remember me

От новости о возвращении Хосока Юнги готов взорваться от радости или разрыдаться от неверия. Он нервно тыкает в экран телефона, будто от силы нажатия зависит скорость ответа. В глубине души ещё сидят сомнения. Их подкармливает тот леденящий разговор с Чонгуком, когда тот сказал готовиться к худшему. Но что есть худшее? Именно сейчас. Странные, местами бессвязные сообщения Чонгука можно расценить либо как пьяный бред, либо как хороший знак. Почему Хосок сам не связался с ним? Юнги не стал бы кричать или сыпать обвинениями. Он давно решил про себя, что главное — это целый и невредимый Хосок. Неважно, почему тот не звонил все эти долгие дни. Неважно даже то, что он извёл себя переживаниями от неизвестности. Да, это больно. Но эта боль ничто по сравнению с возможностью, наконец, увидеть его. Телефон жужжит в руке, заставляя сердце ёкнуть. На экране всплывает новое сообщение: Jungkook: Будь готов через тридцать минут. Юнги оставляет его без ответа. Он тут же вскакивает с дивана, почти спотыкаясь о собственные ноги в спешке, и бросается в комнату переодеваться. Тридцать минут по сравнению с тем, сколько он уже ждал, сущий пустяк. Дрожащими руками он натягивает облегающие чёрные джинсы и просторную белую футболку, которая пахнет свежестью. Перед зеркалом он задерживается дольше обычного, пытаясь пригладить непослушные пряди волос, торчащие в разные стороны. Обычно он не заморачивается над своей «домашней» внешностью, но сейчас — исключение. Оставшееся время Юнги проводит, сидя на краешке дивана, нервно подрагивая ногой. Каждая минута тянется мучительно долго. Он грызёт губу, полностью сосредоточившись на отсчёте заветных минут. И вот, наконец, телефон снова оживает: Jungkook: Жду у подъезда. Юнги вылетает из квартиры, как ураган. Мчится по лестнице вниз, спрыгивая с последних двух ступенек, и чуть не падает, но ловко удерживает равновесие. Сердце бешено колотится в груди, но это даже приятно. Будто подтверждение, что он жив, что всё это не сон. На улице его встречает прохладный ветер, но он его почти не замечает. Вприпрыжку он подбегает к серебристому «астон мартину» и запрыгивает внутрь, автоматически пристёгивая ремень безопасности. — Поехали, — выдыхает он с нетерпением. Чонгук смотрит на него с ухмылкой довольного кота, облокотившись о руль одной рукой. Такого Юнги он ещё не видел. Тот буквально светится изнутри, будто вот-вот взлетит, и никакой ремень безопасности не удержит. В его глазах целый фейерверк эмоций, но привычное недовольное выражение лица всё портит. — Мы ещё кого-то ждём? — бросает Юнги, нетерпеливо постукивая пальцами по дверце. — Я чувствую себя Амуром, который воссоединяет двух влюблённых, — с пафосом заявляет Чонгук. — Какой кошмар, — Юнги закатывает глаза и качает головой. Такого абсурда он ещё не слышал. — Ты только не зазнавайся. Чонгук усмехается и плавно выезжает с парковки на трассу. Солнце слепит глаза, отражаясь в лобовом стекле. — Надо купить себе лук и стрелы, — мечтательно говорит он. — И памперс, — тут же парирует Юнги, скрестив руки на груди. Чонгук бросает на него недоумённый взгляд, на что получает насмешливый ответ: — На картинках Амур обычно в памперсе, с маленькими крыльями, колчаном со стрелами с сердечками на наконечниках и луком. — Я другой Амур, — с достоинством заявляет он. Солнечный луч, пробивающийся сквозь лобовое стекло, на мгновение освещает профиль Чонгука, создавая иллюзию настоящего божественного сияния. Он крепче сжимает руль, когда автомобиль плавно вписывается в поворот. Юнги прыскает со смеху. Эти шутки, такие глупые и нелепые, помогают ему слегка расслабиться. Если Чонгук в таком беззаботном настроении, значит, всё действительно хорошо. Не стоит понапрасну изводить себя тревожными мыслями. — С ним всё хорошо? — всё же вырывается у него вопрос, как только смех стихает. — Да, — кивает Чонгук, намеренно избегая лишних подробностей. Он не станет нагнетать обстановку своими подозрениями. — Ты сам скоро убедишься. Только