catch me if you can

      Просыпаться следующим утром не хочется категорически. Назойливая трель телефонного звонка выдергивает из сна постепенно, заставляет разомкнуть тяжёлые веки и с гудящей головой привстать на диване, где Сан проспал всю ночь. На кровать его больше не потянет, по крайне мере, ближайшие пару месяцев, и от воспоминаний о прошедшей ночи становится тошно.       Удивительно продолжительный звонок — наверное кого-то, кто имеет очень стальные нервы, — всё ещё играет где-то на периферии, точно за плотным гулом. Сан знает, что не брать трубку нельзя. Поэтому смахивает пальцем кнопку на экране скорее механически и бездумно пялится, специально поставив на громкую связь.       А лучше бы не смахивал. И пусть его уволят, пусть от досады он сопьётся и повесится в снятой им задрипанной однушке, потому что из этой квартиры его сто процентов выгонят за неуплату, плевать. Ибо работать с Уёном, а точнее, против него, не остаётся никаких сил.       Между тем, звонит Сану серьёзный Донён, громко сообщающий о новом убийстве — мужчина со вспоротым животом, которого в переулке случайно обнаружила несчастная прохожая студентка. На стене рядом красуется нарисованный краской из баллончика перевёрнутый христианский крест, о чём Донён упоминает уже тише, и спешит добавить, что на месте собралась вся группа, ждут только Сана.       А он думает, что Уён и вправду сдержал своё недавнее обещание, и вчерашняя кровь на его одежде, руках и шее, скорее всего, принадлежала очередному погибшему. Теперь в ней испачканы и руки офицера. Кровью убитого урода, мелкого воришки, загажена вся его квартира, вплоть до кровати в спальне, отчего на губах расползается ядовитая усмешка: Уён гениален, он знает, на какие кнопки нажимать, чем только сильнее распаляет. Призывает быстрее прострелить сначала его голову, а затем и свою собственную.       Сан злится на себя бесконечно и Уёна ненавидит, потому смеётся, стоит Донёну сбросить вызов. Он подходит к этой опасной грани, из-за которой им обоим не будет выхода, усилиями Уёна, играющего на нервах полицейских из раза в раз. И пока общественность называет мрачного всадника их тёмным героем, Сан отчаянно отстирывает свои простыни, борясь с желанием просто сжечь всю квартиру, и едва не разбивает экран телевизора, а потом идёт на работу, чтобы снова услышать крики разъярённого комиссара.       На ушах стоит весь отдел — придурка пора поймать и посадить, и когда в очередной раз Сан получает пощёчину от капитана, узнавшего о потерянной карте памяти с запечатлённым на ней лицом убийцы, он наконец-то устаёт. Что-то внутри него ломается с характерным звуком, окончательно топя всполохи хороших воспоминаний во всепоглощающей пучине раздражения, а в груди разверзается огромная пустая яма. Он проглатывает все заслуженные унижения и перешёптывания со стороны коллег, и всё же решает добраться до Уёна, чего бы ему это ни стоило. Даже если он сядет вместе с ним за фабрикацию и уничтожение улик, Сан на всё согласен, лишь бы остановились кровавые наказания, совершённые руками его некогда лучшего друга.       Лучшего друга… Давно он так не говорил. Кажется, что с тех пор прошла целая жизнь, может, этого и не было никогда, и Сан — единственный псих здесь, выдумавший свой собственный розовый мир. Проблема в том, что он бы действительно хотел просто сойти с ума, потому что сбежать от ответственности в полном здравомыслии ему не позволят остатки гниющей совести. Так что когда он, мрачный и уставший, возвращается к своему столу после напряжённого телефонного разговора с патологоанатом, который вовсе не хочет второй раз на неделе разгребать за его группой дерьмо, Донён это самое напряжение чувствует на физическом уровне и невольно вздрагивает, стоит старшему с шумом опуститься на свой стул. Тот выглядит так, словно из него за утро вытрясли душу.       Донён не знает, что душу из Сана вытряхивало всю ночь. И немного прошлым вечером, самую малость.       — Я… — начинает осторожно парень, тихо подъезжая к Сану на крутящемся стульчике, но тормозит, потому что натыкается на пламя во взгляде. Могу хоть чем-то помочь? — фраза застревает на половине пути и спотыкается о ненависть, источаемую офицером. Донён замолкает и бесшумно откатывается обратно, будто бы огонь в глазах его наставника сможет с лёгкостью перекинуться на его небесно голубую рубашку. — Я понимаю, что, наверное, есть причина, по который ты, детектив, каждый раз меня спроваживаешь, но… не пора ли прекращать этот детский сад?       — Что ты имеешь в виду? — устало откликается Сан, медленно поворачивая голову в сторону напарника. Это заставляет Донёна немного сжаться, однако его пыл не убавляется ни на грамм.       — Я хочу сказать, что мы, вроде как, должны работать в команде. Вместо этого, шеф, прости, но я даже не в курсе, куда ты периодически сбегаешь и с чем сталкиваешься, раз продвижения в деле всё-таки происходят, а результаты вдруг утаскивают прямо из-под твоего носа, — Донён хмурится и одну бровь приподнимает автоматически, на секунду позволяет себе немного расслабиться, чтобы прозвучать как можно более убедительно. — Почему бы тебе не посвятить меня в некоторые секреты? Я тоже хочу участвовать в процессе. Это несправедливо, что все шишки в конечном итоге достаются тебе, детектив Чхве.       На самом деле, в этом есть смысл. Хотя насчёт несправедливости Сан бы поспорил.       — Верно. Мне следовало заботиться о тебе лучше, прислушиваться и советоваться. Прости, — неожиданно усмехается мужчина. А обжигающий холод по-прежнему переливается на самом дне его зрачков. — Так и не показал себя как хорошего наставника. Заслуживаю ли я вообще это место?       Впервые в жизни он озвучивает мучившую его последние несколько лет мысль вслух и даже сам удивляется с того, как же жалко она звучит. Донён с его слов искренне ужасается, что-то опровергает и доказывает, не догадываясь, что Сан просто признаётся самому себе и всему миру в поражении.       