remember me

— Я сегодня пробежал целых тридцать кругов, — в трубке раздаётся не голос, а сплошное, душераздирающее стенание, полное самого настоящего отчаяния. — У меня ноги до сих пор трясутся. Я чувствую каждую мышцу, а они все кричат на меня хором! Юнги усмехается, одним ловким движением зажимая телефон плечом, чтобы освободить руки для упрямых шнурков. В его улыбке лёгкая усталость, но больше — тёплая, почти братская нежность. — Тренер назвал это проверкой на выносливость, — продолжает Чимин с нотками трагического пафоса. — Но я думаю, это была завуалированная попытка меня тихо и мучительно убить. Прямо на беговой дорожке. Это же нарушение прав человека! — Да ладно тебе, — мягко, с лёгкой усмешкой бормочет Юнги, наконец-то справившись со шнурками. — Перестань драматизировать. Хорошая физическая подготовка ещё никому не навредила. Ты же сам этого хотел. — Хотел, да не такого! — ноет тот. — Почему я не пошёл учиться на айтишника? Сидел бы себе в тёплом офисе, пил кофе с печеньками и кодил что-нибудь эдакое. А тут… тридцать кругов! Это же бесчеловечно! Пока Чимин продолжает своё самобичевание, размазывая слёзы по щекам где-то на другом конце города, Юнги с нежностью качает головой и закатывает глаза к потолку, на котором играют солнечные зайчики. Эта картина такая мирная и далёкая от той суеты, что царит в голосе его друга. Всего несколько месяцев назад Чимин был просто выпускником, стоящим на распутье. А теперь полноценный, хоть и ноющий, студент полицейской академии. Его тёмная история с наркотиками завершилась на удивление благополучно. Как такового громкого суда не было — обошлось тихим слушанием. Выписали штраф за взлом и всё. Прокурор Чон неожиданно позаботилась о том, чтобы на Ройса повесили ещё и давление, и принуждение несовершеннолетнего Чимина к участию в криминальных делах. В итоге к сроку мерзавца добавили ещё год, что не могло не радовать. А сам Чимин, окрылённый справедливостью и желанием защищать, внезапно твёрдо решил стать полицейским, чтобы отлавливать таких же паразитов, как Ройс. Юнги, безусловно, с радостью поддержал его. Но теперь вот приходится регулярно выслушивать подробные отчёты обо всех мыслимых и немыслимых трудностях во время обучения, начиная от сложностей с законом и заканчивая жестокостью физрука. — Облачко, ты со всем справишься, — прерывает его на полуслове Юнги, в его голосе звучат твёрдые, ободряющие нотки. — Я в тебя верю. В тебе есть стальной стержень, просто ты сам его иногда не замечаешь. На том конце провода на секунду наступает тишина, а затем слышится сдавленный, но уже гораздо более бодрый вздох. — Спасибо, Юнги! Честно, без тебя я бы, наверное, сбежал с этих курсов после первого дня. — Взаимно. Но мне уже пора идти, поэтому давай созвонимся позже? — Хорошо-хорошо! Удачи! — чирикает Чимин и отключается. Юнги убирает телефон в задний карман джинсов, чувствуя, как прохладный металл корпуса отдаёт холодком через тонкую ткань. Он тянется к шкафу, достаёт тёмно-синюю ветровку и натягивает её, аккуратно поправляя капюшон надетой под низ серой худи. Теперь он полностью готов к выходу. Предвкушение сладкой тяжестью сжимает грудь. Спускаясь по лестнице, он слышит низкое, бархатное урчание знакомого мотора. Сердце ёкает, ускоряя свой ритм. На улице, окрашенной в золотистые оттенки осени, ожидает серебряный «Aston Martin DB11». Тот самый, который Хосок купил для него в подарок и где произошёл их первый поцелуй. С водительской стороны выходит сам виновник его учащённого пульса. Хосок, одетый в идеально сидящее чёрное пальто, с безупречной укладкой, от которой даже осенний ветерок, кажется, стесняется отклониться. Его лицо озаряет самая обворожительная, немного хитрая улыбка, а тёплый, нежный взгляд, полный безграничной любви и ласки, буквально заставляет Юнги таять изнутри. Он не сдерживает лёгкий, счастливый вздох и почти побежит к нему навстречу, шурша опавшими листьями под подошвами кроссовок. — Господин Чон, Вы снова покорили моё сердце, — шепчет он, проводя прохладными пальцами по гладкой щеке Хосока. Тот притворно