взлетят наши души, как два самолета

День жаркий, солнечный, и над аэродромом летает множество птиц. Это нехорошо — если в панике кто-нибудь из них не успеет улизнуть от взлетающего самолета, погибнуть может не только птица, но и лётчик. Не хотелось бы разбиться так глупо, — думает Армин, ладонью закрываясь от солнца и вглядываясь в синее чистое небо. — Погода, я считаю, нелётная, — раздаётся голос из-за его спины. Армин вздрагивает даже несмотря на то, что Жана узнаёт сразу, — В такую погоду положено лежать в прохладной комнате с мокрой тряпкой на голове. — Наверху прохладно, остынешь. Они встречаются взглядами и улыбаются друг другу. Поют птицы, стрекочут кузнечики. Издали доносится глухой рокот фронта. — Вылетаем через час, а ты уже здесь. Не терпится? — Предчувствие нехорошее. Слишком хорошая погода, слишком мирный день. Даже передовая гудит тише, чем обычно, заглушается ветром и щебетом. Слишком много жизни. На войне так не бывает. — Жан, скажи всем, чтобы были осторожны. И себя береги. Что-то должно случиться. — У нас каждый день что-то случается. Вчера не вернулся один, на прошлой неделе потеряли двоих. Когда-нибудь будет и их черёд. Их птицы уже выкачены из ангаров, стоят строем, красивые и стремительные даже на земле. Порыв ветра треплет волосы. Жан плюёт на палец и поднимает его повыше. — Хороший ветер. В нашу пользу. Армину не даёт покоя мысль, что всё это может измениться в любой момент. Сейчас никто не сравнится с ними в небе, их самолёты быстрее и лучше, у них есть барон и его эскадрилья. Что будет завтра? И барон не бессмертен, что бы о нём не говорили и не думали. И Жан не бессмертен, в любой момент может быть сбит. И чаехлёбы вооружаются изо всех сил. Завтра они поднимутся в небо, и вместо тяжёлых ньюпоров им навстречу вылетят новенькие, юркие самолёты — что тогда? — Не кисни. Как ты с таким мрачным настроением будешь драться? — Жан кладёт руку ему на плечо и смотрит в глаза. Рука тёплая. Становится немного легче. — Пусть Бог тебя хранит. — Совсем расклеился, что ли? Я умею за себя постоять, не переживай ты за меня. — Ладно. Армин опускает голову ему на плечо, снова смотрит в небо из-под руки. Глаза слегка слезятся от слепящего солнца. Он чувствует, что тёплая рука ложится ему на спину, сквозь рубашку — прикосновение пальцев. Всё ещё тревожно — и за Жана, и за товарищей. И все-таки — легче. Он осторожно оглядывается, смотрит, не проходит ли мимо механик или сослуживец, и тихо касается губами шеи Жана. Чтобы дотянуться выше, нужно приподняться, а в жару делать и это лень. Чувствует, как тот мягко вздыхает и крепче сжимает руку на его плече, ведет по шее, наклоняется, чтобы поцеловать по-настоящему. Коротко и немного смазанно — опасно. — Это на удачу, — улыбается, — Нам обоим. Некоторое время они стоят молча. Отходить не хочется, поэтому Армин касается его руки и кивает в сторону самолётов — пойдём, посмотрим. Уже отремонтированные после вчерашних боёв, они блестят гладкими боками, подмигивают винтами. Армин касается крыла своего, гладит его по фюзеляжу, шепчет губами — не подведи, друг. Гладит щеку Жана так же — и ты не подведи. На аэродроме появляются механики, окружают машины, проверяют моторы. — Не можете дождаться взлёта, герр лейтенант? — весело окликает Жана один из них, отдавая честь. — Вроде того, — кивает Жан, — скорее хочется к холодному ветру. К ним подходят со снаряжением, Армин натягивает китель и комбинезон, становится совершенно нечем дышать. Жан сверкает взглядом из-за мехового воротника. Его не портит даже громоздкий комбинезон. — Не перегреть бы машины ещё до взлёта, — говорит Жану. Тот улыбается углом губ. Делает шаг вперёд и на ухо вполголоса шепчет: — Жду тебя, как всегда, вечером для празднования очередной победы германской авиации. Армин смущённо хмыкает. Это значит обещание вернуться, а верить обещаниям Жана всегда было легко и приятно.