Он так старался поспеть за прошлым, отчаянно желал исправить какие-то ошибки, что совершенно упустил из виду, когда его будущее перестало существовать. Очевидно, один Сан не справляется и уже не справится. Он думает над тем, что говорит ему Донён, обеспокоенно смотрящий на сходящий красный след от руки капитана на щеке своего сонбэ. Увязнуть в этом дерьме сильнее, чем есть, невозможно — Сан застрял по горло. Не имеет значения, уйдёт ли он в болото с головой. Поэтому он произносит:       — Может, я и потерял флешку, но последнее слово будет за мной. Я знаю, где его найти, — и последние слова добавляет значительно тише.       Донён округляет глаза и взгляд тупит с секунду, после чего спешит придвинуться, так же переходя на шёпот.       — Узнал? Как? Ты о мрачном...       — О всаднике, да, — перебивает Сан напарника и поворачивает голову в его сторону. На лице решимость, но в глазах по-прежнему бурлит чем-то разожжённая ненависть. — Давай схватим подонка.       Громкое заявление, сказанное полушёпотом, заставляет Донёна вздрогнуть вновь. Даже в голове Сана оно откликается полным абсурдом, отчего самому засмеяться хочется. Уён для его коллег кажется неуловимым, потому что они не знают про него ровным счётом ничего, тем более лица, возраста или пола, а для Сана он такой, потому что мужчина, к сожалению, знает его слишком хорошо.       И он знает, что ошибается, нутром чувствует, что уже поздно. Как бы Сан ни отгораживался от мыслей, что спасать себя и Уёна бесполезно, страх всё ещё сковывает его сердце, пока они с Донёном просят одобрить набег на предполагаемое укрытие мрачного всадника без ордера. Интуиция стальной битой стучит по черепной коробке, предупреждает о заведомо провальной затее. Прежде Сан никогда не переходил молча проведённую ими черту из-за трепещущей надежды, что однажды всё разрешится и без крайних мер. Теперь же его ничто не останавливает. Он помнит номера квартиры и дома, в котором живёт Уён, наизусть, ровно так же, как и младший давно выучил его вплоть до мелочей.       Действовать без доказательств было бессмысленно, когда никто и не подозревал о личности всадника даже близко. Сегодня Сан рассказывает Донёну что знает: имя, предполагаемый возраст и род занятий — Уён настоящий бездельник, но он, вообще-то, окончил сеульский национальный, пока учился на экономиста. Лишь о старой дружбе Сан умалчивает, хотя Донёну хватает полученной информации, чтобы приблизительно нарисовать в голове картинку. Они едут на служебной машине едва ли не на другой конец города, ведя за собой ещё одну, включённые фары которой отражаются в салоне и играют световыми вспышками на серебряном кольце Сана. Гравировка «amicus ad aras» жжёт кожу, потому что находится на внутренней стороне — специально, чтобы никто вдруг случайно не увидел. Только Уён в курсе секрета колечка, у него ведь такое же.       Когда-то было.       Внезапный приступ маленькой истерики заставляет Сана поджать губы и вцепиться в руль обеими руками крепко, до белеющих костяшек. Он очень старается не съехать на обочину, чем немного пугает Донёна, и дышит глубоко. С каждой секундой, с каждым метром, приближающим полицейские машины к цели, всё больше приходит к мысли, что в старой однокомнатной квартире он ничего не найдет.       Если бы у Сана был выбор, он бы повесился именно в ней сразу после своего увольнения из участка.       Кричать хочется до дрожи в пальцах. Он жмёт на педаль газа совершенно неожиданно и с ощутимой силой, ускоряясь, как если бы они опаздывали, только вот по прибытии, когда Донён выскакивает из его машины и достаёт из кобуры пистолет, Сан медлит. Группа ждёт его, осуждающие взгляды блуждают по серьёзному лицу детектива, прежде чем Сан тоже снимает свой с предохранителя и, вдохнув полной грудью, покидает теплоту салона, стискивая зубы до такой степени, что на висках угрожающе заигрывают желваки. Кроме его команды, пугать сосредоточенным видом и решительностью здесь больше некого, да и Уён бы на этот спектакль наверняка лишь рассмеялся, напоминая Сану о его роли в их бесконечном и глупом состязании.       Если бы Уён и правда ждал их.       Когда один из офицеров простреливает замок на старой деревянной двери, запуская внутрь квартиры остальных, Сан заходит последним. Он держит пистолет наготове на уровне глаз на всякий случай, вместе с остальными лично обходит каждую комнату из двух крохотных, и чем больше видит, тем сильнее хочет сброситься откуда-нибудь. Или хотя бы расковырять себе грудную клетку.       В знакомой обстановке на фоне облезлых обоев не осталось даже мебели, вынесено абсолютно всё. Конечно, никакого Уёна на месте давно нет и больше не будет. Сан слышит разочарованные вскрики напарников и обрывки чьих-то фраз, а сам подрагивающими от нервов пальцами в короткие волосы зарывается, с силой оттягивая — вырвать, к сожалению, не получится, а не помешало бы. Потому что Уён сбежал. И в подтверждение недавности побега — пыльные следы на потрёпанных временем паркетных досках вокруг всех тех участков, где когда-то стояли диван, шкаф, кровать и прочее. На месте только рабочий стол, который сразу облепляют полицейские, включая Донёна, но и там провал. Пусто. Мрачный всадник, этот придурок, чёртов Чон Уён, он знал всё наперёд, знал, что Сан придёт сегодня, чтобы прикрыть лавочку. И всё забрал.       Рассеянный взгляд детектива случайно падает в угол комнаты, который раньше можно было назвать подобием кухни. В свете солнца, падающем через металлическую решётку на единственном окне, из кучки пыли бросает блик буквально на долю секунды что-то крохотное, отчего Сан кривится, чувствуя, как сердцебиение учащается, шумом отдаётся в ушах.       Всё ещё трус. Вместо того, чтобы привлечь внимание команды, он отходит от неё в одиночестве и чуть не давится воздухом, различая на полу в забытой продуманным хозяином вещице потёртое серебряное кольцо. В точности, как у него на пальце. С гравировкой на внутренней стороне.       И едва сдерживает слёзы.       Снова в дураках. В груди резко и болезненно сжимается сердце — Сан без понятия, как ему справиться с этим. Потому что воцаряющаяся после набега на оставленную Уёном квартиру тишина затягивается надолго, пожалуй, даже слишком, будто что-то назревает. Впервые повисающее над городом и полицейским участком напряжение ощущается так сильно, что курить хочется без остановки.       Оставленным кольцом Уён поставил точку. Кажется, он тоже принял правила новой игры. И назад пути не будет.