удивлённо приподнимает брови, и в его глазах вспыхивают весёлые искорки, словно две звезды, загоревшиеся в бархатной ночи. Осенний ветерок играет с выбившейся прядью из безупречной укладки. — Правда? — лукаво спрашивает Хосок, прежде чем крепко прижать к себе своего ангела. — Правда, — кивает Юнги. — Теперь несёте ответственность за него. — Это очень серьёзное заявление. Юнги мягко улыбается, когда оставляет лёгкий, почти невесомый поцелуй на губах Хосока, чувствуя горький привкус табачной горчинки, смешанный со сладковатым ароматом дорогого парфюма. Он знает, что доверил своё сердце тому человеку. И не беспокоится за его сохранность и безопасность. — Ты уже выбрал место для нашего первого свидания? — спрашивает Хосок, нежно переплетая их пальцы. — Да. — Прекрасно. Хосок отдаёт ключи от автомобиля и открывает дверь с водительской стороны, элегантно предлагая занять место с таким видом, будто это не автомобиль, а королевский трон. Юнги с гордой, немного смущённой улыбкой залазит в салон. С лаской проводит ладонями по прохладной, идеально отполированной поверхности кожаного руля. Раньше он был готов прибить Хосока за такой подарок, но не теперь, когда каждый сантиметр этой машины напоминает об их первом поцелуе. Хотя он всё ещё считает, что такие дорогие подарки ему ни к чему. Но кто его спрашивает? Иногда можно позволить себе немного роскоши, особенно если она пахнет любимым человеком. — Расскажешь, куда едем? — интересуется Хосок, пристёгивая ремень безопасности. — Не-а, сам увидишь. Юнги поворачивает ключ зажигания, и двигатель оживает с низким, бархатным урчанием, которое отдаётся приятной вибрацией в теле. Автомобиль плавно трогается с места, и на его губах играет хитрая, довольная ухмылка. Наверняка Хосок думает, что он выберет какой-нибудь дорогущий ресторан с хрустальными люстрами и официантами в смокингах. Но Юнги не из тех, кто привык к дорогой роскоши и космическим ценам за обычный салат. Хоть Хосок может оплатить всё, что он захочет, даже луну с неба, если та будет в меню. Но чужие деньги, даже любимого человека, тоже нужно экономить. Ведь настоящее счастье не в ценнике, а в моменте. Поэтому они приезжают в «Пылающий дракон» — небольшой, но уютный китайский ресторанчик, откуда они уже заказывали еду. Яркая неоновая вывеска мигает красными и золотыми огнями, отражаясь в лужах на асфальте. Хосок тогда с трудом смог доесть их острую лапшу, запивая ледяным пивом и делая такие глаза, будто он только что проглотил раскалённый уголь. Нет, Юнги не собирается издеваться над своим любимым, заставляя его снова проходить через гастрономический ад. В этом ресторанчике есть и другие, более мягкие, но не менее вкусные блюда. Просто… это его любимое заведение, место, где он чувствует себя собой. — Это… неожиданно, — отзывается Хосок, читая название заведения, и на его лице застывает смесь ужаса и любопытства. О нет, он не забыл, как горел его рот от остроты той лапши, а язык на несколько минут потерял всякую чувствительность, кроме жгучего огня. — Ещё скажи, что ты не в восторге, — парирует Юнги, его глаза сужаются в две хитрющие щёлочки. Он выходит на улицу, с наслаждением вдыхая пряный воздух, доносящийся из ресторана. — В восторге? От места, где мои вкусовые рецепторы подверглись химической атаке? — Хосок закрывает дверцу с усмешкой. — Я в шоке. В самом лучшем смысле этого слова. — Не драматизируй, — смеётся Юнги, втягивая его за собой в заведение. — Закажем тебе утку по-пекински, а не адское пюре. Хотя твоё лицо в тот раз было бесценным. Внутри шумно, уютно и до одури знакомо. Красные фонарики бросают тёплый свет на стены, украшенные вышитыми шёлком драконами. Пожилая хозяйка, узнав Юнги, широко улыбается и что-то быстро и радостно говорит по-китайски, делая одобрительный жест в сторону улыбающегося Хосока. Их усаживают за маленький столик у окна. Хосок откидывается на спинку стула. Тёплым, мягким взглядом наблюдает, как ловкие пальцы Юнги с почти танцующей грацией управляются с округлым фарфоровым чайником. Стройная струйка ароматного зелёного чая, издающая