Чучело

Когда Ларри первый раз переступает порог моего дома, то говорит мне, что я ненормальный. Так и говорит: "Ты чокнутый, Джозеф. Ты ненормальный, чёрт возьми". Он говорит, что нормальные люди не занимаются такой ерундой, как я, а мне интересно, сказал бы он то же самое, если бы я разводил кактусы. Или заклеивал желтоватые альбомные страницы разноцветными яркими марками. Или гонялся по всему миру за серебряным долларом тысяча девятьсот семьдесят четвёртого года чеканки. Серьёзно. Я знал одного парня – он расклеивал бумажки со своим номером и подписью "Тебе кажется, что твоя жизнь бессмысленна? Просто позвони мне" на фонарных столбах, на стенах сортиров в ночных клубах, на дверях потрепанных и промозглых мотелей по дороге где-нибудь из Теннеси в Неваду, пахнущих дешёвым кофе, грязной водой в душе и непостиранным постельным бельем. "Просто позвони мне" – вручную синими чернилами на листе в поблёкшую клетку. Я мог бы рассказать Ларри, что это парень, который играет в телефон доверия только для того, чтобы сказать в трубку "Убей себя", пока у него на сковородке подгорает свиной бифштекс, – ненормальный. Но Ларри смотрит в большие и стеклянные оленьи глаза, даже опасливо трогает щетинисто-жёсткую шерсть, ладонью ведёт по шершаво-твёрдым рогам и говорит это мне. – Нет, правда. У тебя после той работы, где ты колошматил своей дубинкой заключённых, крыша набекрень. Ты сам-то в курсе, что ты т о г о? Поехавший. – Ненормальный или поехавший? – Какая к чёрту разница, если ты набиваешь зверьё сеном и даже не придумал, чем ещё заняться? Он пялится в прозрачные и стеклянные ещё несколько секунд. Он обхватывает шершавый и высохший рог пальцами. Двигает рукой вверх-вниз. Смотрит на меня и ржёт. – Слушай, тебе никогда не хотелось сделать чучело из человека? Прикинь – чучело маньяка. Сколько баксов можно на таком срубить? Мне хочется сказать, чтобы он оставил в покое Бемби. Мой внутренний голос хочет сказать, что сам Ларри – кандидат в чучела намбер ван. "Плохо только, что в глазницы придется воткнуть стеклянные шарики. Смотри, смотри, какие у него глаза зелёные. Зеленее, чем лепреконий колпак". Но я говорю: – Из людей чучела не получаются. Даже из маньяков. Он только отмахивается. Проходит в гостиную, трогает пушистый хвост рыжей лисы Леи, задевает своей задницей волчью морду. Я успеваю поймать и незаметно пригладить жёсткую, сухую шерсть на холке. "Фас, Клык, мой мальчик". – Бэка ты тоже соломой набьёшь, когда он сдохнет? – Ларри кивает в сторону развалившегося на полу рыжего сенбернара и плюхается на диван. Подтягивает поближе Горацио, шлёпает ладонью по щетинистому кабаньему боку. И закидывает ноги ему на спину. – Слушай, подари мне этого хряка, а? Будет моей скамеечкой. Мне хочется врезать Ларри. Мне даже хочется достать спрятанный за дверцей шкафа револьвер и надавить пальцем на спусковой крючок. До саднящей, тянущей боли в локте от отдачи. До дымно-сладкого запаха из голодного дула. До ярко-алого, кричащего, расплывающегося по белой рубашке на груди. Почти пошло, почти в стиле китч. В висках отстукивает настойчиво и навязчиво, н е п р е р ы в н о: "Сделай это, сделай, сделай, ты ведь помнишь, как лопалась кожа под гр-р-радом удар-р-ов – как переспевший арбуз на солнышке. А тебе так нр-р-равилось". Но в ладонь мне упирается мокрое и холодное – это Бэк мордой толкается, заглядывает мне в лицо своими большими, живыми и карими, прижимается к ноге тёплым боком. Я глажу его по голове. И мне даже становится (почти) плевать на то, что Ларри сбивает каблуком ботинка торчащий изо рта Горацио желтовато-белый клык. Когда Кэндис переступает порог моего дома, она