* * *

      Холодная кирпичная стена неприятно обжигает спину сквозь мятую школьную рубашку, и ощущения скорее будоражат, чем бесят. Скомканные пиджаки распиханы по рюкзакам — на улице двадцать пять градусов, для формы чересчур жарко, а без неё в школу, к сожалению, не пускают, почему-то кричат и грозятся родителей вызвать, хотя, Уён уверен, его отцу до лампочки. Впрочем, лишние проблемы ему не нужны. Достаточно того, что Сан сейчас стоит рядом и сжимает в пальцах сигарету, и дым, который он выпускает, размыкая губы, растворяется в воздухе. Уён следит за ним пристально, слегка склонив голову. Губы у Сана розовые, обкусанные и пухлые. Красивые. Уён часто касается их пальцами, если нервничает, а Сан разрешает, будто это обычное дело. Странный он.       — Дай мне тоже, — внезапно произносит парень, рассматривая точёный профиль и слегка нахмуренные брови.       Сан поворачивается к нему и смотрит с интересом, на дне зрачков видит уверенность. И усмехается. Уёну семнадцать, в его дневнике одни неуды, а теперь ещё и задатки вредных привычек из-за Сана, как будто уже имеющегося букета было мало. Но он лишь хмыкает и подносит к сосредоточенному лицу тлеющую сигарету, глядя в широко раскрытые глаза.       — Я думал, тебе не нравится запах, — пожимает плечами юноша и пристально наблюдает за искрой азарта на дне темнеющих зрачков.       — Поэтому ты всегда куришь как можно ближе ко мне?       Ехидный тон вызывает смешок, который Сан и не старается сдержать. Он не знает, что, вообще-то, табачный дым Уёна успокаивает, но только если его испускает Сан, каждый раз заботливо отворачивающийся в сторону, чтобы не выдыхать его прямо в друга. Все ворчания картинные, а сегодня как-то особенно нет настроения, так что Уён думает, что терять ему нечего, и смело обхватывает любезно протянутую сигарету губами, специально несильно затягиваясь для первого раза.       Лёгкие и горло с непривычки едва ощутимо жжёт, вынуждает невольно скривиться. Однако выдыхает Уён с неподдельным удовольствием и будто любуется растворяющимися в воздухе клубочками, улыбаясь.       Так не выглядят люди, впервые попробовавшие закурить. Сан уверен, что Уён сейчас больше напоминает ребёнка, получившего долгожданный подарок от Санты, хотя образ этот рушится сразу же, как только Уён делает вторую затяжку, а затем и третью. И всё с его, Сана, руки, даже не думая забирать сигарету себе. Наверное, всё это не очень правильно, но пока Уён довольно растягивает мягкие губы в улыбке, следя за исчезающим дымом, Сану плевать. Из него уже давно не выходит хороший старший брат.       Он снова усмехается.       — А ты вошёл во вкус, — и тянет после чужой четвёртой затяжки, ловя взглядом кривую ухмылку глубоко дышащего Уёна. Что-то внутри даёт о себе знать учащающимися глухими ударами, и по вмиг пересохшим губам Сан, конечно, пробегается языком, неосознанно привлекая внимание младшего.       — Давно хотел попробовать, — в свою очередь замечает юноша, застревая на движении юркого розового язычка напротив.       Обратно сигарету Сан не отдаёт, теперь ему самому необходимо затянуться, чтобы хоть как-то успокоить шалящие нервы. Оттого, как влажные от слюны губы хёна зажимают её, Уён сглатывает, всеми силами стараясь игнорировать приливающий к щекам жар. О чём он, блять, думает?       Наконец, несчастная сигарета окончательно дотлевает в длинных пальцах, и Сан бросает её на асфальт, сразу топча носком белого кеда. Угомонить бешеное сердцебиение она не помогает вовсе, а заинтересованный взгляд со стороны лишь подливает масла в огонь. Как назло.       Уён красивый. Он ни капли не похож на отца, наверное, больше на маму, которую Сан никогда не видел; и с каждым годом становится всё краше. Раньше Сан всегда чувствовал себя самым гордым лучшим другом, смотря на Уёна, а теперь только задыхается и ненавидит себя за любое неправильное и пугающее желание.       Как сегодня, когда чужие проколотые пару лет назад руками Сана ушки отчего-то стремительно краснеют, а в глазах отражается и сверкает всё, что окружает школьников на данный момент.       Красиво до дрожи в пальцах и хочется большего. Может, Сан и правда пожалеет в будущем, но сейчас он не думает совершенно, резко подаваясь вперёд — специально, чтобы Уён не успел одуматься. И накрывает его губы своими почти невесомо, всего на пару секунд прижимается к нежной обкусанной коже, и так мягко, как может, чувствуя, как от этого касания по телу будто разряд тока пробегается, ведя за собой целую толпу приятных мурашек.       