лёгкий пар, наполняет крошечные пиалы без единой капли мимо. — Знаешь, — произносит он, — я обедал в местах с тремя мишленовскими звёздами. Но ни в одном из них не было и половины того уюта, как здесь. — Потому что там нет меня, — бурчит Юнги и подаёт ему пиалу. Кончики его ушей медленно розовеют. И затем, уже тише добавляет: — И... наверное, нет такого чая. Он здесь особенный. Хосок принимает чашу, и его пальцы — тёплые, уверенные — ненадолго смыкаются вокруг пальцев Юнги, прохладных от чайника. Мимолётное прикосновение, но в нём целая вселенная. В его глазах отражается свет красных бумажных фонариков, висящих над столиком. — Правда, — тихо соглашается он, его голос звучит как шёпот, предназначенный только для двоих, заглушаемый общим гомоном зала. — Ничего этого там нет. И когда официант с почтительным кивком ставит на стол блюдо с хрустящей, золотистой уткой, от которой поднимается соблазнительный пар, с тонкими, почти прозрачными блинчиками и яркой зелёной нарезкой лука, Хосок понимает, что это не просто ужин. Это что-то гораздо большее. Это вкус настоящей жизни — немного неидеальной, острой, шумной, наполненной простыми радостями и бесконечно прекрасной в своей подлинности. И он готов пробовать этот вкус снова и снова, пока хватит дыхания в груди. С одним единственным, самым важным условием: если рядом будет сидеть он, его ангел, с капелькой соя на губе и смеющимися глазами, готовый в любой момент протянуть ему салфетку или украсть самый лакомый кусочек.

***

Чонгук объездил уже пять магазинов обоев в поисках того самого, идеального лазурного цвета. Его джинсы в мелкой пыли с какого-то склада, а в волосах застрял крошечный клочок бумаги от образца. Месяц назад они с Тэхёном, в приступе внезапного вдохновения, затеяли ремонт. Смотреть на ободранный угол в гостиной больше не было сил. Новый диван, мягкий и цвета тёмного шоколада, уже заказали и ждали доставки. А вот обои... Обои нужны были именно лазурные. Потому что они, как с непоколебимой уверенностью заявил Тэхён, будут «выигрышно подчёркивать фактуру и создавать гармоничный контраст» с этим самым диваном. И вот, Чонгук в шестом по счёту магазине, стоя у бесконечной стойки с веерами образцов, мучает молодого консультанта, который, кажется, уже сам мечтает стать этим лазурным цветом и сбежать на небеса. — Господин, — продавец с тоской в глазах проводит рукой по стопке каталогов, — я, кажется, уже показал Вам все возможные варианты лазурного цвета. От «морской волны» до «небесной лазури». Может, рассмотрите бирюзовый? Или аквамарин? — его голос звучит, как у человека, который уже второй час пытается объяснить, что розовых слонов не существует. Чонгук, с лицом, выражавшим глубокую экзистенциальную усталость, похожую на ту, что бывает после прочтения Канта, тянется за очередным образцом. — А я, — его голос глух и полон страдания, — уже посмотрел все возможные и невозможные варианты. Этот слишком светлый и кричащий, тот — с мерзким зеленоватым подтоном, а вон тот, — он тычет пальцем в безобидный голубой оттенок, — вообще больше на больничную спецодежду смахивает. Он закрывает глаза, пытаясь представить этот цвет на стене их гостиной, и вздрагивает. Консультант, кажется, на грани того, чтобы предложить ему просто купить синюю краску и белила и смешать всё самому. — Почему именно лазурные? — спрашивает он с искренним, почти философским интересом к корням этой одержимости. Чонгук на мгновение замирает, взгляд его становится отрешённым, словно он услышал голос свыше. Он медленно поворачивается к консультанту, на его усталом лице появляется тень умиротворения. — Они красивые, — произносит он с непоколебимой серьёзностью, дословно цитируя Тэхёна. Консультант замирает на мгновение, поражённый такой исчерпывающей и в то же время абсолютно бесполезной аргументацией. Он беспомощно проводит рукой по лицу. — Понимаете, господин, — снова начинает он, пытаясь найти новый подход, — цвета — это ведь не просто пигменты. Они зависят от освещения, от фактуры, от соседства с другими оттенками. Может, вам стоит вызвать нашего