remember me

Тихое шипение бекона на сковороде нарушает напряжённую тишину во всём доме. Дон аккуратно выкладывает на тарелку два ломтика хрустящего бекона с золотистой корочкой, от которой ещё тянется тонкий дымок. Рядом ложатся жареные яйца. Чайник на плите с писком выпускает клубы пара, которые медленно ползут к потолку, растворяясь в утренней прохладе. Он бросает в кружку два кубика сахара и заливает кипятком. Завтрак для сына сутенёра готов.  Эммет проснулся рано — с диким криком, от которого содрогнулись стены. Опять. Хосок уже хватался за ствол, глаза горели холодной яростью. Он был готов с наслаждением всадить пулю в лоб этому мальчишке, чтобы выместить весь свой гнев на Вана, Луи… за всех ублюдков. Дону снова пришлось его останавливать. Он ещё не знает, что Чонгук отправил Джина спрятать Тэхёна, а сам готовится к встрече с наёмником. Но правду скрывать вечно нельзя. Возможно, стоит рассказать об этом в более спокойное время. Дон заходит в спальню, держа поднос. Воздух здесь спёртый, пропитанный потом и страхом. Эммет лежит, отвернувшись к стене, его запястье приковано наручниками к железной спинке кровати. Далеко бы он не убежал. Но Дон не рискует.  — Я отстегну, но ты должен поесть, — голос ровный, но в нём сталь.  Тишина.  — Эммет, тебе нужны силы.  Резкий взмах руки и поднос с грохотом летит на пол. Чай растекается тёмной лужей, яйца шлёпаются в него же. Кружка разбивается с хрустальным звоном. Дон замирает, сжимая кулаки. — Я добр к тебе, потому что жалею, — голос теперь низкий, опасный. — Но ещё одна такая выходка, и я сам прикончу тебя.  — Убей меня! — Эммет резко вскидывается, глаза горят ненавистью. — Лучше смерть, чем быть пленником у такого чудовища!  Дон медленно приподнимает бровь.  — Ты что, сказок перечитал? Умереть легко. А вот выжить… для этого нужно постараться. — Всё равно тот псих меня пристрелит, — Эммет сжимает зубы, голос дрожит.  Дон не может пообещать, что всё будет в порядке. Они все сейчас находятся таком положении, когда каждая минута может стать последней. Не только для Эммета, но и для самого Хосока. — Жизнь — это борьба, — бросает он с грубостью, но без насмешки. Только с тяжестью прожитых лет и десятков таких же перекрёстков. — Если ты будешь сидеть и ждать смерти, значит, ты уже проиграл.  Эммет не отвечает. Его взгляд скользит по стене, будто ища там выход, которого нет. Пальцы судорожно сжимают край одеяла. Дон поднимается и уходит, оставляя за спиной тишину, разбитую кружку и запах остывающего завтрака.  Лондонское солнце струится сквозь окно, золотистыми бликами скользя по полу. Но Хосок не чувствует его тепла. Он неподвижно сидит в кресле, будто вросший в него. В руках стакан с виски — с губительным топливом, но единственным, которое может ненадолго расслабить. Он делает глоток и прикрывает глаза. И сразу перед ними, словно наяву, выплывает лицо Юнги. Его яркая улыбка, от которой в груди сжимается что-то тёплое и колючее одновременно. Хосок не пишет. Не может. Что говорить? Что он здесь, в чужом городе, с руками по локоть в крови и сердцем, закованным в броню? Что каждый его день — это расчёт, угрозы, холодный металл оружия? «Всё хорошо, скоро вернусь» — ложь. А хуже неведения может быть только предательская сладость обмана.  Он сжимает веки, пытаясь подавить внутренний вой. Тоска рвётся из груди, как раненый зверь из капкана. Ему хочется обнять его так крепко, чтобы кости трещали. Зарыться лицом в его шею, вдохнуть знакомый запах дома, безопасности и… чего-то настоящего. Но разве теперь он заслуживает?  Сердце, замурованное в камень, вдруг начинает яростно стучать в рёбра, будто пытаясь проломить эту тюрьму. Хосок ненавидит это. Ненавидит, как это чувство делает его слабым. Как оно размягчает сталь внутри, оставляя уязвимое, дрожащее нутро. Но… Он не может от него избавиться. Не хочет.  Потому что даже внутри чудовища должна оставаться капля света. Хотя бы одна.  Стакан пустой. Последняя капля янтарной жидкости замирает на дне, словно не решаясь исчезнуть. Солнце гаснет за тучами, погружая гостиную в серый, безжизненный полумрак. Хосок остаётся наедине с тяжёлой тишиной и рвущимся наружу сердцем. Но ненадолго.  