Южный ветер на склонах ледника

      — …переместиться к северу, на более выгодную позицию. За это время нужно успеть переправить всех раненых в тыл. Кого отправить в качестве сопровождения? Командир? Командир, вы меня слышите?       Вместо приземистых шедарских шатров перед глазами замаячила физиономия удивлённо моргающего Нэриса. Я кивнул с глубокомысленным видом.       — Разумеется, слышу. Нужно подумать.       Адъютант недоверчиво покосился на шатры. Временами он слишком догадлив.       — Что-то не так, командир?       — Всё в порядке, — хладнокровно отозвался я.       — Вы кого-то ищете? Я могу сам разыскать и передать приказ…       — Нет.       Всё равно некому. И нечего. С памятного разговора возле стрельбища миновало пять дней, и за всё это время мы с Кель Раимом перекинулись едва ли парой слов. Быстроногие кони шедаров оказывали неоценимую помощь разведке, так что в лагере они появлялись нечасто. Естественно, ханза руководил вылазками самолично, а мне только и оставалось, что наблюдать издалека.       Отныне мы встречались только в моих снах, ночь к ночи всё более откровенных и волнующих. В последнем, к примеру, он учил меня стрелять по мишеням. До сих пор перед глазами его отведённый локоть и напряжённая спина. Блеск волос, размеренное дыхание, свист тетивы — всё как наяву. Пальцы чувствовали тяжесть лука, но мне, признаться, было уже не до него. Хотелось ощущать другое…       Странный шум отвлёк от ненужных воспоминаний. Ветер донёс обрывки разговора на повышенных тонах:       — …можно?!       — Мэн лакера хас-кана йак!       — Да вы нарочно мимо шастаете, я давно заметил!       — Дэйа тха?       — Чего лыбишься? Думаешь, самый умный?       — Ота ри басха сэй бакай!       — Кто собака? Я собака?! Да я тебе сейчас…       Узнаю этот хриплый, не по годам низкий голос, русые лохмы и могучие плечи. Мал, семнадцатилетний Рысёнок, воспитанник Бегрера. Способный и сильный, но, подобно мне, чересчур темпераментный. Неудивительно, что его угораздило сцепиться с шедаром прямо на границе между их и нашими шатрами.       Его оппонент казался и того моложе, тоненький и хрупкий, как ивовый прутик. На тёмном скуластом лице выделялись вздёрнутый по-птичьи нос и огромные чёрные глаза. Коса мальчишки оканчивалась кривым срезом на уровне лопаток, словно конец второпях отхватили мечом. На фоне Мала он выглядел бродячим котёнком — впрочем, котёнком зубастым. Лучше вмешаться, пока шерсть не полетела.       — В чём дело? — строго уточнил я, останавливаясь рядом со спорщиками. Обнажённый до пояса и крайне возмущённый Мал продемонстрировал мне рубашку, мятую и грязную донельзя.       — Его зверюга мне всю рубашку изжевала, командир Берун! Уже третью! Бродят тут как у себя дома, таскают вещи прямо с верёвки! Что делать? Это последняя чистая была, как мне в дозор заступать? Голышом, что ли? — Он гневно зыркнул серыми глазами на шедарского подростка. Тот сморщил острый носик и процедил на своём языке нечто, крайне мало похожее на извинение.       — Хишаль говорит, ноешь как тряпница, — неожиданно пояснили за моей спиной. Незнакомый мне шедар притормозил коня и не спешиваясь продолжил: — Без рубашки — не без штанов. О чём горевать?       Лицо Мала побагровело до кончиков круглых, чуть оттопыренных ушей.       — Тряпница? Я тряпница? — повторил он сквозь зубы. Неимоверное усилие, которое он прилагал к попытке держать себя в руках, витало в воздухе запахом отдалённой грозы. До крика не дошло, но голос вибрировал на грани: — Посмотрел бы я на тебя, если бы всю твою одежду изорвали и в грязь втоптали! Конечно, чужое не своё…       Обида мальчика вполне понятна, но едва ли он прибыл в лагерь с одной-единственной рубашкой. У хорошего воина всегда наготове смена.       — Где остальная одежда? — полюбопытствовал я. Рысёнок потупился.       — Тунику в бою разорвали, а рубашки я все на бинты отдал. Себе только парочку оставил, и вот…       Параллельно звучала приглушённая шедарская речь — всадник добросовестно передавал наш разговор младшему товарищу. Тот внимательно слушал, склонив голову к плечу, а в конце речи закатил глаза и метнул в сторону Мала пару резких фраз. Шедар перевёл с ухмылкой:       — Хишаль говорит, нечего вещами разбрасываться, раз они тебе так дороги.       Смотрю, дипломатия у них не в чести. Мог бы помочь, смягчить обстановку, видит же, что пострадавшая сторона вот-вот с кулаками полезет. Хотя чего ещё ждать от шедаров. Был бы здесь Кель Раим, он бы точно осадил обоих как надо…       — Я сушиться повесил, а не разбрасывался! — пробасил Мал, испепеляя противника взглядом. Даже пальцем не постеснялся ткнуть. — Твой конь сам хватает что ни попадя, а ты ему позволяешь!       Чёрные глаза сузились до агатовых щёлочек. Хишаль прибавил ещё что-то, издевательски скривив губы. Мужчина на коне пояснил:       — Говорит, кони умные, уж поумнее некоторых.       Краска затопила редкие веснушки на щеках Мала. По его мощным плечам пробежала дрожь. Кулаки сжались.       — Да ты…       — Тихо. — Я выставил руку, преграждая ему путь. Позорить честь Рысьего дома банальной дракой не пристало даже ученику, этот урок я в своё время усвоил на собственном опыте. Однако и вправду сложно сохранять трезвомыслие, когда кто-то смотрит тебе в глаза с такой демонической ухмылкой. Это мне тоже знакомо.       Прежде, чем я успел предложить выход из ситуации, зрелый шедар тихо отчеканил что-то на родном языке. Юнец зашипел, как змея, наткнулся на суровый взгляд собрата и с досадой прикусил губу. В конце концов он испустил тяжёлый вздох и требовательно вытянул руку. Мал отпрянул, прикрывая рубашкой голую грудь.       — Чего тебе ещё?       — Оставь ему, постирает вечером и отдаст. Сейчас некогда, — пояснил всадник. Хишаль нетерпеливо пошевелил пальцами, но Мал вцепился в грязную ткань как в величайшее сокровище на свете.       — Ещё чего! Сам принесу. А ходить-то мне до вечера в чём прикажешь?       — Митаи сэра но вай-та? — коротко уточнил старший.       Во взгляде мальчишки-шедара проступила вселенская усталость.Тем не менее, он молча скрылся в ближайшем шатре и вернулся через пару мгновений с длинной чёрной туникой в руках. Приблизившись к Малу, он небрежным, почти царственным жестом протянул вещь ему. Тот вскинулся:       — Не буду я это носить!       — Бери, чистая, — с лёгким удивлением проговорил всадник.       — Не возьму!       — Возьмёшь, — вмешался я. — И поблагодарить не забудь. Или таскай доспехи на голое тело, никто не против.       Насупившись, Рысёнок проворчал что-то неразборчивое, но тунику всё же принял. Чётко очерченные губы Хишаля расползлись в ядовитой улыбке. Шедар, переводивший его речь, молча тронул поводья и двинулся дальше. Конфликт был временно исчерпан.       Развернувшись, я едва не налетел на спещащего по дорожке капитана Кайла. Он замедлился, провожая взглядом взвинченного Мала. Покосился на довольного Хишаля, удаляющегося в сторону шедарских шатров, сделал правильные выводы и тяжело вздохнул:       — Хвала стервятникам, завтра их здесь не будет…       За шиворот будто снега насыпали. Я недоумённо уставился на него.       — Почему?       — Ты разве не слышал? Главнокомандующий отправляет их обратно к южной границе. Наконец-то здесь будет спокойнее.       Южная граница… Кажется, на одном из советов и правда что-то такое упоминали. Но в последнее время голова так перегружена мыслями о Кель Раиме и его словах, что для остальной информации попросту не хватало места. С этим нужно что-то делать. Но что? Мысль крутится угрём, никак не поймать. Мерзко на душе и неспокойно.       