Секундное мгновение растягивается в бесконечность, особенно когда юноша неловко отстраняется, широко раскрытыми глазами глядя в такие же раскрытые глаза Уёна, замершего в испуге. Никотиновый привкус отпечатывается на языках обоих и служит будто отрезвителем, потому что когда Сан снова машинально проходится им по собственным сухим губам, Уён таки отмирает, промаргиваясь. Он первым приходит в себя, робко прокашливаясь.       — Ну и какого хуя, — звучит совсем не как вопрос с нотками раздражения в голосе, из-за которых Сан вздрагивает.       Если бы он не знал своего друга, то подумал, что тот действительно злится, но Сан, блять, знает его как облупленного. И когда Уён говорит таким тоном, отводя при этом взгляд, очевидно, он смущён и сбит с толку, но точно не зол и не против. В животе от волнения всё скручивается в узел, пробуждая заснувших бабочек. Сан давит в себе улыбку, недоверчиво щурясь.       — Я тоже давно хотел попробовать, — бормочет он, в точности копируя интонацию Уёна, с которой тот попросил закурить. И тогда догадка закрадывается в его голову. — Ты… целовался до этого хоть раз?       На что Уён громко фыркает, за недовольной гримасой пряча замешательство.       — Как будто ты — ёбаный дамский угодник, чтобы осуждать меня, — ворчит и демонстративно хмурится в попытке сохранить маску безразличия. — Сам-то давно целовал кого-то в последний раз?       — Сегодня впервые.       — Чего?       Но маска эта слетает сразу, стоит Уёну услышать тихое признание и растерянное покашливание. Он тут же поворачивается к другу, от безразличности на его лице ничего не осталось.       — Так ты украл мой первый поцелуй или подарил мне свой?       — А как ты хочешь?       Серьёзность сменяется на шутливый тон и самодовольную улыбку, о которую Сан в очередной раз спотыкается, однако виду упорно не подаёт. Если он примет правила этой игры, как далеко она зайдёт?       Тогда Уён отвечает ему, ничуть не колеблясь:       — Я хочу ещё.       И уже сам сокращает расстояние между ними, даже не давая времени опомниться. На этот раз нет былой осторожности, потому что Уён прижимается к губам Сана с нажимом и целует практически по-взрослому, как умеет, как подсказывает интуиция. С удовольствием пускает в свой рот влажный язык старшего, всё крепче сжимающего в горячих ладонях худые предплечья, и мычит, когда чувствует, что Сан заходит чуть дальше, зарывается пальцами в его волосы на затылке. От неожиданных касаний по коже пробегаются мурашки и возбуждением в паху скручиваются, пуская по телу дрожь. Уён разрешает Сану неумело углубить поцелуй — он готов всё ему разрешить, чтобы всегда было так же жарко и приятно, и тихие выдохи вырывались из груди вплоть до момента, пока воздуха совсем не остаётся, и приходится сделать перерыв.       Спрятавшись от всевозможных посторонних глаз в переулке, друзья впервые переступили через собственноручно возведённые границы. Вместе с румянцем, покрывающем щёки обоих, уходит и смущение, отчего Уён снова улыбается, восторженно глядя на то, как припухают губы у Сана. Они становятся ещё мягче и привлекательнее на вид, но Уён лишь хихикает тихо и дышит часто, делая шаг назад. Сан следит за каждым его движением.       — Это было круто, — произносит парень негромко и поправляет чуть съехавшую из-за стараний Сана школьную рубашку. — Ты хорош. Мне понравилось.       А дальше ничего не следует. Уён прочищает горло и бросает взгляд на валяющиеся рядом рюкзаки, подбирает свой и специально выразительно напоминает о том, что им следует пойти домой быстрее — пора бы, ведь уроки давно закончились. Сану некуда торопиться, а вот Уёна, очевидно, ждут, и видя, с каким энтузиазмом мальчишка хлопает пару раз Сана по спине и скрывается из переулка, парень вздыхает, неосознанно касаясь пальцами собственных горящих губ. Они упорно помнят ощущение тепла и привкус сладости, как если бы Уён никотином пытался перебить вкус какой-то конфеты. Сочетание странное, но отзывается трепетом внутри. Потому Сан опять достаёт свою пачку, вытягивая ещё одну сигарету, пока Уён идёт впереди.       Да, у них обоих было сложное детство. Несмотря на то, что Сану всего девятнадцать, у него есть весомые причины на своё поведение, как и у Уёна на его хитрый прищур. Они поразительно похожи и непохожи одновременно — с той лишь разницей, что Сану не понадобилось становиться сумасшедшим, чтобы забыть тяжелое время.       Жаль, что с Уёном это не сработало.

