Лучше

Никиту пиздят так часто, как бухает батя — то есть всю его жизнь практически каждый день. И вроде бы он должен был уже привыкнуть к ушибам, синякам, побоям, бесконечным отмазкам для ребят — хотя никто им не верил, все прекрасно все знали и понимали — но обида и злость на эту поганую жизнь никуда не делись, просто затаились и ждали момента, когда он ослабит бдительность, чтобы вырваться наружу. Ослабла бдительность в тот момент, когда он увидел в центре Даню, тогда ещё обмудка и скотину. Но до чертиков красивую скотину. В одном только его взгляде выражалась уверенность, что эта жизнь принадлежит исключительно таким как он. Никита сорвался и здорово расквасил ему физиономию. Это уже потом, когда Даня помог избежать закрытия центра, стало понятно, что он, в сущности, неплохой, просто привык получать то, что хочет. Избалованный мальчик с богатыми родителями и отсутствием вопроса, где переночевать, чтобы не получить люлей от бухого бати. Ему не понять Никиту, Никите не понять его. Классовое неравенство как оно есть. А потом Даня приходит с огромным синяком на красивом лице и морщится при каждом вдохе, явно стараясь не держаться за ребра. Никита честно пытается не глазеть слишком очевидно — самого бесит, особенно когда видит это понимание-сочувствие в глазах друзей, стоит им увидеть новые синяки на его теле и услышать очередные отговорки про падение со скейта. Поэтому он отворачивается и закуривает. Затягивается до шума в ушах. — Угостишь? — Даня появляется рядом как-то совсем уж незаметно. Никита так сильно ушёл в свои мысли, что не заметил, как он подошёл. Плохой знак. — Может не стоит? — С хуя ли? Жалко что ли? — ухмыляется Даня, и у Никиты привычно тянет где-то под ребрами. Сука. — Ну типа… Ребра, все дела. Больно же, — пытается сказать что-то связное, но получается как всегда. Даня смотрит внимательно, но, кажется, не злится. Спокойный. Никита завидует. На его месте он бы давно уже начал орать, что это не его дело и не пошёл ли бы он нахуй со своей заботой. Но Даня не такой. Даня воспитанный. — Похуй, — говорит этот воспитанный. Никита сомневается, но протягивает пачку. Даня вытаскивает сигарету и взглядом просит зажигалку. Никита протягивает и ее. Даня затягивается от души и тут же морщится от боли в ребрах; но, сука, так красиво, что сдохнуть хочется, чтобы больше никогда в жизни этого не видеть и не чувствовать… Никита сглатывает и поспешно отворачивается. Рука, вытаскивающая очередную сигарету, мелко дрожит. Он чувствует на себе внимательный взгляд Дани. — Все… норм? — осторожно спрашивает после очередной затяжки. «Всё пиздец». — Лучше всех, — звучит пиздец как фальшиво и жалко. Проклятье. На счастье Никиты, Даня никак это не комментирует. Только держится за ребра и морщится при каждой затяжке. — Родители долбаебы, — неожиданно заявляет Никита после довольно продолжительного молчания. Хочется ебануть кулаком об стену, а потом об нее же свою дурную бошку. Кто его вообще за язык тянул… — Согласен, — неожиданно соглашается Даня, выбрасывает сигарету и уходит. Никита торопливо докуривает свою и подавляет желание преданной собачкой побежать за ним. Сука. Что за дерьмо. *** Никита смотрит. Постоянно. Смотритсмотритсмотрит, ничего не может с собой поделать. Даня красивый. Просто пиздец какой красивый. Настолько, что вышибает дух, скручивает внутренности и постоянно хочется курить. А ещё сбить костяшки об это миловидное лицо, но Никита учится сдерживаться: слова Ковалева о том, что он похож на отца, бьют куда больнее, чем он ожидал. Он не хочет быть таким, как отец, он хочет быть лучше. Просто не знает, как. А за Янку обидно, сука, аж до слез. Хорошая ж девчонка, подруга его считай чуть ли не с детсада, а так влипла в этого обмудка. Хотя, наверное, по какой-то изощренной логике вселенной все справедливо: кто-то юзает наркоту, а кто-то — наркош. Все юзают всех. Закон каменных джунглей, хуле. — Никитос, эй! — щёлкает перед ним пальцами кто-то, а, точнее, Платон. — А? — Че подвис? Дома опять? Раньше от одного только намёка на этот вопрос Никита бы взорвался посильнее ядерной бомбы. Но сейчас его больше занимал вопрос, почему из головы не выходят губы Дани, обхватившие сигарету, и он сам — потный после футбола, но, сука, все ещё выглядевший как