Взгляд выхватил в урагане чёрных грив самую беспросветно тёмную. Давешний шедар как раз остановился возле Кель Раима — должно быть, пересказывает историю с испорченной рубашкой. Дослушав, ханза тряхнул головой и рассмеялся. В мою сторону даже не смотрит…       Поговорить с ним? О чём? О предательских снах? О боли, которая терзает меня изнутри, когда он с ровной спиной удаляется прочь? О том, что Кайлово «завтра их здесь не будет» сковало сердце холодом? Глупо. Глупо и бессмысленно.       Едва ли я был достаточно полезен в тот день. Дела решались безучастно, я был медлителен, и даже настороженные взгляды Нэриса не могли меня подстегнуть. Под вечер я не выдержал и отпустил его, чтобы не мельтешил перед глазами.       Ночь закономерно не принесла успокоения. Тюфяк по-прежнему казался жёстким и неуютным. Сон не шёл. Я знал, что именно увижу, закрыв глаза. Должно быть, из-за этого зверёк внутри просто взбесился, кусался и царапался как мог. Нет, так мне не уснуть.       Поворочавшись с боку на бок, я покинул шатёр и сел прямо на траву у входа, обхватив руками колени. Ночная прохлада успокаивающе овевала лицо. В проёме между шатрами плясали отблески костров и темнела река. Не слышно ни треска поленьев, ни бряцанья доспехов — всё заглушил частый стук моего сердца. Отчего?..       «Боишься».       Негромкий мягкий голос прозвучал так отчётливо, будто Кель Раим сидел рядом и шептал мне в самое ухо. Будь это так, я мог бы огрызнуться, заткнуть уши, уйти, в конце концов. Но тщетно. Слова звучали глубоко внутри.       «Пытаться боишься, нового боишься».       Почему сразу боюсь? Просто не хочу лезть туда, куда лезть не следует. Так меня воспитали. Таковы законы Рысьего дома.       «У воина жизнь короткая. Сегодня цветешь — завтра выкосили. К чему тратиться на пустое?»       Пустое… Что ты зовёшь пустым, сумасбродный шедар? Честь? Преданность? Традиции? В сознании мелькнула смазанная картина: муж-воин, пышнотелая жена в расшитом платье и трое-четверо детей, безликих и безымянных. Эту картину рисовал не я. Они мне чужие. Не хочу к ним. А чего хочу?       «Будь у меня тайтэрехи, я бы нашёл занятие поинтереснее, чем вразумлять тебя».       Меня незачем вразумлять, не младенец. И без тебя знаю, что не гожусь на роль отца семейства, что слишком вспыльчив и упрям для главы благородного Дома. Этот путь под стать Бегреру, не мне. Я всегда это знал, но не хотел задумываться, не хотел мучить себя вопросами без ответов. Можно ведь просто выполнять приказы…       Неверный свет костра выхватил сгусток тьмы у кромки воды. Конь и всадник. Бредут вдоль реки, удаляясь к лесу. Янтарные отблески танцевали на чёрной шкуре и длинных чёрных волосах.       Больно. До искр в глазах. Пальцы сжались, вырывая пучки травы. Тело само собой выпрямилось — я вскочил на ноги и побрёл в сторону берега. Надеюсь, навстречу ответам.       Несколько шагов мимо костров, крадучись, будто это могло уберечь от посторонних глаз. Громада леса нависла над головой и вскоре поглотила свет целиком. Хрустели ветки, сонно вскрикивали птицы. Я пробирался вперёд практически наощупь, пока не заметил спасительный проблеск между ветвей. Носок сапога утонул в рыхлом песке.       Дорога привела на пляж, укрытый деревьями со всех сторон. Луна сияла так ярко, что можно было различить каждую песчинку под ногами. Следы копыт и босых ног вели к воде.       Конь шумно пил, причмокивая губами. Человек держал руку на его плече и неторопливо осматривался. Туника и волосы сливались в сплошное пятно, лишь ладони и голени выделялись во мраке светлыми росчерками.       