* * *

      Вечерний ветер ерошит короткие чёрные волосы и смешивается в странном танце с рассеивающимся сигаретным дымом, отгоняя его куда-то далеко. Сан лениво следит за этим взглядом и выкуривает подряд уже третью сигарету, бросая окурки рядом с собой — планирует собрать их позже, хотя мог бы скинуть прямо на проезжую дорогу с крыши многоэтажки, на которой сидит. Вовсе не потому, что он до сих пор «порядочный полицейский», а чтобы в очередной раз пощекотать свою совесть и напомнить себе о том, насколько он облажался с этой жизнью.       Привычка курить в особо трудные моменты осталась с мужчиной по сей день, зато не осталось никакого желания бороться. В голову то и дело лезут мрачные картинки происходящего, того, что никогда не произойдёт, но Сан не может не фантазировать, медленно сходя с ума. Он видит перед собой чужую яркую улыбку и глубокие блестящие глаза, видит отросшую тёмную чёлку, спадающую на похудевшее лицо, видит, как по пухлым губам пробегается влажный язык, как вздрагивает кадык на длинной шее, и как на ней же смыкаются его собственные пальцы, на этот раз по-настоящему, сжимая её до сдавленного хрипа, сворачивая до мерзкого хруста, от которого по телу почему-то пробегается дрожь.       Сегодня Сану тяжелее обычного. Календарь насчитывает ровно сороковой день тишины — целый месяц и ещё полторы недели сверху, как Уён залёг на дно. Это впервые, когда всадник скрывается так надолго даже от бывшего лучшего друга, так что Сан полностью сбит с толку и опустошён, сидит на крыше комплекса, где снимает квартиру, и считает пролетающих мимо птиц, пока в руках тлеет сигарета.       Здесь всегда необъяснимо спокойно, особенно если вокруг творится полная неразбериха. Глядя на город с высоты пятнадцатого этажа, Сан замечает крохотных людей внизу, постепенно включающиеся фонари вдоль аллеи, потому что на улице ощутимо темнеет, и прочую рутину тех, у кого всё в порядке. Никто из них наверняка не находится в такой же заднице, что и он, то ли готовый просто шагнуть за перилла в любой момент, то ли всё ещё слишком трусливый для этого.       Уён бы рассмеялся на это так, как с самой лучшей шутки, и назвал бы Сана слабаком, пихнув его в плечо. А Сан воображает и это, с точностью до мелочей воспроизводит мягкий голос в своей голове и снова представляет, как убивает Уёна своими руками, как в тех самых глубоких блестящих глазах угасает жизнь. Только никакого наслаждения совсем не чувствует, наоборот, кривится от разрывающего изнутри отчаяния и сводит брови, устало выдыхая.       Надоело ненавидеть. И сражаться тоже. Надоело видеть смерть Уёна в любых снах и фантазиях, слышать отвратительный звук ломающегося позвоночника или звонкий ехидный голос, бесконечно твердящий о поражении детектива.       Сан прекрасно знает, что в игре с самим собой он давно проиграл, и вся эта беготня никогда не имела смысла. С самого начала лишь защищавший младшего, спустя двадцать лет Сан нешуточно теряется между желанием убить его или спасти. Потому что оба варианта навсегда отрежут их друг от друга, стерев несчастные старания сберечь связывающую молодых юношей нить судьбы, рвущуюся прямо в центре. Судьба эта — полная чушь, и распорядилась она несправедливо, но продемонстрировала это сразу, а Сан не понял. Тогда кто теперь виноват?       Их взаимоотношения изначально были обречёнными, и он не знает, что именно пытался сохранить вплоть до сегодняшнего дня. Видимо, сейчас уже ничего и не осталось, раз в голове всплывают ужасающие кровавые изображения, каждое из которых дырявит сердце и душу, а на глаза набегают слёзы, тянущие за собой тяжёлый тревожный осадок.       Как до такого вообще можно было докатиться?       Одна слеза всё-таки срывается с густых ресниц и скользит по сухой щеке, раздражая кожу. Сан недовольно стирает её и морщится от щиплющего нос ощущения.       Сорок дней. Недели проживаются практически монотонно и склеиваются между собой в один крупный ком, превращаясь в улетевший месяц, когда Сан наконец-то берёт недолгий отпуск на работе, за что чуть не ловит увольнение. Вопросы сами себя исчерпывают, стоит руководителю разглядеть, во что превращается некогда самый воодушевлённый детектив, и вот Сан здесь. Сидит на крыше и курит с абсолютно опустевшей головой, будто находится не в реальности.       А перед гражданами всё равно стыдно. Перед Донёном, кстати, не меньше, тем более, что тот провожал его с искренним сочувствием, без остановки повторяя, что будет с нетерпением ждать чужого возвращения. Ужасно неловко и до обидного неправильно, потому что Сан своего места не заслуживает и не заслужит, пока не исправит всего сотворённого. Злость снова разжигается нетушимым пламенем и колет нутро, вынуждает тихо усмехнуться от неуместной жалости к самому себе.       Ситуация кажется до ужаса нелепой, и если бы Сан не знал, решил бы, что такой глупый сценарий для фильма будет служить настоящим провалом. Но это не сюжет кино, потому и мысли хаотично разбиваются друг о друга и путаются между собой, затуманенный никотиновым дымом рассудок запихивают в самый угол пока ещё здорового разума, отчего вслед за усмешкой следует горестный вздох, полный разочарования. Всё это настолько увлекает Сана в пучину внутреннего хаоса, что вибрацию лежащего рядом на бортике мобильного мужчина распознаёт далеко не сразу, переводя нечёткий взгляд на устройство, и с трудом фокусируется на высветившимся там номере, на секунду показавшемся отдалённо знакомым.       Внезапное сложившийся в голове пазл стучит осознанием по макушке, быстро приводя детектива обратно в чувства. Мелькающие на экране цифры он не выносит больше всего, потому что самолично стирал каждую вбитую им когда-то букву имени, и тем не менее они не пропадают, не оказываются галлюцинацией даже после того, как Сан промаргивается несколько раз, встряхиваясь.       