говорит, что я ненормальный. Она говорит это уже в третий-четвёртый-пятый раз, но всегда – как будто в первый. У неё глаза подёрнуты кокаиново-белой дымкой, а от губ тянет сладковато-терпким привкусом травки. От её малиново-ярких губ с размазавшейся в уголках помадой. Она смотрит своими расфокусированно-мутными в блестяще-стеклянные оленьи в прихожей. Даже тянет руку, чтобы потрогать, – ногти у неё тоже малиново-яркие, длинные, облупившиеся вздувшимся, потрескавшимся лаком на краях. Я перехватываю её руку за запястье. Сую в ладонь пару смятых купюр "на чай" и надавливаю на плечи, заставляя на пол опуститься, больно стукнуться коленями о плитку, и за волосы притягиваю её голову ближе к своей ширинке. Мне хочется, чтобы она смотрела своими мутными, поплывшими глазами в стеклянные глаза у меня за спиной. Кэндис говорит: "Ты ненормальный. Ты, мать твою, поехавший с этим всем соломенным зверьём", но послушно расстёгивает мою ширинку. И закрывает глаза. Я готов поставить сотку баксов, что она сказала бы то же самое, если бы узнала, что я коллекционирую марки. Или выращиваю кактусы. Или расклеиваю на фонарных столбах объявления с моим номером телефона. – Из людей ты тоже делаешь чучела? – она отрывается на пару секунд. – Из тебя получилось бы не чучело, а конфетка, Кэндис. Леденец на палочке. – Ты бы сделал это со мной, да? Она, кажется, улыбается – её малиновая улыбка в темноте кажется мне красным, расплывающимся пятном от выстрела. Мне хочется выстрелить. Указательный дёргается в кармане так, будто давит на спусковой крючок. Но револьвер у меня не в кармане. Револьвер – за дверцей шкафа в гостиной, далеко, слишком далеко, чтобы просто вытянуть руку. Я не хочу Кэндис. Кэндис не хочет меня. Но я решил, что сегодняшний вечер не подходит для распивания джина перед камином в одиночестве. Я так решил, потому что сегодня вечером ко мне не подойдёт Бэк и не уткнётся мокрым носом в мою ладонь. Бэк не придёт и не прижмётся тёплым боком к моей ноге, потому что утром я закопал его окоченевшее и неподвижное тело на заднем дворе. Я закопал его, а из дома на меня смотрели стеклянные и блестящие глаза – кабаньи, оленьи, волчьи и лисьи. И будто спрашивали: почему ты не сделал с ним то же, что и с нами? Они говорили: ты должен нам пса. Если бы я задумал играть с ними в гляделки, то проиграл бы в первом раунде. "Конфета Кэндис. Приторная, как липкий сахарный сироп. И липнет, как сахарный сироп к пальцам. Липнет к тебе. Думает, что она тебе н р а в и т с я. Думает, что она – карамельное лакомство. Тебя от неё тошнит. Тебя ведь тошнит?" Мне приторно даже смотреть на неё. В её мутные, расфокусированные. Смотреть в блестящие и стеклянные мне нравится больше. Когда Ларри приходит на следующий день, то держит в руках связку ярко-розовых сосисок для Бэка – дешёвых, в блестящей целлофановой упаковке, купленных в ближайшем маркете за углом. Наверняка бумажных на вкус. Ларри разваливается на диване в гостиной, по-хозяйски закидывает ноги на спину Горацио. Трясет розовой связкой. Зовёт Бэка – долго, долго тянет громкий "э". Мне не хочется говорить ему, что стало с Бэком. Не хочется говорить, как вгрызался в промерзшую, твёрдую землю тупой и заржавленный край старой лопаты. Как я вытирал кровавую пену с мёртвой собачьей морды и закрывал мёртвые закатившиеся глаза. Мутные, подёрнутые дымкой, как у Кэндис. Может быть, это она отравила Бэка. Может быть, ей не понравилось, что в прошлый её визит Бэк изгрыз ремешок её сумочки от Гуччи. Что он приходил обнюхать её туфли и вылизать ей руки горячим языком, похожим на мокрую тряпку. Что он смотрел своими влажными и карими, как