Должно быть, шедарский скакун услышал шелест песка под моими подошвами. Он разволновался, заворчал, недовольно притопнул копытом. Кель Раим похлопал его по плечу, успокаивая, и обернулся. Лунный луч бережно очертил его острый профиль.       — Не спится, ледоглазый?       У меня нет ни единой причины находиться здесь, мы оба понимали это. Нужно срочно оправдаться. Голос прозвучал суровее, чем я рассчитывал:       — Что вы делаете за пределами лагеря?       — А ты волнуешься?       — Да. За дисциплину.       Он беззлобно хмыкнул, ни капли не поверив в искренность моих мотивов. Гнев и волнение слились воедино, чтобы выплеснуться обвинением:       — Здесь опасно, особенно ночью. Крайне опрометчиво уходить в одиночку, безоружным…       Кожу под рёбрами ощутимо кольнуло.       — Безоружным? — негромко повторил Кель Раим.       Крохотное, с палец, лезвие предупреждающе упиралось в мой бок. Должно быть, пряталось в рукаве или потайном кармане на поясе. Его зубы сверкнули в улыбке.       — Ну и кто из нас безоружен?       Как будто меня можно запугать этой безобидной иголкой. В стрельбе из лука шедарам нет равных, но сталь — родная стихия Льентов. Меня с пелёнок учили укрощать и клинки, и их хозяев.       Захват, поворот — резкий, но без лишних усилий, чтобы не травмировать. Обычно этот приём заставлял врага тут же разжать пальцы, но жилистое запястье вывернулось. Игрушечный кинжал вновь уколол, на этот раз в живот. От недовольного цоканья кровь в моих венах вскипела. Ах так?       Молниеносный перехват левой рукой, блок правой. Теперь не вырвется. Однако Кель Раим не стал пытаться — напротив, прильнул всем телом, опалив дыханием скулу, поймал шею в сгиб локтя. Лезвие перепорхнуло в свободную руку и ткнулось мне прямо в кадык. Острие слегка задело кожу.       — Най-най, ледоглазый. Ты кошка или улитка? — протянул мой противник. Кончик носа касался моей щеки, выдох мурашками спустился по ключице. Это не должно отвлекать. Настало время моего излюбленного приёма.       Упор на правую ногу, толчок в плечо, подсечка. Вёрткий шедар перескочил через ногу и удержал равновесие, хоть и с трудом. Мне только того и надо было — отвлёкшись, он на мгновение ослабил хватку. Удар локтем в локоть. Кинжал выскользнул и утонул в песке. А вот и шанс.       Я бросился на Кель Раима, но он утёк в сторону и поймал мою руку в полёте, чуть выше запястья. Заломит. Такого лучше избегать. Я нырнул вниз, пропахав коленями песок. Лицом к лицу, а точнее, лицом к животу.       Острое колено нацелилось мне в грудь. Машинально заслонившись ладонью, я ощутил тепло и бархатистую мягкость кожи. Он что, без брюк?.. Но некогда думать — я стиснул зубы, ухватил покрепче и швырнул в сторону. Перекатившись, Кель Раим хищно, по-паучьи припал к песку в ожидании новой атаки.       Достойный соперник. Проворный, крепкий, хорошо подготовленный. А чем соперник достойнее, тем слаще вкус победы.       Сердце отбивало задорный ритм — почти как в юности, во время парных тренировок в Рысьем доме. Кель Раим ждал. Чуть видимая в полумраке улыбка подстёгивала не хуже вожжей. Для него это забава, очередной способ посмеяться… а для меня?       Обида, гордость, тоска беспокойных ночей, невысказанные вопросы — всё всколыхнулось внутри удушливой волной. Зачем? Ради чего все эти игры — усмешки, взгляды, недомолвки? Мне нужно знать. Знать наверняка. Сбить с ног, прижать к земле всем весом и получить прямой ответ.       Рывок. Скорость поразила даже меня самого. Кель Раим как раз стал подниматься — хорошо. Не успеет уйти от столкновения.       Почти. Глаза, полные отравленного мёда, глаза, что так долго терзали меня во сне, широко распахнулись. Ты больше не скроешься от меня. Не отведёшь взгляд. Не отделаешься туманными намёками. Я не позволю.       