постарайся не наседать с вопросами. — Я не собирался, — бурчит Юнги, отворачиваясь к окну. — Вот и славненько. Оставшуюся дорогу они едут в молчании, слушая по радио популярные треки недели. Юнги прикрывает глаза, позволяя музыке заполнить тишину между ними. Постепенно городские пейзажи за окном сменяются зелёными лесом, а за следующим поворотом неожиданно вырастают массивные золотистые ворота. Они плавно раскрываются перед ними, словно приветствуя долгожданных гостей, пропуская на залитый солнцем двор. Юнги медлит, прежде чем выйти. Он смотрит на этот роскошный загородный дом с немым восхищением, отмечая, как солнечные блики играют на белоснежных колоннах фасада. Он помнит, как Чонгук рассказывал о нём. Этот дом принадлежит их матери. Теперь, судя по всему, служит тихим убежищем от городского хаоса. Ему нравится эта атмосфера уединённого покоя. — Ты идёшь? — бросает Чонгук, смотря на него через открытую дверь со своей стороны. — Да… — выдыхает Юнги, наконец, освобождаясь от ремня. В просторной гостиной их встречает дворецкий. При виде Чонгука его обычно невозмутимое лицо слегка меняется, взгляд становится менее острым. После того неудачного побега они так и не смогли найти общий язык. Чонгук ничего в его адрес не говорит и не упрекает, но сам дворецкий явно чувствует непомерную вину. — Здравствуйте, — Юнги от растерянности дважды кланяется ему, чувствуя, как горячая волна стыда заливает его щёки. — Не стоит, господин, — с вежливой, но отстранённой улыбкой обращается дворецкий. Юнги впадает в ступор. Он ещё ни разу не был в домах с прислугой, и она никогда не называла его «господином». Чонгук приводит его в чувства, дружески похлопывая по плечу. Его прикосновение твёрдое и ободряющее. — Ты теперь часть семьи, так что привыкай, — усмехается он и добавляет с нажимом, подчёркивая каждое слово: — господин Мин. — Я… часть семьи? — Юнги хлопает глазами. Он не совсем понимает, как должен реагировать на это заявление. — Ну да, — невозмутимо подтверждает Чонгук, словно говорит о чём-то само собой разумеющемся. Затем с задумчивым видом он поворачивается к дворецкому, губы складываются в игривую ухмылку: — Кем он теперь мне приходится? Зятем? — Свояком, — с лёгким замешательством отвечает тот. — О, как получается, — удовлетворённо кивает Чонгук. Пока они это обсуждают, Юнги медленно заливается краской. Яркий румянец распространяется от щёк до самых мочек ушей. Для него подобное открытое признание его отношений с Хосоком со стороны Чонгука кажется странным и неожиданным. Он привык, что их связь всегда была покрыта завесой тайны. Но теперь, кажется, пришло время избавляться от этой привычки. — А где Хосок? — тихо произносит он, стараясь скрыть дрожь в голосе. — Господин Чон отдыхает в саду, — оповещает дворецкий, делая элегантный жест в сторону стеклянных дверей, ведущих в сад. — Пошли туда! — торжественно заявляет Чонгук, энергично разворачивая Юнги за плечи в нужном направлении. В его глазах искрится неподдельное веселье. — Молодой господин, думаю, Вам лучше остаться, — мягко, но настойчиво вмешивается дворецкий. — Да, — быстро соглашается Юнги, кивая. — Мне там свидетели не нужны. — Ладно, понаблюдаю через окошко, — пожимает плечами Чонгук. Юнги задерживает дыхание, когда подходит к стеклянным дверям. Ладони становятся влажными, он незаметно вытирает их о джинсы. Через прозрачное стекло виднеется зелёный оазис — аккуратно подстриженные кусты, цветущие розы и вдалеке, под раскидистой яблоней... — Иди уже, — мягко подталкивает его Чонгук. — Он ждёт.  Юнги делает глубокий вдох и нажимает на ручку. Тёплый воздух, наполненный ароматом цветов и свежескошенной травы, обволакивает его. Ноги будто сами несут вперёд по каменной дорожке.  Под деревом, в инвалидном кресле, сидит Хосок. Солнечные лучи пробиваются сквозь листву, рисуя на его лице подвижные узоры света и тени. Он не видит Юнги — его взгляд устремлён куда-то вдаль, пальцы перебирают край пледа, покрывающего его ноги.  Юнги замирает в двух шагах. В горле пересыхает.  — Хосок... — голос звучит хрипло, едва слышно.  Тот вздрагивает и медленно поворачивает голову. Их взгляды встречаются. В глазах Хосока, таких тёплых и живых, Юнги видит всё: боль, тоску, любовь, страх.  — Ангел мой, — шепчет Хосок.  Юнги больше не может сдерживаться. Он падает перед креслом на колени, хватает Хосока за руки и крепко сжимает. Он должен убедиться, что это не мираж, не очередной жестокий сон. Плечи трясутся мелкой дрожью, но слёз нет. Только бесконечное облегчение, разливающееся горячей волной по всему телу. — Я думал... я боялся... — он не может договорить.  — Больше не нужно бояться, — улыбка Хосока подобна первому лучу солнца после урагана. Губы касаются костяшек пальцев Юнги в нежном поцелуе. — Я вернулся. К тебе вернулся. Юнги резко опускает голову, пряча лицо в складках пледа на коленях Хосока. Челюсть сжата до боли. Если он расслабится хоть на мгновение, стальные оковы сдержанности рухнут, и тогда его разорвёт на части от нахлынувших чувств. Внутри всё переворачивается от этого мягкого, такого родного тона, от тепла, исходящего от Хосока — живого, настоящего. Он словно само солнце, растопил лёд в груди Юнги после долгой, беспощадной зимы. Так невыносимо приятно, что аж больно. — Ангел, — с нежностью шепчет Хосок. Юнги резко запрокидывает голову. Его движения порывисты, не скоординированы — он буквально бросается вперёд, увлекая Хосока в поцелуй. Их губы сталкиваются с неловкой силой, но сразу смягчаются. Одинокая слеза, прорвавшая плотину самообладания, скатывается по щеке, оставляя солёный след на стыкующихся губах. Хосок прикрывает глаза. Тёплыми ладонями обрамляет лицо Юнги, бережно, словно драгоценность. Большой палец осторожно стирает влагу, оставшуюся на бархатной коже. Он отвечает на поцелуй с той же страстью, покусывая мягкие губы Юнги, давая понять без слов: я здесь, я твой, это не сон. Ветер шевелит пряди Хосока, играя в его чёрных волосах. Он притягивает Юнги ближе — так близко, что между ними не остаётся места даже для воздуха. Юнги теряет равновесие, локти со стуком ударяются о подлокотники кресла, но он не замечает боли. Всё его существо сосредоточено на тёплых, чуть шершавых губах Хосока. — Ты... — Хосок прерывает поцелуй, — ты даже представить не можешь, как я скучал по этому. Юнги отвечает не словами, а новым поцелуем — более жадным и отчаянным. Его руки запутываются в складках хлопковой рубашки Хосока, сминая безупречный материал. Где-то на заднем плане слышится щелчок — это Чонгук, забывший про обещание наблюдать украдкой, демонстративно закрывает окно, оставляя их наедине с цветущими розами и шёпотом листьев. — Я думал, ты... — Юнги наконец отрывается, его дыхание неровное, губы влажные и покусанные, — что ты вернёшься другим. Что там, в Лондоне... Хосок прикладывает палец к его губам, прерывая поток тревожных мыслей. — Я вернулся твоим, — говорит он просто. Он прикладывает руку Юнги к своей груди, там, где находится дрожащее сердце. — Чувствуешь? Оно бьётся только для тебя. Закатное солнце растягивает их тени по изумрудному газону, окрашивая кожу в тёплые медовые оттенки. Юнги чувствует, как под его ладонью учащённо стучит сердце Хосока — живое, трепетное, настоящее. Этот ритм сливается с его собственным, создавая странную мелодию, которую слышат только они двое. — Больше не уезжай… — голос Юнги прерывается, когда он прижимается щекой к груди Хосока, слушая этот драгоценный стук. Его пальцы бессознательно сжимают ткань рубашки, будто пытаясь удержать этот момент. Хосок обнимает его крепче. Ветер играет с их волосами, словно пытаясь сплести невидимые узы между ними. Он целует Юнги в макушку, позволяя губам задержаться в мягких волосах подольше. — Никуда не денусь, ангел. Обещаю. Юнги закрывает глаза, позволяя этим словам омыть его, как тёплый летний дождь. Впервые за долгое время он не пытается анализировать, не ищет подвоха, не готовится к удару. Он просто существует здесь и сейчас, в этом безопасном кругу любящих рук.