она снимает с себя футболку. Она могла принести отравленное собачье печенье и скормить его Бэку, пока я не видел. Ведь могла? "Надо было всё-таки в неё выстрелить". Мне не хочется рассказывать Ларри н и ч е г о. Поэтому я говорю: – Бэк бегает где-то на улице. Говорю: – Если хочешь взять себе Горацио, он твой. – И отбираю у Ларри сосиски. Зачем-то подцепляю ногтем шуршащий целлофан, надрываю прозрачную упаковку, пробую мягкое и розовое на вкус – точь-в-точь долларовые хот-доги из первой попавшейся придорожной забегаловки. Не хватает кислого – кетчупа и острого – горчицы. Я говорю Ларри, что Бэк просто п о т е р я л с я, а он отвечает, чтобы я не парился и взял себе другую собаку. Потому что разницы никакой, говорит он. И выдёргивает жёсткие волоски из кисточки на хвосте Горацио. Трёт между пальцами, нюхает, бросает под ноги. "Может, всё-таки сделать из него чучело? Зелёные шарики в глазницах. Будешь с ним играть в гляделки, м?" – Ты вроде говорил, что собирался в Мексику рвануть. Слушай, а зверьё своё заберёшь с собой или здесь бросишь? А? Можешь оставить мне. Мотай на ус, если что, – болтает Ларри, а я думаю: если я сейчас не выпью, ему повезёт меньше, чем конфетке Кэндис. Поэтому я вдыхаю. Глубоко. Считаю про себя: раз, два, три. Так говорили в группе поддержки, куда я приходил по четвергам, чтобы научиться контролировать агрессию. Задержать дыхание и посчитать. Раз, два, три... – А, вот что ещё. У моей сестрёнки завтра днюха, а накануне кошка её сдохла. Может, сделаешь девчонке подарок? Если через пару дней труп выкопать, из него ещё получится чучело? Джозеф? Четыре, пять, шесть. Я сваливаю, пока Ларри чешет Горацио, запускает свои пальцы в жёсткую щетину на холке, трогает торчащий изо рта желтоватый клык. Я сваливаю незаметно. Стягиваю с крючка куртку, сую в карман смятые зелёные купюры. И запираю Ларри. У себя дома. И даже показываю ему в окно средний палец – вместо прощания. "Вот интересно. Клык больше захочет сожрать сосиски или е г о?" *** Сколько времени я уже здесь – сижу за стойкой и протягиваю бармену хрустящие и зелёные. Меняю на острый джин. И сколько я выпил? Может, глаза у меня сейчас как у Кэндис – расфокусированно-мутные, и стакан с прозрачно-травянисто-горьким в руках трясётся мелко-мелко, отстукивает ледяными кубиками в такт хриплому и глухому дилановскому "Knock, knock, knockin' on heaven's door" из стареньких колонок. У меня мысли – забыть и забыться. Забыть – рыжевато-жёсткую шерсть Бэка под пальцами и как блестели живые карие глаза, когда я трепал его за ушами и хвалил за принесённую в слюнявой пасти палку или бутылку пива. Забыться – в стакане с травянистым джином, пахнущим резко и остро. Не вспоминать вчера. Не думать о сегодня. Не планировать на завтра. Из-за стойки на меня смотрит коричнево-карими глазами Бэк. Усмехается по-собачьи, свесив красный и влажный язык. Проводит им по стеклянному и только что начищенному бокалу, оставляя слюнявый мутноватый след. И спрашивает: "Разве я был плохим псом, Джозеф? Разве я не приносил тебе пиво? Почему ты зарыл меня в землю? Почему не сохранил, как остальных?" Бэк скулит и смотрит на меня так, как умеют смотреть только собаки, а я тяну к нему руку и треплю за ухом. Как делал совсем недавно. Ещё вчера, пока заржавленный край старой лопаты не вспорол мёрзлую землю в первый раз. "Ты был лучшим псом во всём этом мире", – у меня голос почти срывается. Я запиваю застывшее в горле желе из несказанных слов травянисто-острым джином, а из-за стойки на меня смотрит бармен, и из рук у него выскальзывает стеклянный и только что начищенный бокал. – Эй, чувак, – взгляд – почти