дизайнера на дом? Чонгук тяжело вздыхает, перебирая в руках очередной веер образцов. Бумажные полоски шелестят, словно насмехаясь над его тщетными попытками. — Диван привезут только через неделю, — бормочет он. — А Тэ... мой партнёр сказал, что я должен справиться с этим сам. Говорит, что у меня «чуйка» эти вещи. Чонгук скептически хмыкает, осознавая всю абсурдность ситуации. Внезапно взгляд падает на небольшой, почти незаметный образец в самом углу стойки. В тоже время он чувствует, как внутри что-то ёкает. Он отодвигает более яркие и кричащие варианты и тыкает в него. — Этот, — твёрдо заявляет он. — Покажите мне этот. Консультант с облегчением вздыхает и спешит извлечь папку с полным каталогом этой серии. — Ах, «Лазуритовая глубина»! Отличный выбор, господин. Это премиальная линейка с шёлковым эффектом. При разном освещении она даёт интересные переливы — от нежного небесного до почти сапфирового вечером. Чонгук прищуривается, поднося образец к свету. Он представляет, как этот цвет будет выглядеть в их гостиной, когда утром в окна будет бить солнце, и как он преобразится при мягком вечернем свете настольной лампы. Он представляет Тэхёна, который будет лежать на том самом шоколадном диване с книгой в руках, и как этот самый лазурный будет оттенять его улыбку. — Да, — шепчет он, и на его лице наконец-то появляется улыбка. — Это именно то. Мне нужно пять рулонов. Пока консультант спешит оформить заказ, с облегчением напевая под нос, Чонгук достаёт телефон и фотографирует образец, отправляя его Тэхёну: Jungkook: Нашёл твой лазурный. Готовь кисти, художник. Ответ приходит мгновенно: Taehyung: Я же говорил, что у тебя хороший вкус! Возвращайся скорее. Чонгук тихо хмыкает, проводя рукой по взъерошенным от бесконечного листания каталогов волосам (он постригся). Тут скорее дело не во вкусе, а в его поистине титанической выдержке. Если бы его взгляд случайно не выхватил из пестроты этот единственный, скромный образец «лазурной глубины», он бы точно вернулся ни с чем, с пустыми руками и поникшей душой. Расплатившись за заветные рулоны, он выходит на свежий воздух и облегчённо выдыхает, выпуская вместе с воздухом месячное напряжение. С ним покончено. Больше никаких магазинов, никакого ремонта. На дорогу домой уходит двадцать минут, в течение которых он то и дело бросает взгляд на бесценный груз на соседнем сиденье, словно проверяя, на месте ли он. Схватив в охапку злополучные, но такие долгожданные рулоны, он поднимается на лифте, и дверь в квартиру открывается с тихим щелчком. Бам в ту же минуту с громким топотом когтей несётся к нему по паркету, запрокидывая мощные лапы на плечи и оглушительно лая от восторга. Чонгук инстинктивно крепче прижимает к груди обои, стараясь не свалиться под напором сорокакилограммового добермана. — Спокойно, малыш, — смеётся он, пытаясь устоять на ногах. Бам продолжает радостно лаять, виляя хвостом, в то время как подросший Сюрприз, рыжий и величественный, сидит у дверей в гостиной и лишь лениво, с королевским снисхождением, наблюдает за этой суетой. Он с лаской и мурлыканьем встречает только Тэхёна, а с Чонгуком у них давно сложились отношения лёгкого соперничества. Этот кошак в последнее время взял в привычку ложиться ровно между ними на кровати, не позволяя ему обнять Тэхёна. А если Чонгук пытался его осторожно отодвинуть — в ответ раздавалось грозное шипение. Вот такая ревнивая заноза. Как только его внимание переключается на обстановку квартиры, Чонгук чувствует, как его обволакивает сладкий, томный запах ванили и кисло-сладкий аромат вишни. А ещё — сухой жар, доносящийся со стороны кухни, как будто от раскалённой духовки. Его сердце вдруг начинает биться часто-часто, предательски замирая в груди, когда в голову стреляет неожиданная, почти невозможная догадка. Он бросает обои в прихожей и, скинув ботинки, вбегает на кухню. Тэхён стоит у стола, с тёмной хлопковой повязкой на лбу, с которой мило спадают тёмные волнистые пряди. Он с сосредоточенным видом, ловкими движениями аккуратно выкладывает на пергамент те самые, узнаваемые с