***

Юнги не смог отказаться остаться на ночь с Хосоком. Ему катастрофически не хватало тепла любимого человека рядом, поэтому он даже забил на то, что завтра нужно идти на работу. Телефон с напоминанием о завтрашнем совещании был безжалостно отброшен в дальний угол. Он теперь никуда не денется. После вкусного ужина с терпким красным вином, оставившим на губах тёмно-рубиновый оттенок, они расположились в просторной комнате Хосока на втором этаже. Лунный свет пробивался сквозь полупрозрачные шторы, рисуя на дубовом полу причудливые узоры. Юнги осторожно помог ему лечь на кровать, а сам сел рядом, устроившись на краю. Он старался не рассматривать этот огромный гипс, белеющий в полумраке, от которого в груди болезненно щемило, но взгляд так и цеплялся за него, отмечая каждый сантиметр жёсткой повязки. Все аккуратные попытки выяснить что-то об этой загадочной командировке закончились неудачей. Хосок ловко соскакивал с темы или отшучивался, его глаза становились непроницаемыми, как полированное стекло. Юнги настаивать не стал, поверил на слово, что всё в порядке. Хотя глубоко внутри продолжал копошиться червячок сомнения. — Очень больно? — спрашивает он, проводя ладонью по шершавой поверхности твёрдого гипса. — Неприятно, — усмехается Хосок, но в уголках глаз собираются мелкие морщинки от скрываемого дискомфорта. — Не заостряй на этом внимание. Юнги поджимает губы, оставляя на них белёсые следы от давления, и кивает. Понимает, что этот гипс не навечно и уже через пару месяцев его снимут. Но он также видит, как напрягаются плечи Хосока, когда о нём буквально пекутся все. Приносят подносы с едой, катят коляску, поправляют подушки — все эти мелочи, которые раньше он делал сам. Человек, привыкший железной рукой контролировать свою жизнь, сейчас полностью зависит от других. Юнги может представить, насколько это сложно и тяжело. Сам через это проходил. — Ангел, — обращается Хосок, в его голосе слышится серьёзность, заставляющая поднять встревоженный взгляд. Юнги пытается сохранить на лице улыбку, хотя внутри всё начинает дрожать от нарастающего волнения. — Хочу кое-что у тебя узнать. — Что же? — Юнги сглатывает ком в горле, чувствуя, как ладони становятся влажными. — Почему ты не рассказал мне о Кан Ройсе? Если бы слова были пулями — Юнги бы в этот момент умер. Его зрачки расширяются, вбирая в себя весь ужас услышанного. Дыхание замирает где-то в районе солнечного сплетения, а дрожь внутри усиливается, буквально пробивая каждую клетку в теле, отчего становится физически больно. Он надеялся больше никогда не услышать это имя. Тем более из уст Хосока. — Откуда… — с силой выдыхает он. Хосок отводит взгляд в сторону. Он не пытается упрекнуть Юнги или сделать больно. Но должен узнать эту историю. Во время перелёта он прочёл ту статью от первой до последней точки. И ненависть к Кан Ройсу расползлась по его телу жгучей кислотой, оставляя после себя только одно желание — мести. Он не просто хочет его убить, а методично, по кусочкам, превратить его жизнь в настоящий Ад. — Видел статью в интернете о суде, — с той же серьёзностью отвечает он. — Когда у тебя случилась паническая атака, я увидел следы от пальцев на твоей шее. И долго не мог понять, откуда и как они появились. Эта статья дала ответ. Юнги вскакивает с кровати и поворачивается к Хосоку спиной, накрывая глаза ладонью, как будто пытаясь стереть ужасную картину, всплывшую перед глазами. Журналисты, чёртовы журналисты. Он