О чем плачут цикады

На ночь останавливаются в развалинах. Подгнившая крыша да пара плесневелых каменных стен — лучшее укрытие, которое удалось отыскать Эрвину на штабных картах. Леви расстилает брезент поверх соломенной подстилки, ложится между спящих тел. Остатки конюшни едва вмещают тридцать солдат, и о личном кабинете остается только мечтать. Леви не привыкать. Он заворачивается в жесткую ткань, стараясь не задеть локтями Жана, ослабляет ремни перевязи на груди. За несколько часов пути они растерли кожу докрасна. Фыркают загнанные лошади, тихо переговариваются часовые, скрипят тросы. Леви отворачивает голову, замечая отблески свечи — Эрвин не спит, склонившись над исписанными бумагами. Планирует завтрашнее возвращение. «Идти с рассветом — безумие, но идти сейчас, на уставших лошадях, — самоубийство. Нам всем следует отдохнуть. Особенно Эрену». По другую руку глухо дышит Эрен, привалившись спиной к плечу. В темноте не понять, спит ли. Сверчки заходятся трелью через дырявую крышу и, кажется, будто сидят в голове. Леви прикрывает веки, но потрескивание не смолкает, мешаясь с шуршанием соломы и похрапыванием. Кто-то хрустит галетами. Эрен рядом горячий, словно не вылезал из титановой плоти, обжигает через слои ткани, и отодвинуться некуда. Сон не идет — жарко. Леви ворочается, видит, как гаснет пламя огарка, подбивает солому плотнее под голову. Жалеет, что согласился сменить часовых позже, — было бы больше пользы. Усталость подъедает болью в мышцах и духотой: в июле ночи тяжелые от осевшего зноя, а в каменной коробке ни дуновения. Только стрекозы носятся за просветом неба. Прохладой обдает бок, когда Эрен встает и крадучись выскальзывает на улицу. «Отлить», — думает Леви, но глаз не смыкает. А спустя время выходит следом — проверить. Эрена находит поодаль. Он сидит на валуне неподвижной фигурой, выхваченной лунным светом, и смотрит за горизонт. Леви тоже смотрит: синее полотно усыпано звездами. — Не спится? — спрашивает вполголоса, вдыхая свежий воздух. Помогает вернуть разуму ясность. — Капитан, — оборачивается Эрен. На лице отчетливо проступают борозды от недавней трансформации, напоминая траншеи, и в таком свете они выглядят особенно болезненно. Кожа у него бледная, будто обескровленная, сам на себя не похож. — Хотел проветриться немного, можно? Леви следует втолковать, что разгуливать после отбоя — безрассудно и есть риск привлечь девиантов, а жара не повод нарушать устав, но почему-то он говорит другое: — Пять минут, не больше. Возвращаться обратно под нагретый брезент нет желания. Леви садится на другую сторону валуна, вглядываясь в темнеющие очертания деревьев, и прикрывает глаза. Пять минут не убудет. Здесь дышится легче, а раскаленный за день камень успел поостыть, покалывая мозолистые ладони. Почти приятно. — А вы почему не спите? — спрашивает Эрен, перебиваемый лишь несмолкаемым стрекотом. — Проклятые сверчки мешают. — Это не сверчки, — говорит он задумчиво, словно между видами назойливых насекомых есть принципиальная разница. — Цикады. — Откуда ты знаешь? — в бледном свете глаза Эрена мерцают, когда он склоняет голову к плечу, а Леви пытается понять, зачем вообще спросил. Сел рядом, хотя утешать никогда не умел. Слушать — пусть, если поможет. — Только они плачут так громко. — Плачут? Обычно говорят, поют. Эрен выглядит серьезным, а пустой разговор — значимым. Такие были с другими накануне гибели. Леви отгоняет странную мысль, кольнувшую в грудине, и отводит глаза. В чужих отражаются десятки лиц, легшие срезанными нашивками без имен поверх могильных плит. — Да, так написано в книгах, но на самом деле они не поют. Цикады рождаются и плачут, а когда исполняют свой долг, умирают. Эрен поджимает ноги к выступу, а Леви молчит, вслушиваясь в разнобойное стрекотание. На плач не похоже, скорее на какофонию скрипучих голосов. Ветер ерошит волосы, напоминая — обещанные минуты давно иссякли. — Выходит, у нас с ними много общего. — Мой долг умереть, так ведь? — Эрен перехватывает взгляд и улыбается легко, словно страх не просочился наружу и голос не дрогнул. — Твой долг спасти человечество. Все умирают, Эрен. — А ваш? Сейчас он взрослый не по годам, задает вопросы без ответов, а Леви делает вид, что не замечает, как влажно блестят его глаза. Он видел Эрена сломленным больше раз, чем хотел бы. Смиренным — впервые. — Мой — выспаться и доставить тебя живым за стены. Эрен кивает, будто не ждал другого, и запрокидывает голову. Сегодня им повезло, но повезет ли завтра? Тоской достает глубоко, расковыривает по шрамам, пока Эрен говорит кому-то невидимому: — Пора возвращаться, да? Пора. Леви спрыгивает, отворачиваясь к темным полям, и растирает усталые глаза. — Ты не умрешь раньше меня. Цикады плачут надрывными голосами в последней песне.