставив попытки разобраться, Хосок поднимает взгляд к потолку, плывущему перед глазами, то приближаясь, то отдаляясь. И вдруг ощущает пустоту. Она разливается внутри, как чёрная вода, заполняя каждую клеточку. Глубокая, бездонная, безмолвная. И странное дело — она не пугает. Наоборот, он чувствует лёгкость. Будто тело всего лишь пустая оболочка, лишённая веса, боли, воспоминаний.  Будто он уже умер. И это спокойствие — единственное, что сейчас по-настоящему важно. Вдруг до слуха доносится тихое шуршание. Хосок бросает взгляд в сторону и видит девушку в белом халате. Она что-то говорит. Но слова чужие. Незнакомый язык, резкие звуки, странные интонации. Как будто слушает радиопомехи. Её губы двигаются, она улыбается. Поправляет капельницу, касается его руки. Пальцы холодные.  Он открывает рот, но девушка резко качает головой, прикладывая ладонь к его груди.  — Не надо говорить, — кажется, говорит она.  Она указывает на горло, делает жест, будто что-то перерезает, затем показывает на дверь, рисует в воздухе фигуру — врач? Хосок ничего не понимает. Эта девушка смотрит на него с жалостью, а потом уходит.  Тишина. Она обволакивает его снова, как плотное, тяжёлое одеяло, но странно успокаивающее. И где-то в глубине — первая искра. Ярость. Но почему? Он чувствует, как она расползается по телу, подобно раскалённой лаве, обжигая каждую клетку тела. Вдруг снова шуршание и звук шагов. В поле зрения появляются двое: мужчина в белом халате и другой — в прозрачном синем, накинутом на плечи. Второй кажется знакомым. Черты лица всплывают в памяти, размытые, как сквозь туман. Имя не приходит.  — Не переживай, друг, — говорит он, и голос его — якорь в этом море непонимания.  Хосок вцепляется в эти слова, как утопающий в соломинку. Но затем доктор касается его руки, привлекает внимание, качая головой.  — У тебя повреждены голосовые связки, — переводит знакомый. — Лучше ничего не говори.  Он моргает.  — Я задам тебе вопросы, а ты просто моргай, если согласен.  Моргает.  — Ты понимаешь, где находишься?  Качает головой.  — Помнишь своё имя?  Моргает.  — А что случилось с тобой?  Качает головой. На мгновение в глазах знакомого мелькает что-то — тревога? Он переводит взгляд на доктора, который всё это время что-то помечал в документах, его лицо непроницаемо.  — Это нормально? — спрашивает знакомый на том чужом языке, и Хосок напрягается, бросая беспокойный взгляд то на одного, то на другого.  — Да, после наркоза такое бывает, — отвечает доктор. — Через несколько часов он всё вспомнит.  — Не пускайте полицию, пока он не придёт в норму.  Доктор кивает и выходит, оставляя за собой лёгкий запах антисептика.  Хосок остаётся наедине с «другом». И где-то в глубине вспыхивает новая искра. Страх? Недоверие? Он не может разобрать. Пустота больше не кажется спокойной. Теперь она звенящая, натянутая, как струна. И где-то в ней — правда, которая вскоре вырвется наружу. Намджун стоит рядом, на его лице маска спокойствия, но в глазах сожаление. Глубоко внутри он всё ещё не может поверить, что это реально.  Два дня назад он получил сообщение от своего человека, что Хосока и его людей госпитализировали в центральную больницу Лондона. Состояние критическое. Полиция уже тогда сопровождала скорую, а сейчас дежурит у палаты, как будто Хосок настоящий преступник. Хотя, если быть честным, это недалеко от правды. Из полицейских отчётов Намджун узнал, что Ван Хонг мёртв, как и его сын. Но они не единственные жертвы. Половина тех, кто был в том казино, теперь в реанимации в тяжёлом состоянии. Их шансы на выживание очень малы. Намджуну удалось отбелить имя Хосока, представить его жертвой, а не зачинщиком. Но местные детективы не верят. Они ждут, когда он придёт в себя. Ждут, чтобы загнать в угол вопросами, разорвать на части формальностями. В худшем случае Хосока ждёт тюрьма. В лучшем — депортация и позор. Пятно на репутации, которое никогда не отмоется.  Сейчас говорить об этом нет смысла, всё равно ничего не помнит. Но после придётся очень постараться, чтобы замять это дело. Подкупить, угрожать, уничтожить доказательства — что угодно. — Рас…скажи… — вдруг раздаётся хриплый, скрипучий голос, который обрывается, задыхаясь на последнем слоге.  Намджун опускает взгляд и встречает глаза Хосока. В них не пустота, а огонь. Ярость, замешанная на отчаянии.  — Ничего не говори, — просит он, почти умоляюще.  Но Хосок не слушает. Его пальцы впиваются в одеяло, сжимают со всей силой, какая осталась в ослабленных руках. Сухожилия выступают, кожа белеет от напряжения. Он должен понять, что произошло. Должен разобраться, чтобы заполнить эту пустоту, которая теперь душит его.  — Расс…кажи-и… — снова хрипит он, как будто каждое слово рвёт горло изнутри.  Намджун выдыхает, проводит рукой по губам. Этот скверный характер — даже сейчас, полуживой, он всё тот же. Упрямый, несгибаемый, безумный.  Но что ему рассказать? Он сам толком ничего не знает. Только общую картину, которую ему успели пересказать обрывками. Это он должен просить Хосока рассказать всё в деталях. — Я ничего не знаю, — говорит он, и это почти правда.  Хосок не верит. 