Дверь с грохотом распахивается. Торопливые шаги эхом отдаются в ушах, вынуждая напрячься. Пальцы впиваются в подлокотники кресла. Из кухни выбегают телохранители, направляя оружие в пустую арку. Дон выходит вперёд, закрывая Хосока, готовый в любую секунду разрядить обойму в незваного гостя.  — Господин Чон! — в гостиную врывается тот водитель, который доставил их сюда. Он замирает на пороге, подняв дрожащие руки. По его лицу стекает алая дорожка крови из рассечённой брови. Дон опускает оружие, остальные следуют его примеру, но напряжение в воздухе не рассеивается. Хосок медленно откидывается в кресле, едва слышно выдохнув, но взгляд остаётся ледяным.  — Юджун, что с тобой случилось? — Дон делает резкий шаг к нему. Но Юджун обходит его, останавливаясь в двух шагах от Хосока. Глаза полны тревоги, а в глубине зрачков тенью залёг животный страх. И это значит только одно — время вышло.  — Говори, — кивает Хосок.  — Ван Хонг ждёт вас… — Юджун склоняет голову, но его руки дрожат так сильно, что он едва сжимает кулаки. — Сейчас.  Дон резко дёргает его за плечо, разворачивая к себе. Голос гремит на весь дом: — Что произошло?! — Среди наших был предатель, — Юджун говорит быстро, но взгляд не отрывается от Хосока, будто ищет в его глазах спасение. — Он выдал им ваше местоположение. Меня выследили, когда отвозил доктора… Они специально оставили меня в живых. Чтобы передать: если Вы не явитесь через час…  Он замолкает, глотнув воздух, и последние слова вырываются шёпотом, но звучат громче любого крика:  — Они придут сюда и убьют всех.  — Чёрт! — Дон резко проводит ладонью по лицу. Пальцы впиваются в собственные волосы, будто желая вырвать их с корнем. Хосок медленно поворачивает голову к окну. За стеклом серый, бездушный Лондон, такой же предательский, как и всё в этом мире. Предательство. Ультиматум. Как банально. Ван действительно не меняется. Но выбор он сделал. И теперь его сын будет умирать у него на глазах медленно и мучительно, с полным осознанием каждого последнего вздоха. — Куда ехать? — голос Хосока ровный, будто стальной клинок, уже занесённый для удара. — Казино «Палм-Бич»... Он поворачивает голову, вскидывая брови. — Он хочет со мной сыграть? — с усмешкой. Дон резко сжимает кулаки: — Это казино в самом центре Лондона! Если что-то пойдёт не так... Нас просто скрутят копы ещё до того, как мы пересечём порог! — Господин Ким... урегулировал вопрос с полицией, — Юджун торопливо поясняет, но его голос предательски дрожит. — Но сейчас... он может не успеть... — В это время казино не работает, — сухо отзывается Хосок. — Это засада. — Что будем делать? — Дон сморит на него так, будто уже готов рвануть в сердце Лондона с голыми руками против огнестрела. Хосок медленно поднимается. Его фигура вырисовывается на фоне серого света, словно тень, материализовавшаяся из тьмы. Лицо бесстрастно, но в глазах буря, готовая смести всё на своём пути. Обратной дороги нет. — Собери людей. Через десять минут выезжаем, — говорит он строго. — Мальчишка едет с нами. Дом мгновенно преображается в военный лагерь. Звуки передёргиваемых затворов, лязг металла, шелест патронов, загружаемых в магазины — каждый звук предвестник грядущего кровопролития. Дон выводит Эммета из спальни, его хватка на плече парня твёрдая, как тиски. Глаза юноши мечутся по комнате, пока не натыкаются на спину Хосока. Губы размыкаются для вопроса, который так и не будет задан. Крепкое сжатие на плече заставляет его поднять взгляд. Дон молча качает головой и выводит на улицу, где уже ждут чёрные внедорожники с работающими двигателями. Когда последние приготовления завершены, Дон возвращается в гостиную. Тишина здесь теперь кажется особенно зловещей. — Обезболивающее ещё нужно? — спрашивает он, переступая порог. Хосок поворачивается, и на его лице появляется безрадостная полуулыбка. — Не нужно. Он делает шаг к выходу, и в этот момент становится видно — стальной человек хромает. Лекарства притупили боль, но не смогли полностью скрыть рану. Дон молча подставляет плечо. Хосок хватается за него, сжимая