Внезапно нога уехала в сторону, ловко сбитая с траектории прямо в полёте. Крепкие пальцы сдавили плечи и дёрнули. Мир опрокинулся. Опора казалась прочной лишь долю мгновения — затем я кубарем рухнул в реку.       Прохладная вода впиталась в одежду и сразу остудила разгорячённую кожу. Ноги быстро нащупали дно, я вынырнул и жадно вдохнул. По лицу струились полноводные ручьи, заливая глаза, уши, нос и рот. Первым, что сорвалось с моих губ, было:       — Задери тебя стервятники!       Хохот Кель Раима зазвенел в ночном воздухе.       — Всё-таки кошка!       Смешно ему… А у меня песка полные сапоги, одежда мокрая насквозь, и едва зажившее плечо опять разнылось. Ну сейчас я ему покажу…       …или…       Чёрная туника с шелестом упала на песок. Под ней не было ничего, кроме тугих мышц под золотистой кожей. Луна залюбовалась Кель Раимом и огладила великолепное нагое тело мерцающим блеском. Почти как в моих снах. Дыхание напрочь сбилось, в горле собрался тугой горький ком.       Прошествовав мимо, Кель Раим погрузился под воду без единого всплеска. Вынырнул через пару шагов, смахнул ладонью капли с лица и вернулся. Замер напротив.       Близко. Так близко, что видно каждую капельку, бриллиантом сверкающую на его густых ресницах. Взгляд внимательный, тёмный, глубокий. Тёплая ладонь скользнула по моей груди.       — Бестолковые вы, северяне, — доверительно шепнул Кель Раим, разглаживая ткань прилипшей к моему телу рубашки. — Мозги у вас отморожены, что ли, никак не пойму. Проще надо. Захотел — пришёл, сказал прямо: хочу. Откажут — уйди и забудь. А не откажут… — Короткое точное движение снизу вверх. Он стиснул пальцами мою шею под челюстью, не давая отвести глаза, и отрывисто выдохнул: — Бери всё.       «Если не испугаешься».       Его губы не похожи на женские. Они тонкие, обветренные, настойчивые и одновременно податливые. Его язык горячий и жёсткий, в его движениях нет ни капли стеснения. Тело тоже жёсткое, одни кости и мышцы, без аппетитных округлостей — зато стройное и маняще гибкое. От него не исходит приторный аромат духов — его волосы пахнут рекой, нагретыми камнями и свежескошенной травой. У него большие мозолистые руки, ласкающие так смело, будто проделывали это уже десятки раз.       Во сне всё казалось размытым и искажённым, но теперь всё иначе. Я остро чувствовал каждый изгиб его спины, подтянутых ягодиц, бёдер, скрытых под водой. Кель Раим выгибался навстречу, целуя исступлённо и жадно, будто не я, а он все эти дни томился запретным влечением. Моя мокрая одежда не мешала, а только обостряла ощущения. Особенно когда чужая ладонь скользнула между ног и сжала пах.       Напряжение со всего тела хлынуло в низ живота. Долгое воздержание дало о себе знать. Пошатнувшись, я изо всех сил вцепился в скользкие плечи Кель Раима. Он действовал с убийственной неторопливостью. Тянул, поглаживал, сжимал и ослаблял хватку, чтобы через секунду продолжить сладостную пытку. Ещё немного, и…       Дерзкие губы исчезли и тут же припали к основанию шеи. Короткий укус заставил меня вздрогнуть и открыть глаза. Кель Раим, ухмыляясь, качнул головой и убрал руку.       — Рано.       Даже сейчас не забывает ёрничать.       Неудовлетворённость сводила мышцы, изматывала. Меня влекло к нему, а он в последний момент перехватил мои ладони и развернулся спиной. Обнял себя моими руками, позволил изучить, привыкнуть к плоской груди и рельефу мышц. Спустившись к животу, я замешкался, но его рука без колебаний повела мою ниже.       Прежде я не касался других мужчин вот так — не было ни нужды, ни желания. Оказалось, в этом нет ничего омерзительного. Пальцы осторожно обхватили член, немного короче и толще моего, но такой же горячий и налитый возбуждением. Это проще, чем ублажать женщину, потребности которой окутаны множеством тайн. Здесь можно действовать по наитию.       