сочувствующий. – Может, тебе того... Не наливать больше, а? Может, я вызову такси? Я моргаю. Зажмуриваю глаза до пляшущих под веками ярких звёздочек и почти различаю Большую Медведицу на тёмном ночном небе. Всё в порядке, говорю я. Просто немного перебрал, говорю я. С кем не бывает. Бармен качает головой и берётся за следующий бокал, пока я выкладываю на стойку его чаевые, допиваю свой джин и соскальзываю со стула, чтобы уйти. И – ставлю сотню баксов – всё это время за мной из-за стойки следит влажный и тоскливый собачий взгляд. У себя дома я не нахожу Ларри, зато нахожу открытым окно в гостиной. Невольно думаю, не сломал ли засранец ногу, когда прыгал в колючие кусты шиповника возле дома. "Он заслужил, – назойливо скребётся внутренний голос. – Ты же видел, что он сделал с Горацио". С моим старым приятелем Горацио. – Давай-ка мы тебя подлатаем, – бормочу, выуживая из ящика клей и открошившийся жёлтый кабаний клык. И опускаюсь на колени перед кабаньей мордой с крошечными стекляшками вместо глаз. Мне кажется, что старый хряк скалит зубы и щурится прямо мне в лицо, и я стараюсь не играть с ним в гляделки. Потому что знаю: стоит начать – и уже проиграл. – Ты должен нам пса, – хрипит Горацио, когда второй клык оказывается у него в пасти. Я чувствую, как по спине у меня растекается холодное и мокрое разбитое яйцо, и острое крошево скорлупы царапает кожу. Я тру глаза. Нет, чучела с тобой не разговаривают, Джозеф. Ты просто перебрал в баре. Сейчас ты умоешься холодной и пахнущей хлоркой водой из-под крана и ляжешь спать, и завтра всё это покажется тебе бредовым сном. Чучела не умеют разговаривать, Джозеф. Я пытаюсь убедить себя в этом. "А теперь вспомни, как ты сам болтаешь с ними каждый день. Особенно когда приходит Ларри. Кто говорил Клыку "фас", Джозеф, а? Или ты не помнишь?" Рыжая лиса Лея смотрит на меня из темного угла гостиной, и я почти слышу её вкрадчивый шёпот. Мягкий, почти ласковый, почти обволакивающий. Как голос сладкой карамельки Кэндис, которая принесла в своей сумочке пропитанное ядом собачье печенье. Лея говорит: "Ты должен нам пса". Она говорит: "Это всё потому, что мы сейчас здесь, а не лежим в земле, как наши братья и сёстры". Говорит: "Чем этот пёс лучше нас? Почему е г о ты похоронил, Джозеф?" Рыжая и хитрая лисица говорит: "Разве ты не хотел бы сохранить его, как нас? " И я сдаюсь. "Лучше бы ты остался работать в тюрьме, Джозеф. Отбирал бы у зеков нелегальный кокс и снюхивал дома после работы. Может, с агрессией у тебя и были проблемы, зато с мозгами всё точно было ок". Я выплевываю хриплое "заткнись" и закидываю на плечо потёртый черенок старой и заржавленной лопаты. Земля сейчас – застывший и твёрдый ком, крошащийся, как ноябрьская ледяная корка на лужах. Я оставляю на черенке размазанные красные следы. Ладони ноют садняще, пульсируют вчерашней болью, когда я вбиваю лопату глубже, глубже, глубже. Мне кажется, что земля должна быть рыхлой и мягкой после того, как я накануне закопал здесь Бэка. Но не настолько мягкой. Край лопаты слишком быстро утыкается в твёрдое и ледяное – там, куда я вчера не добрался. Звери смеются из окна моего дома и сверкают своими стекляшками вместо глаз, а у меня внутри примерзает воздух к лёгким и вырывается наружу хриплым и надсадным кашлем. Мне хочется на колени упасть, окровавленными руками перебирать земляные комья, искать, искать и найти хотя бы клочок рыжей шерсти, хотя бы один обломившийся клык. И я ищу. Раскидываю вокруг себя землю. Цепляюсь за мёртвые корни каких-то растений. И не нахожу. Не нахожу своего Бэка. "Помнишь чокнутого кота из "Кладбища домашних животных"? Как его... Чёрт. Чур. Чёрч! Помнишь