совсем не обратил внимания на них, когда был суд, слишком был поглощён собственным выживанием. Если Хосок прочитал эту проклятую статью, сколько ещё знакомых знают об этой истории? Коллеги? Друзья? Незнакомые люди в метро, которые могут узнать его лицо с фотографии? — Почему ты не рассказал мне об этом? — повторяет Хосок, в его голосе теперь звучит не только вопрос, но и боль от недоверия. — Потому что хотел всё забыть, — сквозь стиснутые зубы проговаривает Юнги. — Потому что ты не должен был узнать об этом. Никто не должен был. Нет, он не сможет рассказать Хосоку о своих близких отношениях с наркотиками и Ройсом. Не хочет и не станет. Погружаться в эти болезненные воспоминания — это как тонуть в болоте с привязанным к шее булыжником. Юнги с трудом, с кровью и слезами, выбрался оттуда, и теперь каждая клетка его тела кричит против возвращения в это болото. — Хосок, благодаря тебе я смог пережить этот кошмар, — голос дрожит, но в нём слышится стальная решимость. — Пожалуйста, забудь об этой чёртовой статье и об этом ублюдке. Я прошу тебя. Тишина в комнате становится густой, почти осязаемой. Даже часы на стене будто перестают тикать, затаив дыхание в ожидании ответа. — Я не могу забыть, — вполголоса произносит Хосок, возвращая взгляд на своего ангела. — Не тогда, когда знаю, что он сделал с тобой. Юнги резко оборачивается. Острый взгляд режет полумрак, вынуждая Хосока непроизвольно вздрогнуть. — Это моя история, Хосок. Моё прошлое. Я имею права не рассказывать, если не хочу. Хосок медленно кивает. — Ты прав. Но теперь я знаю. И не могу просто забыть об этом. Юнги замирает. В голове проносится страшная мысль, которая буквально выворачивает его наизнанку, обнажая весь ужас и боль в побледневшем лице. — Не трогай его, — резко выпаливает он, сжав кулаки. — Слышишь меня? Не трогай эту мразь. Холодная корка льда, медленно наползающая на глаза Хосока, гасит всё тепло, что было там минуту назад. Юнги чувствует, как что-то рвётся у него внутри. Он делает неуверенный шаг вперёд, протягивая дрожащую руку, но Хосок резко отворачивается, и этот жест бьёт больнее любой пощёчины. — Не отворачивайся от меня. — Зачем ты его защищаешь? — голос Хосока звучит тихо, но так отдалённо, будто между ними вырастает стена изо льда. — Защищаю? — Юнги резко вскидывает голову, в его глазах вспыхивает настоящее безумие. Горький смешок рвётся из груди. — Ты серьёзно? Ты думаешь, я могу защищать человека, который сломал мою жизнь? — Тогда почему? — Хосок резко поворачивается, и теперь в его глазах горит что-то опасное. — Почему я не должен стереть его с лица земли? Юнги вдруг понимает — это не просто гнев. Это ревность. Дикая, иррациональная, обжигающая. От этого открытия ему становится физически плохо. — Потому что я не хочу, — он делает паузу, глотая воздух, — чтобы каждый раз, глядя на тебя, я видел его! Хосок замирает, слегка приоткрыв рот от неожиданности. Юнги стоит перед ним весь напряжённый, в глазах горит огонь. Но странно, что он не обжигает, словно направлен не на него. — Я переехал, прошёл через этот адский суд не для того, — Юнги продолжает, с каждым словом его голос нарастает, превращаясь в крик, — чтобы ты теперь убил его! Я хочу, чтобы он гнил в камере! Чтобы задыхался без дозы! Чтобы каждый день просыпался в собственной блевотине! Смерть — это слишком легко для него! Грудь болезненно вздымается, в висках стучит кровь. Он замолкает, переводя дух, и заканчивает уже почти шёпотом, но