Будто прикол от судьбы. Какая-то шутка его опьянённого отчаянием мозга, потому что телефон продолжает настойчиво жужжать под аккомпанемент разрастающейся под рёбрами бури эмоций, стучащей по нервам молотками. Трель звонка разрезает реальность и тянет Сана наружу, туда, где в венах вместо крови закипает агрессия, а пальцы стискивают бетонный бортик и сигарету до скрипа, пока в воздухе рассеивается последний серый дым. Это, должно быть, ошибка. С этими мыслями Сан подбирается и делает два ровных вдоха, хватая мобильный. Дышать становится сложнее: первые секунды вызова как всегда отвечают ему мёртвой тишиной, от которой замирает сердце.       Он никогда не начинает разговор первым.       — Привет, — внезапно звучит с того конца провода тихое и мелодичное, мерзкое. Вслед за мягким полушёпотом раздаётся глухой смех, полный усталости, посылающий по коже мурашки и вынуждающий сжимать кулаки беспомощно, скрежетать зубами. Но Сан молчит. — Что, язык проглотил?       — Ублюдок, — шипит мужчина. Наверное, больше себе, чем Уёну, хихикающему с его грозного тона. — Какого хуя ты заявляешься спустя столько времени?       — Ты злишься?       — Я ненавижу тебя.       — Я думаю, ты сейчас заплачешь, — хмыкает Уён, вслушиваясь в то, как дребезжит от гнева чужой голос. — Если тебе интересно, прошло сорок дней. Разве не забавно?       Сан не хочет говорить, что он в курсе, он считал, ведь такова его работа. Потому ничего не отвечает, застывая в ожидании, когда всадник продолжит хоть как-то — наверняка в его рукавах полно козырей. Уён как никто другой осведомлён, чем Сан занимается, и догадывается, что тот число «сорок» записал на всех доступных ему платформах, чтобы бесконечно помнить и разочаровываться в пути, который выбрал. Спустя несколько долгих мгновений воцарившегося молчания Уён всё-таки цокает языком, может, даже глаза закатывает, где бы он ни был, и фыркает обиженно. Как маленький ребёнок.       — Всё веселье портишь, — произносит, явно ухмыляясь. Сан его эмоции наизусть помнит. — Ты знал, что слово «сорок» упоминается в Священном Писании сто пятьдесят раз? Знал? Столько всяких событий связано с ним… Поразительно.       — Ты за этим позвонил мне? — изо всех сил сдерживается детектив, чтобы не ударить по чему-нибудь рукой. — А если я найду тебя через этот номер?       — Давай, — равнодушно тянет парень. — Сейчас скину адрес, сладкий. Приезжай.       — Что?       Шутка играет какими-то горькими красками перед глазами, в душу закрадываясь липким недоверием. Сан выпрямляется и напрягается против воли, машинально, намереваясь наконец-то крикнуть, обругать безбашенность собеседника, как вдруг сообщение в самом деле прилетает на телефон короткой вибрацией прямо во время разговора, утопая в разгорающейся перепалке. Сан смотрит на буквы и различает указатель одной из заброшенных фабрик на окраине города — крайне любимое психами место. И Уёном, видимо, тоже.       Головная боль резко ударяет по вискам вместе с осознанием того, что всадник имеет в виду. Приходи и бери — кричат его ехидные смешки, подливающие масла в огонь. Сан вскипает в момент.       — Приеду, вот увидишь, — с трудом находит он в себе слова, вскакивая с насиженного бетона.       Ядовитое «буду ждать» обжигает слух и лёгкие хлеще самого громкого вскрика и воздуха, пропитанного никотином и тяжёлым запахом ночи. Зелёная крыша тонет в бесцветном пятне, оставаясь позади, пока Сан слетает по лестницам вниз, потому что так быстрее. Так относительно прочищаются мысли, продирающиеся сквозь плотный туман неверия, и за сменяющими друг друга этажами он не замечает, как добегает до первого, выскакивая на улицу в чём есть: тёмные джинсы и прохудившийся свитер, далеко не самая удобная для погони одежда. Хорошо, что в бардачке машины есть хотя бы пистолет.       Плохо, что мужчина снова без подмоги.       С готовностью в очередной раз идёт против всех собственных убеждений, навеянных нескончаемыми провалами, сам себе противоречит.       Сегодня будет последний день. Ещё одна возможность увидеть родное лицо, чтобы возненавидеть его больше, а затем, наверное, там и сдохнуть. Возможно, вместе. Очень хотелось бы, по крайней мере.       Сан не звонит никому, даже Донёну, когда заводит мотор и трогается с места так быстро, как только позволяет закон. Смешно, ведь сейчас как никогда на правила следует наплевать. Страх опоздать пожирает всё внутри, холодит нутро и высасывает оставшиеся эмоции нагло. Точно так же, как делал бы Уён с широкой улыбкой на своих пухлых губах.       Сан усмехается тоже, не замечая, как от нервов подрагивает улыбка. В пустоту салона, где лишь резвые потоки ветра завывают через щели приоткрытых окон, потому что жарко. Горит буквально всё: грудь, голова, спина; а руки холодит паника, сжимающая горло. Сан умудряется избежать многие светофоры, попадающиеся ему на пути, бросает многочисленные взгляды на часы, не запоминая времени. Действия механические, а под черепом вьётся надоедливое понимание того, что стоило Уёну, пропавшему на месяц с лишним, сделать один звонок, как Сан срывается, превращаясь в прежнюю версию себя. Всегда, когда дни сталкивают их лбами друг с другом, Сан сдаёт назад и вспоминает мгновения, когда вдвоём с Уёном было хорошо, а не страшно. Жалкое зрелище. Слабость, куда брюнет окунается вновь, выпрыгивая из машины и не закрыв двери, настолько он воодушевлён.       Одинокое и наполовину разрушенное здание встречает мужчину голыми стенами и запахом сырости, а ещё темнотой. Отличное место для пряток, думает Сан, на всякий случай выставляя перед собой пистолет и небольшой дежурный фонарик. Вязкую слюну сглатывает вместе с осознанием, что первый этаж безнадёжно пустует — значит, на втором его может ожидать что угодно, — и невольно вздрагивает оттого, как по затылку пробегается толпа неприятных мурашек. Уён бы не скрылся, если бы не хотел показать что-то достаточно значимое, чтобы вызвать привычное отвращение и желание скрутить ему шею, и посмеяться с краснеющего от злости бывшего друга. А лучше — ему в лицо.       