Под нежной кожей пульсировали вены. Вода смягчала прикосновения и позволяла растянуть удовольствие. Кель Раим не стонал, лишь дышал приоткрытым ртом глубоко и часто, откинувшись затылком на моё плечо. Когда я прикусил бьющуюся жилку на его шее, он выгнулся и сжал мою ладонь. Движения сделались резче, ритмичнее.       Свободная рука Кель Раима нырнула в тесное пространство между нашими телами. Узел на моём поясе разбух от воды, но тонкие ловкие пальцы умудрились его ослабить и приспустить брюки; затем добрались до напряжённого органа. Чего он хочет? Неужели…       — Подожди! Я не… — Я попытался отстраниться, но его правая рука взметнулась вверх, пальцы сдавили затылок. Пришлось замереть, вжавшись подбородком в твёрдое плечо.       — Молчи, — негромко бросил Кель Раим и остановил дальнейшие протесты поцелуем. Твёрдая рука направила меня вперёд. Вернее, внутрь.       Войти удалось неожиданно легко. Он вцепился в мои бёдра и потянул на себя. Тесно. Горячо. Упоительно. Отстранившись от губ, он слегка наклонился вперёд, позволяя проникнуть до конца. Я стиснул талию одной рукой, а другой восхищённо провёл по напряжённой спине с выпуклым узором намокших волос. Как удержаться? Свив пряди в тугой жгут, я слегка оттянул их назад. От низкого прерывистого стона, сорвавшегося с губ Кель Раима, закружилась голова.       Тяжёлые путы волос. Скользкая кожа. Плавные из-за воды, но всё равно неистовые толчки. Обманчивая покорность. Всё, что происходило между нами, с самого начала творилось по его воле, под его контролем. Мой темп подчинялся нажиму его пальцев. Он распоряжался моим телом и разумом со свойственной ему непринуждённостью, и теперь уже казалось, что иначе быть попросту не могло. И я никогда не смог бы взять больше, чем он сам захотел бы отдать. Мне и этого было слишком много.       Измождённый, я припал к его шее. Ещё пара усилий… Остановили пальцы в волосах и безжалостное:       — Рано.       — Я не могу…       — Терпи, — шепнул Кель Раим и вновь захватил мою руку в плен. Не позволил забыть о взаимности.       Хвала стервятникам, терпеть пришлось недолго. Его тело дрогнуло в моих объятиях, под пальцами жарко запульсировало. Через миг тягучая вспышка удовольствия взорвалась и в моём животе. Мы замерли без сил, пытаясь отдышаться. Затылок Кель Раима опять лежал на моём плече.       Протяжно крикнула птица. Конь, о котором я успел забыть, всхрапнул и беспокойно затоптался на месте. Плеснула вода — похоже, скакун не желал больше терпеть одиночество. Кель Раим с трудом выскользнул из моих объятий и обхватил ладонями длинную конскую морду.       — Агай-сэ, агай… — успокаивающе забормотал он. Голос звучал соблазнительно низко и хрипло.       Я наблюдал со стороны, не способный пошевелить даже пальцем ноги. Мышцы тянуло, как после хорошей битвы. Битвы с собственными желаниями, которую я однозначно проиграл. Где же горечь поражения?       Продолжая нашёптывать, Кель Раим вывел коня из воды, стянул с его спины широкое тёмное покрывало и бросил на песок.       — Выходи, обсохнешь.       Только теперь промокшая одежда начала доставлять неудобства. С трудом выбравшись из воды, я отошёл к кустам. Внезапная растерянность отозвалась холодом между лопаток. Непривычно обнажаться на публике… Впрочем, Кель Раим не первый раз показывается в таком виде и ничуть этого не стыдится. Его фигура, сияющая в лунном свете, придала мне сил. Одежда разместилась на ближайших ветках. Рядом плюхнулись сапоги.       Кель Раим склонился над водой, отжимая волосы. Я упал на покрывало, следя за тонким ручейком, убегающим в песок. Смуглые пальцы пробежались по чёрному полотну, разделяя его на отдельные нити. Никогда не интересовался искусством ткачества, но эти волосы манили меня с самого первого сна.       — Можно? — до смешного робко попросил я. Кель Раим послушно опустился на покрывало между моих ног. Фантазия стала реальностью.       Волосы расчёсывались легко без всякого гребня. Осторожно перебирая пальцами мягкие пряди, я коротко уточнил:       — Ты знал?       Спина Кель Раима вздрогнула от смеха.       — Лёд прозрачный, все мысли отражает.       — Так ты дразнил меня специально?       — Придумаешь тоже. Ты сам себя прекрасно раздразнил. А ещё на традиции какие-то ссылался.       Ровный, холодный, всегда одинаковый голос набатом зазвучал в голове. Я эхом повторил вслух:       — У нас так… не принято. Нас воспитывали иначе. Запрещено бездумно поддаваться любому влечению, особенно влечению к мужчине. Это против закона.       Лёгкие пальцы щекотно пробежали по моему колену. Тон Кель Раима остался таким же беззаботным и умиротворённым:       — Выходит, ты теперь преступник. Как ощущения?       Могу представить реакцию отца, застань он меня здесь в подобном положении. Вопить и избивать до полусмерти не стал бы — всё куда хуже. Обошлось бы даже без длинных речей о чести и позабытом долге. Он просто отрёкся бы от меня. Разумеется, я не допущу, чтобы он хоть когда-нибудь узнал о произошедшем, но этот груз продолжит тяготить меня до самой смерти. А впрочем…       — Утром буду жалеть. Не сейчас, — тряхнул головой я. В ответ Кель Раим не больно, но хлёстко ударил меня по запястью.       — Не жалей. Будешь кормить один разум — голодное сердце само себя сожрёт.       Сердце. Оно и есть тот свирепый зверёк, что не давал мне покоя все эти дни. Сердце, заточённое в душной клетке устоев и правил. Я едва замечал её, пока не явился Кель Раим и не выломал пару прутьев своей проницательностью, болезненной прямотой и теплом. Первый вздох на свободе всегда даётся нелегко, простор кружит голову, а затем одурманивает. Готов ли я к нему? Кто теперь знает…       Прячась от собственных мыслей, я прижал Кель Раима к себе и уткнулся носом в затылок. Он расслабленно обмяк в моих руках.       — Как вам удаётся жить вот так? Без правил? — не удержался я.       — Правила есть. Не убивать своих, не предавать, не грабить, всё такое. Ненужных нет, — пояснил он и повозился, устраиваясь поудобнее. — У вас вот принято, чтобы все были одинаковые. А нам зачем? Скучно.       — В боевом отряде должен быть порядок. Иначе начнётся разлад.       — Мы все вместе, но каждый по-своему. Разве плохо?       — Не знаю. У нас всё по-другому.       — Что верно, то верно.       Смоляная поверхность реки вскипала рябью, стремясь поймать хоть каплю живительного лунного света. Вода на коже постепенно высыхала, и становилось зябко. Поёжившись, я обнял Кель Раима покрепче и озвучил главный вопрос:       — Почему я?       Он лениво повернул голову. Взглянул снизу вверх сверкающими глазами.       — А почему пошёл за мной? Я думал, не осмелишься.       Почему…       Потому что летом даже с горных вершин сходит снег и сменяется свежей травой. Потому что лёд плавится, если на него плеснуть горячей пряной медовухой. Потому что я слишком слаб для сопротивления — или напротив, слишком силён для беспрекословного подчинения. Мне не хватило бы всех слов мира, чтобы это описать. Поэтому я ограничился одним:       — Захотелось.       Довольно ухнув, Кель Раим слабо прикусил мой подбородок.       — То-то и оно. Ты не как другие, я сразу заприметил. Хоть и ледоглазый, но в сердце у тебя пожар.       Не поспоришь. Рысий дом всю мою жизнь борется с этим пламенем и до сих пор не потушил.       — Так это был акт жалости? Чтобы я не сгорел дотла? — через силу усмехнулся я.       