гребанная фотомодель. «Ты такой типа… Симпотный». Блять. Слабо сказано нахуй. Он как один из тех древнегреческих богов, которых раньше изображали на картинах и делали скульптуры из мрамора — им на изо рассказывали. Не то чтобы Никита слушал — ды щас, ага — но статуи, которые им показывала Вероника, были реально красивые. — Никитоооос? — Забей, все норм. Че хотел-то? — Сегодня бухич намечается. Макеев проставляется за «Орион» и победу. Просил передать, чтоб ты тоже подваливал. Чей-та он тебе персональные приглашения передает, а? — Платон чуть насмешливо смотрит на Никиту. — А я ебу что ли? — того обдает жаром и поэтому фраза получается немного агрессивнее, чем планировалось изначально. — А не тебя? — ржёт Платон. — Да иди ты, — даже огрызнуться нормально не получается. Теряет хватку. — Иду-иду. А ты идёшь? Сам хозяин бала желает тебя видеть перед своими ясными очами. — Во скока? — Да хуй знает. Вечером короче. — Ок, приду. Платоныч снова ржёт — слишком часто, объебанный что ли уже — и, зачем-то кивнув ему, уходит. Никита жопой чует, что вписался в какой-то пиздец, но ничего с собой поделать не может — ему пиздец как хочется надраться до зелёных фей и больше не думать вообще ни о чем. И ни о ком. *** Квартира пиздец какая шикарная. Высокие потолки, домашний кинотеатр, гипсовые статуи, кованая лестница, ведущая на второй этаж. Как сказал бы Платон: так чисто, что аж насрать хочется. Никита честно пытался подавить в себе банальную зависть, но у него это плохо получалось. — Выпьешь? — ему протягивает стакан с чем-то сильноалкогольным Даня и чуть улыбается. Никите хочется огрызнуться, но он просто забирает стакан из руки Дани, мимолетно касаясь кончиками пальцев его. Никиту словно молнией прошибает. Данина рука была просто ледяная и очень контрастировала с тёплой атмосферой вокруг. Захотелось провести по этим тонким, совсем не мальчишеским, пальцам и прочувствовать этот холод. Никита застывает, боясь пошевелиться и посмотреть на Даню. Судя по тишине вокруг них и отдалённо звучащим голосам остальных, Даня почему-то застывает вместе с ним. Время замирает. Но ненадолго. — Кхм ребята… — Мы вам не мешаем? — раздаётся над самым ухом Никиты насмешливые голоса Яны и Лены. Никита смотрит на Даню, который в этот самый момент смотрит на него каким-то странно завораживающим взглядом. Затем, кажется, отмирает и стремительно разжимает руку. Никите чудом удаётся удержать в чуть дрогнувших руках злополучный стакан. Осушает его залпом. Вкус немного странный. — Что это? — морщится, возвращая стакан. Садится на кожаный диван и не может нормально расслабиться — здесь все так, что он боится даже прикоснуться к этим вещам. — Вермут, — Даня легко улыбается и садится рядом. Никита хочет отодвинуться. Никита хочет прижаться так, чтобы не осталось ни единого сантиметра между их бедрами. Жалкий. Какой же он жалкий. А Даня красивый. И все еще улыбается. По глазам видно — пьяный, но еще не в говно. Что-то внутри Никиты с треском ломается при виде этой открытой улыбки. Он резко вскакивает с дивана и бормочет, что ему надо идти. Не дожидается ответа ребят, хватает скейт и выбегает из квартиры. — Куда ты? — Даня выскакивает за ним. Никита молчит. Выбегает из подъезда, встаёт на скейт и летит на нем по задрипанным московским улицам. *** Всю следующую неделю Никита старательно делает вид, что все отлично, супер и великолепно и что он не съебался с вечеринки в самом ее начале, пропустив все тосты за Даню, Орион, победу, настоящую дружбу и даже Вадимыча. Он курит как все, не дерется, ржет над очередной попыткой Эдика-педика найти с ними контакт, наблюдает за попытками Фила в очередной раз вернуть Лену, а Яны - не сорваться и не начать снова употреблять. Особенно сильно он старается не смотреть на Даню слишком часто, но все его попытки заранее обречены на провал. Никита сдается через несколько дней и уже даже не пытается отвести взгляда от Дани, когда тот играет в футбол. Все летит к чертям, когда Никита, листая ленту в инсте, случайно натыкается на фотографию Макеева в смокинге на каком-то пафосном мероприятии, очевидно, отцовском. Бойко не может сдержаться и расхуяривает себе руки об стены. А потом сидит и бессмысленно пялится в стену. Внутренности скручивает узлом. Как же погано, сука.