***

Джин заходит в номер, дверь с глухим щелчком захлопывается за его спиной. Он поворачивает ключ в замке. В руках картонная коробка с лапшой, ещё горячей. Пар поднимается, смешиваясь с запахом дешёвого соуса и усталости. Куплено в фургончике у мотеля — не деликатес, но на большее нет времени. Они и так засиделись здесь слишком долго.  Тэхён сидит на кровати, колени подтянуты к груди. Лицо бледное, слегка отёкшее. Как мраморная маска, лишённая жизни. Таким Джин видит его каждое утро, когда приносит завтрак, когда пытается разговорить, когда терпит это молчание. — Поешь, — бросает он, оставляя коробку на тумбе. — Потом уезжаем.  — Я не поеду, — произносит Тэхён. Джин замирает.  — Надо же, ты заговорил со мной, — усмехается он, но в голосе ни намёка на радость. — Но я не спрашивал.  Он собирается выйти на улицу, но, услышав тихую усмешку, останавливается у двери. — Я не спрашиваю разрешения, — голос Тэхёна ровный. — А ставлю перед фактом.  Джин глубоко вздыхает, упирая руки в бока. Этот план с самого начала был дерьмовым, а упрямство Тэхёна превращает его в катастрофу. Мало ему переживаний за Чонгука, теперь вот это.  — Это не обсуждается.  Тэхён поднимает пустой взгляд. — Можешь уезжать прямо сейчас. Один.  Джин стискивает зубы. В груди пульсирует горячая точка раздражения. Но он старается сдерживать себя, сжав кулаки. — И что же ты тут будешь делать? — шипит он. — Без денег? В чужом городе?  — Это мои проблемы.  — Слушай, — Джин резко поворачивается, и его голос звучит как удар хлыста. — Мне хватает проблем. Не становись главной из них. Нихрена не помнишь, ещё и свои условия диктуешь. Урежь свой гонор.  Тэхён медленно встаёт. Одежда на нём — та же, что и два дня назад, помятая, пропахшая дешёвым мотелем и страхом. Он делает шаг. Потом ещё один. Пока не ровняется с Джином. — Ты прав,— его голос опускается до шёпота. — Я ни-хре-на не помню. Но я не просил, чтобы меня «спасали». И уж точно не просил, чтобы меня прятали, как вещь.  Тот не отвечает. — Знаешь, почему я так просто согласился уехать с тобой? — Тэхён наклоняет голову, осматривая его с головы до ног. — Потому что не хочу видеть твоего босса. Меня тошнит от всех этих секретов и недоговорок. Тошнит от всех вас.  Джин видит тень в его глазах. Но чья она — ненависти, боли, отвращения? Или это яд, который разъедает его изнутри? Он не может разобрать. И это пугает больше, чем всё остальное. — Поешь, — бросает он и уходит, громко хлопнув дверью. Холодный ветер, резкий, как пощёчина. Погода портится. Джин закуривает и глубоко затягивается, будто дым сможет потушить клокочущее раздражение в груди. С теперешним Тэхёном просто невозможно разговаривать. Даже молчание с ним напряжённое. Конечно, без него не уедет. Иначе Чонгук с него три шкуры спустит. Да и сам понимает, что нельзя бросать его на произвол судьбы.  Но нужно что-то придумать.  Вряд ли за ними кто-то гонится, но ни от Хосока, ни от Чонгука нет никаких вестей. Это неведенье сводит с ума. Он прячет Тэхёна от несуществующих теней, но всё же лучше не рисковать. Джин достаёт телефон и пробует связаться с Доном — абонент вне зоны доступа. Пробует Чонгуку, но тоже мимо.  — Вы что, уже все померли? — бубнит он, стиснув зубы.  Хосок не пользуется телефоном в Лондоне, да и звонить ему страшно. Отчитает, как подростка. Ещё неизвестно, как он отреагировал на «гениальный» план Чонгука.  — О, тебе звонить не страшно...  Чонин. Гудки длинные, напряжённые. И наконец — грубый голос:  — Что случилось?  — Пока всё в порядке, — Джин выдавливает спокойствие. — Господин Хан, Вы уже виделись с Чонгуком? — Лучше б я его не видел, — выплёвывает тот с раздражением. — Все нервы мне вытрепал. Но где он сейчас — без понятия. Надеюсь, живой, гадёныш.  — Поддерживаю, — усмехается он, но в голосе напряжение. — Господин, у меня с Тэхёном проблемы... — А у кого их сейчас нет?  — Он отказывается ехать со мной.  — Заставь. Увози силой.  Джин отстраняет телефон от уха, бросает на него взгляд — точно ли не ослышался? Он может, конечно. Но Тэхён не враг. И делать ему больно не хочется. Раньше они всё-таки были друзьями.  — Может, у Вас есть идеи, куда его можно спрятать? — надеется он. На том конце замолкают, а потом раздаётся хриплый смешок.  — В морг. Там тихо, никто не ищет, и главное — сам никуда не сбежит.  Джин закатывает глаза. Чёртов Чонин даже сейчас не может без сарказма.  — Спасибо, гениально, — выдавливает он сквозь зубы. — Только вот если я привезу Чонгуку труп вместо Тэхёна, он сначала прибьёт меня, а потом уже доберётся до Вас. И поверьте, я буду с того света болеть за Ваш проигрыш.  — Ну, тогда в зоопарк, — Чонин фыркает, и в трубке слышно, как он закуривает. — Скажи, что он новый экспонат — «Человек-нехочун». Билеты будем продавать с надбавкой за интерактив: посетители могут попробовать его уговорить, а он будет посылать их нахер. Публика с ума сойдёт.  Джин прикрывает глаза, мысленно считая до десяти, и отбрасывает сигарету. — Вы специально издеваетесь?  — Да. Но если серьёзно... — в трубке раздаётся затяжка, передышка. — У него ведь есть друг, не знаю имени... Тот самый, который приходил к нему в больницу. Аккуратно спрячем Тэхёна в Сеуле, на самом видном месте. Прямо у него дома.  — Вы с ума сошли?! — голос Джина срывается на хрип.  — Я приближаюсь к этому, — спокойно отвечает Чонин. — Но наёмник сейчас явно гоняется за Чонгуком. До вас ему не будет дела.  Джин поднимается взгляд на окно мотеля, за которым маячит силуэт Тэхёна — неподвижный, как памятник самому себе.  — Ладно. Пришлите мне адрес.  — Вот и славно. Только предупреди того парня... Что его друг, как ёж в алкогольном отравлении. Пусть запасается валерианкой.  Звонок завершается. Джин задерживает дыхание на секунду, словно пытаясь удержать последние крохи терпения, а затем выдыхает — долго, мучительно, будто выдавливая из лёгких весь скопившийся за день адреналин. Он разглядывает телефон в своей руке, сжимая его так, что корпус слегка поскрипывает под пальцами. Будто эта бездушная железяка лично виновата во всём бардаке, что творится в его жизни.  Похоже, сегодня он повезёт «Человека-нехочуна» на экскурсию в Сеул. Главное, чтобы по дороге тот не сбежал. Или не прибил его. Хотя, если честно, оба варианта кажутся одинаково вероятными. Если, конечно, он не сделает это первым…  Джин возвращается в номер, с каждым шагом подавляя в себе раздражение. Оно клокочет где-то под рёбрами, но он загоняет его глубже, прячет за маской холодного спокойствия. Юнги — это последний вариант, куда Тэхёна не нужно заставлять ехать. Остаётся надеяться, что он согласится, и эта головная боль, наконец, закончится.  Тэхён всё так же стоит у окна, обняв себя за плечи. Мыслями он не здесь, не в этой душной коробке, где каждый вздох соседей за стеной слышен так отчётливо, словно они сидят прямо в его голове. Он остался на том пляже. С морем и солнцем. Со своей свободой. О Чонгуке старается не думать. Заглушает любую мысль, любое воспоминание. Потому что больно. Потому что предательство, даже вынужденное, жжёт, как раскалённая игла под кожей. — Ты почему не поел? — голос Джина режет тишину. Еда, оставшаяся стоять на тумбе, уже остыла. Тэхён даже не открывал коробку. Это не забастовка — просто внутри пустота, и даже мысль о еде вызывает тошноту. Он не оборачивается, лишь крепче сжимает плечи, впиваясь ногтями в кожу сквозь ткань футболки. — Не хочу.  — Только потом не жалуйся, что я морил тебя голодом, — Джин резко хватает коробку и швыряет её в мусорку. Пластик громко хлопает, остатки лапши разлетаются по пакету. — Нам пора ехать.  — Едь.  — Ты глухой? Я сказал «нам», а не «мне». — Джин глубоко вздыхает, ощущая, как терпение трещит по швам. Ещё немного, и он взорвётся. — Я отвезу тебя к Юнги.  Тэхён замирает. Имя друга отзывается в нём неожиданным приливом радости и чем-то родным, давно потерянным в прорубе беспамятства. Они очень давно не виделись, и он уже думал, что Юнги забыл о нём. Ведь его посещения в больнице так резко прервались… Без причины. Без объяснений. Он медленно поворачивается к Джину, глаза чуть шире обычного, в них немой вопрос.  — Он… ждёт меня? — голос Тэхёна хриплый. — Да. Пока всё не уляжется, побудешь с ним.  На самом деле, Юнги ещё не в курсе о будущих гостях. Но Джин надеется, что он не откажется. Всё же они с Тэхёном были лучшими друзьями. Пусть даже и не виделись довольно долго. — Но если мы остановимся в ещё каком-нибудь мотеле…  — Я сказал «к Юнги», значит, наша следующая остановка — Сеул. Понятно? — резко обрывает Джин.  Тэхён хмурится, в глазах вспыхивает знакомый огонёк упрямства.  — Как ты себя выносишь?  — А ты себя? — парирует Джин, и в голосе вдруг прорывается усталость. Не злость. Не раздражение. Просто усталость. От всего этого. От Тэхёна. От себя самого. Между ними повисает тишина, густая, как смог. Потом Тэхён молча выходит из номера. Это и есть ответ.

***

Когда Хосок вновь открывает глаза, мир обрушивается на него всей своей жестокой тяжестью. Нет больше той пустоты, что притупляла боль. Теперь его тело кажется неподъёмным, будто в него засыпали тонны раскалённых камней, и они прожигают плоть изнутри, сковывают каждое движение.  Намджуна рядом нет.  Он даже не ищет его взглядом, не ждёт помощи. Потому что память возвращается — обрывками, но такими чёткими, что картина складывается мгновенно.  Выстрелы. Глухие, рвущие барабанные перепонки. Нечеловеческие крики, полные ужаса и ярости. Ван Хонг, вцепившийся в его горло. Его глаза, полные безумия. А потом внезапная тишина. Как будто кто-то вырвал звук из мира. Дон. Его голос, который просил остановиться. Его руки, крепко сжимающие гранату. Его взгляд, полный решимости. И клинок. Быстрый, как молния. Он рассёк воздух и вонзился в Дона. Хосок видит это снова, как в замедленной съёмке. Кровь, алые брызги, искажённое от боли лицо друга. Он задыхается. Дыхание сбивается, лёгкие горят, как будто в них насыпали битого стекла. Пальцы впиваются в одеяло, рвут ткань, но он не чувствует этого. Только боль. Только этот проклятый момент, который не вычеркнуть из памяти.  Хосок вспоминает, как полз на коленях к Дону. Свои собственные руки в его крови. Тёплой, живой.  «Держись…» — свой хрип, едва различимый сквозь шум в ушах.  Но Дон не ответил. Он лежал с закрытыми глазами, бледный, как мрамор. Только пальцы всё ещё сжимали гранату, будто даже при смерти он был готов защитить их. Хосок тряс его, бил кулаками в грудь, кричал, но в ответ — тишина. Глухая, беспощадная, как пустота в гробу.  Чьи-то руки схватили его, тянули назад, но он рвался вперёд. Орал, хотя голос уже был сорван, и звук выходил хриплым шёпотом, полным такого отчаяния, что даже стены, казалось, содрогнулись. «Нет… Нет, нет, нет…»  Это не должно было случиться. Только не с ним. Не с Доном. Не с единственным человеком, который шёл с ним в ад и обратно.  Хосок срывает с пальца пульсометр, вырывает иглы из кожи, не чувствуя боли. Горячая кровь течёт по руке, но он даже не смотрит. Он сжимает голову руками, впивается пальцами в волосы, будто пытается вырвать воспоминания вместе с прядями.  Бьёт себя по лицу. По вискам. Снова и снова.  Беззвучный крик разрывает его изнутри. Рот открыт, но звука нет — только тишина, только эта проклятая, немая агония. Он хочет стереть всё. Казино «Палм-Бич». Лондон. Ван Хонга. Собственную глупость, что привела их туда.  Они вошли в ад вдвоём. Но остался только он. Один. С пустотой вместо сердца. С кровью на руках.  И с мыслью, что теперь ад — это он сам.