Правда, то, на что в широком коридоре сначала натыкается Сан, к сожалению, вовсе не похоже на мрачного всадника. Белый свет фонарика падает на связанного незнакомого мужчину, задрожавшего от яркой вспышки, озарившей его. С заклеенным ртом и залитыми кровью глазами он начинает дёргаться и что-то кричать, просить, застаёт детектива врасплох всего на секунду. В следующую Сан отмирает, но с места не двигается.       Это, блять, должно быть шуткой.       — Какого… — слова застревают на языке, стоит мужчине перед ним шевельнуться снова в отчаянной попытке спастись. Многочисленные ушибы покрывают его лоб и щёки, под босыми ступнями, крепко привязанными к ножкам стула, хлюпает вода.       Сан делает шаг вперёд.       Мрачный всадник не ловит абы кого. Так что мужчина не торопится и подходит к несчастному с осторожностью, кроссовками ступая по разлитой по полу жидкости, отдающейся тихим хлопаньем в громогласной тишине. Почему здесь так мокро?..       Ответ находит себя в разноцветных бликах длинной лужи, ведущей к стулу, где сидит человек. Отдалённая тусклая радуга мелькает в отражении, когда свет фонаря попадает на неё, и глаза Сана расширяются: бензин, в котором он тоже испачкан. От возможного развития событий сердце сжимает спазмом паники, но страшно не за себя, и тем более не за спонтанного пленного.       Сан опять позволяет эмоциям управлять собой. Наверное, поэтому даже не вздрагивает, слыша странный шум позади себя. Будто кто-то спрыгивает с коробок с конца коридора, откуда, видимо, молча наблюдал. Конечно, он всё-таки здесь. Иначе весь этот цирк не имел бы смысла.       Знакомая лёгкая поступь, почти кошачья, забивается в уши и звучит там намного громче, чем скулёж связанного мужчины. Это удивительно, какой Уён становится, если хочет похвастаться добычей. Элегантен и совершенно нескромен для убийцы, способного безжалостно вспороть живот какой-нибудь твари, сейчас кокетливо улыбается и осторожно подходит к детективу со спины, упираясь подбородком в напряжённое плечо. Сан словно боится шевельнуться, губы поджимает и с трудом подавляет внутри себя тревогу. От Уёна пахнет смертью. Как всегда.       — Ты и правда пришёл, — негромко мурлычет младший, тепло посмеиваясь. — Что скажешь?       — Ты… издеваешься надо мной? — шипит брюнет и старается сохранять спокойствие, чтобы не прострелить Уёну висок прямо в эту минуту. — Что ты устроил?       — А ты не понял?       Кончиками пальцев парень касается предплечья друга и мягко ведёт вверх, к покрывшейся мурашками коже. Обхватывает шею своей большой ледяной ладонью, ощутимо сжимая, по-свойски так — играется, не душит. Останавливает Сана на месте, а сам обходит его, чтобы в глаза посмотреть и улыбнуться широко, красиво. Нет в этой улыбке больше ничего от прошлого, Сану улыбается чужой человек.       — Серьёзно не узнал? — пробует он ещё, вглядываясь в плещущуюся злость на дне потемневших зрачков. Это заставляет его улыбнуться ещё шире.       Сан кривится, отталкивая холодную руку от себя, и сводит брови, стискивая крепче фонарь от раздражения. Крохотного освещения хватает, чтобы разглядеть на Уёне его излюбленную чёрную кепку с маленькими серебряными кольцами на козырьке и куртку, как всегда запачканную в крови. Очевидно, что всадник горд каждым своим словом и движением. И из всего его мрачного образа светлым пробиваются лишь крашеные пряди волос, которые Сан чуть больше месяца назад сам сжимал в кулаке. Это почему-то удручает.       Он глубоко вдыхает сырой воздух, прежде чем выдавить из себя хоть что-то.       — Что я должен был узнать?       Азарт, играющий на лице Уёна, перекликается с тенью разочарования, отбрасываемой светом фонарика.       — Ты меня расстраиваешь, — тянет парень, демонстративно глаза закатывая, и подходит к стонущему незнакомцу, нависая над ним. Мужчина на стуле сразу подбирается, стараясь вжаться в мебель, только бы его не тронули, однако Уён просто сдирает скотч со рта, а потом глядит на Сана, уже приготовившего пистолет. И морщится, игнорируя оружие. — Давай, вторая попытка.       Ствол его совсем не пугает. Детектив чертыхается и сокращает расстояние между ними в два шага, грубо отпихивая Уёна в сторону от пострадавшего.       — Меня заебали твои игры, — выплёвывает Сан, глядя на недоумение во взгляде младшего. — Они зашли слишком далеко, чтобы можно было повернуть назад.       — Намекаешь, что обратной дороги нет? — усмехается Уён, намеренно вставая близко.       — И очень давно.       — Как будто я не знаю.       Сан не выдерживает. Наконец, он находит в себе достаточно смелости бороться с призраками былого времени, хоронит остатки воспоминаний. Уён погиб много лет назад, защищаясь от пьяного отца, которого приехал навестить, а Сан и не заметил, не хотел понимать. Надеялся, что ему показалось, и где они оказались? Он смотрит на лисий прищур и нос с милой горбинкой, в кончик которого мечтал целовать когда-то, и замахивается, ловя удачный момент. Удар приходится на острую скулу и немного сбивает с ног, отчего отвлёкшийся Уён едва не теряет равновесие, опешив.       — Ненавижу тебя, — повторяет Сан так ядовито, как может. — Ненавижу за то, что ты с собой сделал. И себя ненавижу. Остановись, я прошу…       На что тот фыркает, потирая ушибленное место, где уже наливается синяк. Это тоже не удивляет его, потому он спокойно выпрямляется и стаскивает кепку с головы. Отросшие пряди чёлки спадают на бледные щёки.       — Ты звучишь жалко, — усмехается, как ни в чём не бывало рассматривая детектива.       — Я в курсе.       — И всё же ты идиот.       С этими словами Уён ловко перехватывает во второй раз занесённую для удара руку Сана и заламывает её, отталкивая брюнета в попытке так же свалить его, но Сан выкручивается и, присев, сбивает парня с ног. Он слышит, как Уён порыкивает, и не успевает среагировать, как в грудь ему прилетает болючий пинок, выбивающий весь воздух из лёгких. Предоставленной форой Уён пользуется не против Сана, наоборот, быстро отходит назад, вспомнив про свой трофей, и к моменту, когда несостоявшийся офицер приходит в себя, Уён приставляет к горлу связанного мужчины короткий нож.       — Ну, что это с тобой? — насмешливо замечает он, лезвием упираясь в испачканную в крови чужую кожу. Пленник начинает тихо выть. — Ты в самом деле не узнаёшь его?       Уён скалится победно, будто отыскал сокровища, а не избил человека, и внимательно следит за Саном, неуверенно склоняющем голову. Его ладонь всё ещё лежит на груди, куда Уён любезно зарядил своим массивным ботинком. Ситуация пробуждает кураж, и он продолжает:       — Мошенник, из-за которого твои родители покончили с собой. Не помнишь? Из-за него ведь ты захотел стать детективом? Так вот, скажи ему спасибо!       Он толкает стул, отчего испуганный мужчина заваливается вбок, и вот теперь картинка складывается. Странное чувство недоверия, обжигающее нутро, дежавю и знакомое отчаяние, возгорающееся при каждым зрительным контактом с пострадавшим. Сан медленно переводит взгляд с Уёна на него, лежащего на бетонном полу, и, блять, помнит. Всё помнит, каждую мелочь. Конечно, он начинает видеть.       Мужик что-то бормочет, вроде, разбрасывается извинениями за какие-то проступки прошлого, и в его забитом ссадинами лице Сан действительно различает причину, почему все деньги его семьи внезапно исчезли. Он отшатывается и через силу подавляет нарастающую истерику, пока Уён кивает, усмехаясь.       — Они обещали посадить его, наказать по всем правилам, а в итоге впаяли условку. Или забыл? Неужели действительно не помнишь все эти двенадцать лет? Думаешь, он достоин спокойной жизни, когда загубил столько чужих? Достоин?       Обычно мягкий ехидный тон с каждым словом всё грубеет, впивается в душу раскалёнными иглами. Уён деловито присаживается рядом с телом и задирает голову за грязные волосы на макушке, для удобства. Чьего — непонятно. А Сан сморит прямо в глаза бывшему мошеннику и вспоминает весь тот ужас, накрывший семнадцатилетнего юношу, вспоминает лицо ничуть не сожалеющего преступника, которое без конца крутили по телеку. Сан даже школу толком окончить не успел, когда ему пришлось хоронить обоих родителей, и сейчас перед ним тот, за которого сумели вымолить прощение бесполезные прокуроры того времени. Сказать, что Сан в бешенстве — ничего не сказать. Поэтому он пропускает момент, когда Уён к складному ножу достаёт и коллекционную зажигалку, специально демонстрируя их побледневшему вору.       — Ты с ума сошёл?! — вскрикивает брюнет, как только звенит крышка зажигалки. — Одна неосторожная вспышка, и мы поджаримся втроём!       — Мой чай остыл, — напевает тот в ответ одну из песен Эминема, чем вызывает недоумение в глазах как мошенника, так и детектива. Фраза о том, что он всё знает, не слетает с языка, заменяясь мелодией. — Интересно, как я вообще встала с постели?¹       Удивительно, но мелодичный голос Уёна вдруг приводит Сана в чувства. Наконец он берёт себя в руки.       — Прекрати.       Уён слышит это агрессивное шипение и поднимает голову, замолкая на секунду. Вообще-то, это была его любимая песня.       — Мне прекратить?       Повторять Сан не намерен. Взгляд у него серьёзный, потемневший, а рука с пистолетом снова поднимается, только целью на этот раз является младший. Уён на такое брови удивлённо вскидывает, но не шевелится — не верит. И зря. Даже щелчок затвора не звучит для него убедительно, чем Сан пользуется. Подавляя разгорающуюся ярость внутри он нажимает на курок и будто не слышит прогремевшего выстрела, окончательно теряя связь с реальностью.       Уён отлетает назад скорее от неожиданности, и боль распознаёт не сразу. Плечо начинает ныть лишь через несколько секунд, как только шум в ушах немного затихает, и первое, на что натыкается парень — обезумевший взгляд Сана, сжимающего руками пистолет. У Уёна гримаса бешеная, почти сумасшедшая, на лице улыбка, а на плече пятно кровавое растекается, хотя могло бы на груди.       Сан не промазал, он предупредил. Он и до этого ведь предупреждал...       — Я же сказал, — чеканит офицер, глядя на смеющегося всадника. Уён будто невменяемый.       — Сука, — всадник хрипит и жмурится, игнорируя очередную болевую вспышку. — У нас и правда такой конец?       Ответом на вопрос служит снова направленный на Уёна ствол и характерный звук предохранителя.       — Я говорил тебе.       — Ладно.       Младший поднимается с трудом, откидывая в сторону заранее приготовленную зажигалку. Мужчина на земле мычит что-то невнятное, однако Сан его не видит. Перед ним только парень, едва стоящий на ногах. О бетонный пол разбиваются капли крови, стекающие по разбитой из-за Сана ладони, и рану Уён зажимает специально коряво, чтобы напоминать себе о том, кто ему её подарил. Заботливо и без промедлений. Ещё немного, и Сан будет готов подарить вторую такую же, но в лоб, так что Уёну следует поторопиться. Усмехается он, кажется, в последний раз.       — Ладно, будь по-твоему.       И больше ни одной улыбки Сану не подарит.       Сан же провожает Уёна взглядом до тех пор, пока тот не скрывается за дверью. Для Сана это тоже последний раз. Последний раз, когда он позволяет Уёну сбежать безнаказанным, потому что с завершением попыток остановить внутреннее разрушение начинается настоящая охота за смертью.