Лучше

«Значит, заживет». В наушнике Яны, которым она великодушно поделилась с Никитой, играет какая-то попсовая песня, которую он сам в жизни бы не включил. Но Янке нравится, Янка задумчиво курит и не смотрит ни на кого из ребят. Она выглядит такой спокойной. Собранной. Надежной. Никите хочется совсем не по-пацански положить ей голову на колени, как это часто делает Ленка, и чтобы Янка гладила его по волосам и говорила… нет, ничего не говорила. Просто гладила. Хочется ощутить поддержку. Потому что он заебался, честно. В центре опять какой-то пиздец. Очередная проверка хочет в очередной раз его закрыть. Блядь-Александре похуй, а Герман носится со всякими бумажками, переживает. Да и ребята переживают, чего уж там. Просто виду не подают — привычка. А дома… дома еще хуже. «Все само пройдет». Пройдет, как же ж. Только если кто-то волшебный вдруг внезапно подарит его матушке мозг, научит им пользоваться и она перестанет впускать в их дом всякий сброд. Даже если это его, сука, отец. И вроде бы этот удар всего лишь очередной, скорее даже привычный. Было у них уже пару раз так, когда мать выгоняла, а потом снова впускала. Не может без него. Сука. «Только на глазах слезы отчего?..» На своих лекциях Эдик как-то рассказывал о синдроме жертвы. О том, что люди с этим синдромом просто не могут жить по-другому. Видимо, им нужно, чтобы их кто-то пиздил, только тогда они счастливы. Никита тогда слушал вполуха, но эту фразу четко запомнил, потому что это пиздец как походило на его ситуацию дома. Синдром жертвы, блять. Но зато хотя бы узнал, из-за чего все это говно. А то, что матушке явно нужен мозгоправ, Никита давно понял. — Дурацкая песня, — Никита вынимает из уха наушник и отдает его Яне. Та смотрит со свойственным только наркошам пофигизмом. — Ага. — Че с центром, есть новости? — Не-а. Вот и весь разговор. Впрочем, Никита не обижается — привык. Янка всегда такой была, даже до центра. Он криво ей улыбается и встает со скамейки. *** — Задержись на секунду, — просит Вадимыч после тренировки. Он непривычно серьезен, даже… растерян что ли. Никита начинает нервничать. Попахивает каким-то внеочередным пиздецом. Тренер ерошит волосы, достает сигареты. Закуривает. Руки у него чуть ли не ходуном ходят. — Короче, не умею в предисловия, поэтому слушай. Волков… короче, умер он. Вчера… Что блять?.. — …не из-за драки, нет… В смысле… — …там врачи какую-то хуйню давнишнюю у него нашли в башке, когда в больнице обследовали. Но вылечить не смогли. Вот. Волков умер… Волков. Умер. Волков. — А, понятно. Да. Идти могу? — Да, просто… Бля, может тебя к Эдику отвести? — в глазах Вадимыча нихуевое такое беспокойство. Никита подавляет желание зажмуриться крепко-крепко и мотает головой: — Да не, все норм. Я в норме. Я пойду, там ребята бухич мутят, не хочу пропустить. Тренер хмурится, но кивает. Никита разворачивается, чтобы уйти с поля, но внезапно — даже для себя — спрашивает: — Когда похороны? — Никит… — Пожалуйста. Вадимыч докуривает сигарету и достает еще одну. — Не знаю. Послезавтра, кажется. Место не знаю. Да и не стоит тебе туда идти, слышь… — Слышу. Пойду. Не на похороны — к ребятам. Никита уходит до того, как Вадимыч успевает его остановить.