каждое слово падает с чёткостью приговора: — Я хочу видеть в тебе человека, которого люблю. А не... не убийцу. Если ты переступишь эту черту... — он закрывает глаза, — я уйду. Как бы больно ни было. В этих словах — вся его боль, собранная в один сгусток. Не угроза, а отчаянная мольба. В жизни каждого человека есть такие моменты — тёмные, липкие, как смола. Те, что въедаются под кожу, оставляя шрамы, которые не заживают годами. Те, что хочется вырвать с корнем из памяти и выбросить, чтобы больше никогда не вспоминать. Для Хосока — это Лондон. Город, который пахнет антисептиком и кровью. Город, где он впервые понял, что значит терять контроль. Где его демоны вырвались на свободу и оставили после себя только обглоданные трупы. Для Юнги — это Кан Ройс. Имя, которое до сих пор заставляет его просыпаться среди ночи в холодном поту. Человек, который превратил его жизнь в ад и оставил на душе следы, что не сотрёт ни время, ни любовь. Они оба носят эту боль в себе, как занозы — не решаясь вытащить, потому что боятся: а вдруг после этого останется только пустота? Вдруг, поделившись самым тёмным, они увидят в глазах друг друга отвращение? Вдруг эта грязь убьёт всё светлое, что между ними есть, и поселит в сердцах вечную ненависть? Но правда в том, что раны не заживут, пока их не очистить. Они должны взять эти воспоминания — жестокие, неудобные, позорные — и сжечь дотла. Превратить в пепел и развеять по ветру, чтобы больше никогда не тащить за собой этот груз. Только так. Только через боль. Только очистившись, они смогут по-настоящему отдаться чувствам и начать строить своё счастье — без призраков прошлого, без страха, без оглядки. — Я не хочу терять тебя, — говорит Хосок, и в его голосе впервые за весь вечер звучит что-то хрупкое, почти беззащитное. — Но если кто-то причинит тебе боль, я переломаю тому все кости. Тишина. — Даже если этот кто-то — я. Эти слова висят в воздухе, тяжёлые и неотвратимые. В них — вся сущность Хосока: и клятва верности, и предупреждение, и страшная готовность к саморазрушению. Обещание, что он скорее переломает себе каждую кость, чем позволит снова причинить боль Юнги. Даже если платой будет его собственная душа. Юнги медленно опускается на край кровати. Пружины тихо вздыхают под его весом. Его пальцы, ещё недавно сжатые в кулаки, теперь дрожат, когда он поднимает их к лицу Хосока. Ладони скользят по щекам — влажным от слёз, которых Хосок никогда не покажет миру. Он прижимается лбом к его лбу. Их дыхание смешивается — прерывистое, неровное, слишком горячее. В этом простом жесте столько близости, что боль от невысказанного вдруг становится чуть менее острой. — Люби меня, — шепчет Юнги, голос звучит хрупко, как первый лёд на осенней луже. — Без боли. Без крови. Просто... люби. Его пальцы впиваются в плечи Хосока, не давая тому отвернуться, не позволяя сбежать в привычную ярость. — Я никуда не уйду, — продолжает он с твёрдостью в голосе. — Но только если ты останешься со мной. Весь. Без своих демонов. За окном падает звезда, оставляя за собой мимолётный след в ночном небе. Хосок закрывает глаза, его ресницы влажные. Когда он, наконец, кивает, это движение едва заметно, но для Юнги оно значит больше любых клятв. Они остаются так — лоб ко лбу, руки на щеках, дыхание на дыхании — пока луна не скрывается за облаками, даруя им милость темноты. Без свидетелей. Без прошлого. Только они двое и это хрупкое обещание, которое, возможно, и есть начало исцеления.