первого взгляда конвертики с вишнёвой начинкой. На его губах играет лёгкая улыбка, а из небольшой колонки в углу тихо льётся знакомая мелодия. Они слушали эту песню во время той самой ночной поездки в Пхохан. — Это… — вырывается у Чонгука сдавленный шёпот. — Я вспомнил бабушкин рецепт, — не отрываясь от своего занятия, отзывается Тэхён. После долгих месяцев лечения и изнурительной психотерапии к нему постепенно, капля за каплей, начали возвращаться воспоминания. Сначала обрывками, смутными и бессвязными, но со временем они стали складываться в полноценные, яркие фрагменты прошлого, как кусочки разбитого зеркала. Тэхён по крупицам возвращает себе того прошлого себя, и улыбка на его лице появляется всё чаще и становится всё увереннее. — Попробуешь? — Тэхён поднимает взгляд, в его тёмных глазах отражается золотой свет заката, льющийся из окна, и тихая радость. Чонгук молча подходит к столешнице, засыпанной мукой, берёт один ещё тёплый конвертик и откусывает. Хрустящее слоёное тесто тает во рту, а мягкая сладость ванили с яркой, живой вишнёвой кислинкой заставляет его непроизвольно прикрыть глаза, полностью отдавшись божественному, забытому вкусу. На мгновение перед ним всплывает картина: они с Тэхёном на этой же кухне, и у него ничего не получается — тесто рвётся, вишнёвый сок течёт по пальцам. Но Тэхён, смеясь, съедает все его корявые, неказистые творения, клянясь, что они самые вкусные на свете. — Ну как? — в голосе Тэхёна звучит лёгкое беспокойство, смешанное с надеждой. Чонгук открывает глаза. В горле стоит ком, и он не может вымолвить ни слова, только кивает, делая ещё один большой укус. Это не просто вкус. Это вкус их прошлого, их общего счастья, которое он боялся потерять навсегда. Он подходит ближе, обнимает Тэхёна за талию, прижимаясь лбом к его виску. Повязка на лбу немного сдвигается, и волнистые пряди падают на его собственное лицо. — Они идеальны, — наконец выдыхает Чонгук. Тэхён расслабляется в его объятиях, руки, испачканные мукой, осторожно ложатся на спину Чонгука. — Я помню... — тихо говорит он, — как ты предложил испечь конвертики вместо свадебного торта. Чонгук замирает, сердце пропускает удар, замирая в груди на мгновение, будто пытаясь осознать вес этих слов. Он слегка отстраняется, чтобы заглянуть в тёмный омут глаз Тэхёна, утопая в их безмерной, бездонной глубине, в которой отражается и его собственное потрясение, и безграничная нежность. Его ладонь аккуратно ложится на тёплую, чуть запорошенную мукой щеку Тэхёна. Большой палец нежно проводит по высокой скуле, и затем его губы сами находят его, увлекая в медленный, сладкий, ванильно-вишнёвый поцелуй, в котором чувствуется вкус драгоценных воспоминаний и чего-то бесконечно родного. В этот момент Сюрприз, которому явно не нравится, что его любимый хозяин не обращает на него внимания, начинает тереться о ноги Тэхёна, громко мурлыча. Бам, услышав шум и почуяв, что происходит что-то интересное без его участия, тоже с громким топотом прибегает на кухню и тычет носом в ногу Чонгука, требуя своей доли внимания и издавая короткий, обиженный вздох. — Какие неугомонные, — усмехается Тэхён, нехотя разрывая поцелуй, но не отпуская Чонгука, лишь ослабив объятия. Его глаза смеются, глядя на двух питомцев, разрушивших момент тишины. — Кажется, они требуют свою долю внимания. Чонгук смеётся, легко и беззаботно, и этот звук наполняет кухню особым теплом. Он наклоняется, чтобы почесать Бама за ухом, в то время как Сюрприз, наконец, добившись своего, мурлычет у ног Тэхёна, как маленький моторчик. И вот они стоят вдвоём — вернее, вчетвером — на кухне, залитой золотым вечерним светом, который окрашивает всё в тёплые медовые оттенки. В воздухе витают сладкие запахи ванили, терпкой вишни и чего-то неуловимо домашнего, уютного — самого настоящего счастья, такого хрупкого на вид и такого прочного внутри. Чонгук смотрит на Тэхёна, на его довольное, сияющее лицо, на умелые руки, которые снова помнят бабушкины рецепты, и понимает: это и есть тот самый лазурный цвет в их жизни. Яркий, глубокий и бесконечно прекрасный.