так сильно, что тот чувствует давление сквозь плотную ткань косухи, вынуждая встретиться с ним взглядом. — Спасибо. Дон отвечает усмешкой: — В Ад и обратно. — И подмигивает. Их руки смыкаются в крепком рукопожатии. В обещании стоять до конца, даже если этот конец — смерть. Они обмениваются последними кивками, словно скрепляя незримый договор кровью, и выходят из временного убежища, оставляя за спиной призрачный комфорт ложной безопасности. Через тридцать минут гробового молчания внедорожники останавливаются у помпезного входа в казино «Палм-Бич». Двое громил в дорогих костюмах стоят у дверей, но Хосок с первого взгляда читает в их глазах животную жестокость. Это не обычные вышибалы. Ван действительно решил устроить кровавую бойню среди бела дня. Такая самоуверенность... Но тем слаще будет ломать её. — Зачем мы здесь? — голос Эммета дрожит, глаза мечутся по мраморному фасаду. — Там твой отец, — Хосок сухо бросает фразу, не удостаивая взглядом. — Вы... отпустите меня? — звучит последняя искра надежды. В ответ тишина. Эммет замечает, как пальцы Дона судорожно сжимают рукоять пистолета, и всё понимает без слов. Бороться теперь бесполезно. Он опускает взгляд на свои дрожащие руки и крепко сжимает веки, не давая слезам отчаяния вырваться наружу. — Выходим. Двери распахиваются с металлическим скрежетом. Они выходят на промозглый лондонский ветер, оружие прикрыто полами пальто, но пальцы уже лежат на спусковых крючках. Хосок идёт впереди. За ним Дон, крепко держащий Эммета, затем остальные тени с каменными лицами. Один из охранников расплывается в едкой ухмылке: — Господин Чон, какая неожиданная честь... Хосок медленно поднимает взгляд. — Ван начал дрессировать своих шакалов? — он говорит почти ласково, но от этого становится только страшнее. — О покойниках плохо не говорят, — охранник обнажает жёлтые зубы. Молниеносное движение. Хосок вцепляется в его голову, одно резкое движение и раздаётся хруст, похожий на ломающиеся ветки. Тело падает к его ногам. Эммет вскрикивает, вцепляясь в спину Дона. Второй охранник рефлекторно тянется к кобуре, но встретив взгляд Хосока, замирает, как кролик перед удавом. — А ты? — Он наклоняет голову, словно рассматривая интересный экспонат. — Хочешь что-то сказать? — Г-господин Ван... ждёт Вас внутри... — Охранник неестественно кланяется, распахивая стеклянную дверь дрожащими руками. Хосок переступает через труп, его тень растягивается, сливаясь с тьмой за порогом. Игра в кошки-мышки окончена. Теперь только кровь. Только смерть. Только финал. Они проходят сквозь мрачный холл, где золотая отделка слепит глаза, а дорогие гобелены на стенах выглядят как насмешка. И вдруг ослепительный свет главного зала, кристальные люстры, сверкающие рулетки, зеркальные полы. Всё кричит о роскоши, но этот блеск фальшивый. По углам расставлены убийцы в безупречных костюмах, их пустые глаза следят за каждым движением, руки скрывают оружие. А в центре этого цирка уродов — главный клоун. Ван Хонг сидит за покерным столом, развалившись на стуле, как император на троне. Толстая сигара в его руках лишь нагоняет дешёвого пафоса. Увидев Хосока, он вскакивает и раскидывает руки в стороны, как будто собирается обнять давнего друга. — Чон Хосок! — голос звенит фальшивой радостью. Взгляд скользит по хромой ноге, губы растягиваются в ухмылке. — Вижу, наши разногласия тебя... изменили. — Отец! — Эммет рвётся вперёд, глаза полны детской надежды. Но Дон железной хваткой оттаскивает его назад, пригвождая к месту взглядом, от которого кровь стынет в жилах. Хонг быстро находит сына, и на мгновение в его взгляде появляется что-то человеческое — тёплое, дрожащее. — Я здесь, сынок, — произносит он мягко, почти по-отечески. Хосок медленно выдыхает, разрывая эту жалкую пародию на семейную идиллию: — Как трогательно... — голос спокойный, но в нём лёд. — Кто бы мог подумать, что даже падаль способна любить. — Мой отец порядочный человек! — выкрикивает Эммет. — Но как жаль, что эта любовь построена на лжи... — Он наклоняет голову, словно размышляя. — Может, наконец, откроешь сыну правду, Ван? Или ты настолько жалок, что даже перед смертью будешь прятаться за фальшивой маской любящего отца? В зале повисает напряжённая тишина. Даже убийцы по углам замирают, словно марионетки с внезапно оборвавшимися нитями. Хонг напрягается, его черты становятся острее от сжатой челюсти. А Эммет... Эммет смотрит на него с детской, слепой верой. В этих широко раскрытых глазах отец не криминальный авторитет, не подонок, запятнавший руки кровью. Нет. Он — благородный бизнесмен, меценат, почти супергерой.  «Ну же, папа... — словно говорят эти глаза. — Скажи, что это всё ложь. Докажи, что он ошибается». — Почему молчишь? — Хосок мягко подталкивает, словно играет с жертвой, прежде чем вонзить клыки.  — Уведи моего сына, — сквозь зубы бросает Хонг, глаза сверкают яростью. — Ему здесь не место.  — Хорошо.  Мгновение, и в руке Хосока появляется пистолет. Металл холодно блестит в свете люстр. Палец ласково проводит по курку, едва не нажимая. Эммет замирает. Выдох застревает в груди. Но он всё ещё смотрит на отца — на его побелевшее лицо, на дрожащие руки.  Щелчки затворов разрывают тишину. Стволы наёмников мгновенно нацеливаются на Хосока. В ответ Дон и его люди поднимают оружие. Зал превращается в пороховую бочку, готовую взорваться от малейшей искры.  — Опусти ствол! — кричит Хонг. — Расскажи правду, — спокойно говорит Хосок. — И, возможно, я передумаю убивать его. — Папа... — губы Эммета дрожат, и это больше чем слово — это последний обломок разбивающегося мира. Детская вера, цепляющаяся за краешек пропасти.  Но Хонг не смотрит на него. Его голова тяжело опущена, будто под грузом всех грехов. Костяшки пальцев белеют от напряжения, хруст суставов едва слышен в мёртвой тишине.  Его трясёт.  Не от страха — от ярости. От ненависти к себе, к Хосоку, к этому миру, который вынуждает его открыть правду. Каким бы монстром он ни был. Сколько бы жизней ни сломал. Сейчас он — просто отец. И у него связаны руки. — Я... — голос рвётся, как гнилая верёвка. — Я лгал тебе, Эмми.  Эммет застывает. Глаза расширяются, зрачки дрожат. Мир рушится в реальном времени.  — Нет! — он выдыхает, голос срывается в протесте. — Он... он просто врёт!  Хонг поднимает глаза. И в них не оправдание, не злоба... а сожаление. Такое горькое и человеческое, что сердце сына буквально рвётся на части.  — У меня нет сети ресторанов... — он говорит медленно, ведь каждое слово ломает не только сына, но и его самого. — Я владею борделями, где молодые девушки продают себя. Это мой бизнес, этими деньгами… я плачу за твою жизнь.  Эммет мотает головой, как будто может отмахнуться от правды. Его дыхание сбивается, губы шевелятся, но никаких слов нет. Только тихий, жуткий стон, как у раненого зверя.  — Браво! — Хосок разрывает тишину. Голос звучит как аплодисменты в пустом театре — громко, торжествующе, но абсолютно пусто. — Наконец-то честность. — Отпусти его... — голос Хонга дрожит, впервые за всю жизнь. — Пожалуйста.  Хосок задумчиво поднимает глаза к сверкающему потолку, где хрустальные подвески люстр мерцают, как слепые свидетели. — Что ж... — он тянет время, наслаждаясь каждым мгновением. — Ты открыл сыну правду, поэтому я… проявлю милосердие. Хонг резко поднимает взгляд. В его глазах дикая, безумная надежда. Последний проблеск света перед вечной тьмой. Хосок улыбается. Выстрел. Эммет вздрагивает, его глаза неестественно расширяются, когда он смотрит на алое пятно, расползающееся по его рубашке. Дон инстинктивно ловит его падающее тело. Ресницы юноши трепещут, как крылья пойманной бабочки. Затем — медленное падение век. Последний выдох. Тишина. — Он не будет мучиться, — констатирует Хосок. — Нет! — Ван Хонг взрывается нечеловеческим воплем. Он бросается вперёд с животной яростью, ногти впиваются в плитку, когда он ползёт к сыну. Слюна и слёзы смешиваются в бессвязном бормотании: — Эмми... Эмми, открой глаза... Папа здесь... Папа рядом... Его пальцы судорожно сжимают уже безжизненную руку, будто пытаясь вдохнуть в неё тепло. Кровь сына окрашивает его ладони. Липкая, тёплая, как в те дни, когда он впервые взял его на руки. Хосок наблюдает. Его глаза — ледяные зеркала, бездонные и пустые, отражающие агонию отца, склонившегося над трупом сына. В уголках губ тень улыбки, не тронутая ни раскаянием, ни сожалением. Только холодное удовлетворение.  