Чёрча, который выбрался из земли, чтобы вернуться к своему хозяину? Помнишь, какие у него были глаза? Теперь Бэк взбесится, как этот чёртов кот". Я оставляю лопату валяться в свежевскопанной, пахнущей сыростью и промёрзшей мёртвой травой земле. Я оставляю земляные следы на плитке в прихожей, на плитке в кухне, на полу в спальне, на постельном белье и слышу, как по моим следам ступают жёсткие шерстяные лапы. Как глухо и гулко цокают высохшие, шершавые копыта. Как щёлкают в темноте волчьи клыки и светятся стекляшки в глазницах. Мне хочется зажмуриться, чтобы не видеть их. Но получается только не моргать. Смотреть в темноту, выхватывать взглядами сгорбленные и лохматые силуэты. Мне хочется позвонить Ларри и сказать, что он может забрать себе всех зверей из моего дома. Да, да, и Горацио тоже. Мне хочется позвонить Кэндис и сказать, что она была самой сладкой карамелькой на палочке. Мне хочется позвонить тому парню, который расклеивал на фонарных столбах бумажки со своим номером телефона, и сказать в трубку: "Помоги мне". "Тебе плохо? Ты не знаешь, как жить дальше? Всё просто. Очень просто. Убей себя – и никаких проблем", – это то, что он мне отвечает. Я говорю, что мой револьвер слишком далеко и я не смогу до него дотянуться. Я говорю, что это мне не поможет. Телефон моргает экраном, тоскливо пищит разряженным аккумулятором и отрубается. Я (не) отрубаюсь сразу после и вижу горящие стеклянные камешки на Бэковой морде. Из пасти у него стекает вязкая и мутная слюна, свисает толстыми нитями, касается моего лица. Почти щекочет. Размазывается густо и липко, как воск. Я пытаюсь вытянуть руку, чтобы стереть. Напрягаю мышцы. Раз, другой. Пальцы остаются неподвижными на испачканной свежей землёй простыне, и вкрадчивый лисий шепот струится в ухо: "Т а к и м ты нам нравишься". И чей-то ещё, грубый, низкий: "Даже лучше собаки". "Ты всё ещё уверен, что чучела не умеют болтать?" – а это потешается надо мной внутренний голос. Я запоздало думаю, что слышу слишком много чёртовых голосов. Может быть, Ларри и Кэндис были правы. Может быть, я действительно н е н о р м а л ь н ы й. У меня не получается закрыть глаза. У меня не получается закрыть глаза, и я чувствую, как на них сохнет тонкая пленка, пока набитые соломой звери рассаживаются вокруг меня так, чтобы для меня среди них осталось место. *** – Эй, приятель, что с твоим телефоном? – Ларри пинком распахивает дверь. Скрипучую и скрипнувшую несмазанными петлями, царапнувшую хрипло пол. – Ты не отвечал, так что я подумал, что заявлюсь сразу с подарком, и ты кончишься от счастья. И Ларри пропихивает в дверной проем лохматое, большое и твёрдое. Похожее на рыжего сенбернара с коричневыми стекляшками вместо глаз. И следом пропихивается сам. – Когда ты меня запер, я решил, что ты совсем крышей тронулся из-за псины. А потом увидел лопату, и – ты прикинь – до меня дошло. Понимаешь? Я прям был обязан это сделать. Знаешь, пришлось попотеть, чтобы найти спеца по чучелам. Из твоего Бэка получилась такая конфетка, ты только глянь. Приятель? Он замечает не сразу. Осматривает гостиную. Заглядывает на кухню, чтобы порыться в холодильнике, брезгливо скорчиться, наткнувшись на покрывшийся сизым пушком хлеб для тостов. А потом Ларри проходит в спальню. И говорит: – Мать твою, Джозеф. А ещё: – Что ты здесь устроил? И надрывно: – Ты вколол себе какую-то дрянь, да? Да, да? Эй, скажи, что это просто бэд-трип. Ларри обшаривает взглядом комнату, ищет пустые шприцы или упаковки от таблеток, а я не могу разжать засохший и одеревеневший рот, чтобы предупредить его: обернись. Лохматый и рыжий сенбернар за его спиной скалит жёлтые зубы.