Лучше

Никите очень хочется игнорировать всех. Убить. Послать к черту. А самому раствориться где-то. Или утопить себя в каком-нибудь дешевом пиве — на другое денег все равно нет. Блевать после него он, конечно, будет дальше, чем видеть, но похуй как-то. Батя же как-то бухает, значит, и он сможет при желании. А еще хочется курить, но он матери обещает бросить уже года два как, нехорошо как-то. Ему, конечно, похуй, но временами все равно становится отвратительно из-за самого себя. Из-за того, что он вот такой вот. В такие моменты ему отчаянно хочется стать лучше, чем он есть. Бросить бухать. Воспитать в себе сдержанность. Научиться любить — боже, как пафосно звучит. Почему бы и нет. Никите вообще, как выяснилось, много чего хочется сделать в этой жизни, неправ все-таки Вадимыч, говоря, что он ничего не хочет. Хочет, и еще как. Только доверять больше никому не хочет. И правильно. Так легче, безопаснее. Дурак. Уже наученный опытом с Волковым, но все еще наивный дурак. Почему он вообще решил, что с Даней как-то по-другому будет? *** Взгляды, которыми ребята сопровождают каждое его действие, начинают напрягать. Сильно напрягать. Каждый раз Никита считает до десяти и повторяет про себя, что все в порядке, что ребята просто волнуются за него и что на это не надо злиться, надо радоваться, что все еще остались люди, которым на него не насрать. И на Макеева, как ни странно, тоже. Он, конечно, мажор — но ведь уже свой, родной. Вон, даже Ленка перестала на него заглядываться и все свое внимание переключила целиком и полностью на Фила. Тот и не думал возражать, к неудовольствию Платона — потому что «эх, скучно с вами стало, стухли вы» — и радости всех остальных. Родной. Предатель. Сука. Предатель, который смотрит честными голубыми глазами, и, кажется, действительно не врубается, что происходит и почему все на него так странно реагируют, особенно Дрочер, все время на него косящийся, и Яна, которая больше не пытается его склеить. А потом, видимо, решает просто забить. Никите остается только позавидовать его похуизму. — Так, давайте, три на три. — Вадимыч, как всегда, делает вид, что ничего не происходит, и дует… нет, не дует, а свистит в свисток. Ребята быстренько делятся на команды: Дрочер, Платон и Никита против Макса, Фила и Дани. Вадимыч недовольно смотрит на такой расклад и пытается поменять местами Никиту с Филом, чему одинаково сопротивляются и Никита, и Дрочер с Платоном. — Вадимыч, ну будь человеком, отъебись, а. — Платоныч, как и всегда, в выражениях не стесняется, за что Никита ему сейчас крайне благодарен. — Вы совсем охуели что ли? — Тренер уже даже не орет, а спрашивает чуть ли не будничным тоном. — Рады, что ты заметил, — ржет Фил. Ему вторят остальные. — А, хуй с вами, играйте, как хотите, — машет рукой Вадимыч и ду… свистит в свисток. Никита не хочет этого делать, но против воли ищет взглядом знакомую фигуру. И находит. Даня смотрит прямо на него. И — впервые за много дней — в нем нет равнодушия. В нем только вопрос. Такой искренний, как будто Макеев правда не понимает, что происходит. Как будто не из-за него Дрочер с Платоном — и вообще все — знают, что они трахались. В Никите снова что-то громко лопается. Что-то нужное. Он чувствует себя героиней из той попсовой песни. «Я на краю. Нервы сдают. Я так боюсь, что разобьюсь». Поздно бздеть так-то. Разбился уже.