Время застывает. Казино «Палм-Бич» превратилось в зал суда, где и свои, и чужие замерли, оцепенев перед этим святотатством. Никто не шевелится. Никто не дышит. Пальцы на спусковых крючках дрожат, но не решаются нажать.  Ребёнок не должен платить за грехи отца, как и младший брат за грехи старшего. Но оба палача нарушили этот закон.  — Чон Хосок… — Хонг сквозь зубы выдавливает его имя, словно выплевывая яд. — Ты заплатишь за это… своей жизнью.  Он медленно поднимается с колен. На руках кровь сына. На лице слёзы. В глазах безумие. — Никто не выйдет отсюда живым! Его крик — это не голос человека. Это вой зверя, потерявшего последнее.  Оглушительная очередь выстрелов разрывает тишину. Пули вгрызаются в плоть, сшибают людей с ног, кровь брызжет на зеркальные стены, на позолоту, на хрустальные люстры.  А потом Хонг бросается на Хосока. Как медведь, подстреленный, но не сломленный. Он валит его на пол, пальцы впиваются в горло, сжимают, душат. Глаза Хосока расширяются. Не от страха, нет. От удивления. Он не ожидал, что в этом человеке осталось столько ярости.  И теперь эта ярость пытается вырвать из него жизнь. В глазах темнеет. Воздух обжигает лёгкие, но не наполняет их. Сознание расплывается. Но вдруг он замечает размытый кровавый силуэт. Дон врывается в поле зрения, отшвыривает Хонга в сторону, как тряпичную куклу.  — Вставай! — орёт он. Руки хватают Хосока за плечи, трясут. — Не смей отключаться, чёрт возьми! Но сознание ускользает. Хосок пытается вдохнуть, но не может.  Или… не хочет?  Хонг не сдаётся. Он бросается на Дона, цепляется за его волосы, тянет назад, рычит, как бешеный пёс. Дон хватает его за пиджак, перекидывает через себя и прижимает к полу. Дрожащая рука нащупывает пистолет и прижимает его ко лбу сутенёра. — Стой! — кто-то кричит сзади.  И мир замирает. Все оборачиваются на убийцу с гранатой в руке. Дон застывает. Глаза расширяются. Сердце пропускает удар. Значит… такую цену им всем придётся заплатить? Хонг начинает смеяться, хрипло, безудержно. Как сумасшедший. Он даже не пытается встать. Окровавленные ладони прижимаются к лицу, но он хохочет, как будто это самый смешной момент в его жизни. — Я же сказал… — он давится смехом, голос рвётся. — Никто не выйдет живым!  — Опусти её! — Дон кричит, но уже без прежней уверенности. Голос теперь хриплый, почти надломленный. — Всё кончено! Брось эту чёртову штуку!  На лице убийцы мелькает тень сомнения. Может быть, страх, может, последний проблеск разума. Но хриплый голос Хонга разрывает эту слабую надежду:  — Срывай чеку.  — Ты всё равно сдохнешь первым, — Хосок хрипит, его пальцы слабеют, но курок уже нажат.  Выстрел. Пуля вонзается в висок Хонга, разбрызгивая мозги по зеркальным стенам. Его тело успевает лишь дёрнуться, а затем застывает. Следом раздаётся второй выстрел. Юджон стреляет в убийцу, держащего гранату, и падает рядом, сражённый чьей-то пулей. Граната вываливается из мёртвой хватки, катится по полу, зловеще позванивая.  И тут другой убийца бросается к ней.  Дон вскакивает, как сорвавшись с цепей. Хватает того за горло и с размаху бьёт головой об пол. В чужих глазах стеклянный блеск. Ещё один рывок — шея ломается, тело обмякает. Граната в его руке. Он поднимает её, поворачивается к выжившим. Они замирают с расширенными глазами, не дышат. — Уходите, — он говорит тихо, но так, что слышно каждое слово. — Валите отсюда к чёртовой матери. Если хотите жить.  Палец цепляет кольцо.  — Она осколочная. Смертельный радиус двадцать метров. Осколки долетают до двухсот. Хотите испытать удачу?  Они отступают. Оружие падает на пол. Шаг назад. Ещё один.  Дон выдыхает. Медленно опускает руку. Но вдруг тело пронзает острая боль. Он смотрит вниз. Клинок торчит из его живота. Алый, блестящий.  Мир перед глазами погружается во тьму. Но перед этим он успевает заметить еле живого Хосока, который тянет к нему руку и что-то кричит.

Здесь нет победителей — только те, кто ещё не понял, что уже мёртв.