Тёплая ладонь задумчиво скользнула по моей голени. Переползла на предплечье, легко сжала запястье.       — Похоже на жалость? — негромко выдохнул Кель Раим и прижался к моим губам медленным, долгим поцелуем.       И тут позади треснула ветка.       Флёр безмятежности рассеялся мгновенно. Я вскочил, готовый отразить атаку, хотя оружие осталось в шатре, а одежда — на кустах. Заскучавший вороной жеребец как раз ими и шуршал, примериваясь к растянутой между ветвями рубашке. Перед глазами предстало перекошенное лицо Мала, и я бросился вперёд.       — Эй, не смей! Пошёл!       Конь гневно фыркнул, наклонил голову по-бычьи и двинулся на меня. Святые стервятники, какой же он огромный… Я невольно попятился, и тут между нами вклинилась ловкая тень.       — Агай, агай, — примирительно бросил Кель Раим своему скакуну и укоризненно добавил: — Пугаешь его.       — Он тоже не образчик дружелюбия, — буркнул я в отместку.       — Дай руку.       — Что?       Но сильные пальцы уже нашарили моё запястье в темноте. Подтолкнув меня к конскому боку, Кель Раим распластал мою ладонь по тёплой бархатистой шкуре. От неё исходил терпкий аромат. Литые мышцы вздрагивали и понемногу расслаблялись. Близость громадного могучего животного не внушала доверия, зато спиной я чувствовал надёжное тепло чужой груди.       — Видишь, не так страшно, — промурлыкал Кель Раим.       — Я не боялся.       — Конечно.       Видит меня насквозь. И почему-то мне от этого спокойнее. От знания, что он не осудит, не попытается изменить моё нутро, пусть даже в лучшую сторону. Просто позволит быть самим собой.       Не знаю, сколько мы так простояли втроём, купаясь в лунном свете. Наконец Кель Раим отстранился, чтобы вернуться за покрывалом и туникой. Каким-то чудом не забыл и затерявшийся в песках кинжал. Закинув вещи на спину коню, он без труда взлетел верхом и протянул руку.       — Подвезти?       Изумительное будет зрелище: конь, осёдланный тряпками, и двое голых мужчин, дикарь-шедар и капитан Рысьей армии. Часовые определённо были бы в восторге.       — Не стоит, — мотнул головой я. — Слухи пойдут.       — А мы лесом.       — Если нас увидят вместе…       — Утром мы уйдём на юг.       Как резко переменился его тон — от ласкового и игривого к суровому, хладнокровному. Он возвышался надо мной грозным ночным видением. Видением, которое исчезнет с рассветом.       — Откажешься — больше никто не предложит, — невозмутимо прибавил Кель Раим. — Так что?       Один из законов Рысьего дома гласит: будь твёрд в своих намерениях и доводи всё до конца. Пожалуй, это единственный закон, который не будет нарушен сегодня ночью.       Сырая одежда на пару с сапогами оттягивала руки неопрятным комком. Я прижал его к груди и неумело взобрался на коня с помощью Кель Раима. Под бёдрами — тугая шкура, впереди — гладкая спина, укрытая покрывалом блестящих волос.       — Держись, — посоветовал шедар и тронул босыми пятками конские бока.       Откровенно говоря, не мой способ передвижения. Высоко, неустойчиво, того и гляди рухнешь на землю. Оставалось только цепляться за более умелого всадника и молиться святым стервятникам. Прижавшись вплотную к Кель Раиму, я уткнулся лбом в его плечо и закрыл глаза.       Тьма и тишина. Будто вне времени, вне пространства. Всего пара десятков шагов отделяет сон от реальности, где правят древние устои и многочисленные общественные запреты. Мне предстоит вернуться в этот мир и жить по его правилам долгие годы, прежде чем рожь, посеянная мудрыми словами молодого ханзы, прорастёт сквозь душевную наледь — если вообще прорастёт. Но в запасе есть ещё несколько мгновений. Мгновений в которых нет ничего, кроме тяжёлой поступи коня, уютного тепла чужого тела и волос, нежным шёлком струящихся сквозь пальцы.