Без прямых команд

      Со стороны может показаться, если глаз очень замылен, или мозги давно были утрачены, что Дагбаев — агрессивная сучка, которая усмиряется и укладывается исключительно под ещё более агрессивного и внешне опасного Вадима. Да, есть такой момент, но с важной такой поправочкой. Дракон способен завалить парня на стол, способен долбить тощую задницу до потери пульса и до выступившей пены у рта, способен вытрахать всю спесь из изящного говнюка. Но только в том случае, если Алтан сам позволит. Вадим — послушная псина, готовая служить хозяину. И за искажённые веру и правду получает свою награду. Деньги, удары по печени и почкам, новую команду или оружие, сломанные кости и, конечно же, если хорошо проработает, тело своего "Золотейшества".       Алтан выглядит красиво, дорого, статно. Он знает, как выглядит. Он знает себе цену. А потому и имеет достаточно наглости, чтобы хватать наёмника за нижнюю челюсть, пальцами язык придавливая, и трясти пустую башку всякий раз, как тот косячит. И этому же наёмнику готов разрешить себя натягивать на член, который в первые разы казался здоровенным и нечеловеческим елдаком. Что уж там, на третий раз — врать будет, не краснея, что во второй сам кинул команду «трахать», — уже как влитой скользил, просто смазки чуть залей.       — Не бойся, золотой мой, тяни сильнее.       — Заткнись и продолжай... — дыхание у Дагбаева перехватывает, ведь тянет он за поводок сильнее, а потому и ебёт наёмник жёстче, с оттягом.       Ручной Дракон и его хозяин. Отличная пара двух отбитых на голову манипуляторов. Между ними нет каких-либо нежных чувств. Расчёт, потребление и жалкая крупица зависимости друг от друга. Не необходимость — если один подохнет, то второй справится в одиночку. Это какая-то неправильная, надломанная и извращенная зависимость — смесь наркотиков и аморальности, гордо носящей название «Золотая Чешуя». Оба знают, что эта дрянь нужна им. Чтобы один, ну может два раза закинуться, — выебать так, чтоб сперма стекала по ляжкам, — а потом гулять вальсом и не думать, кому и куда присунуть в тягостные минуты.       Чаще, конечно, припирает Вадиму. Старается мальчика своего умаслить, задобрить: цели не упускает, «представления» с жертвами не устраивает, да просто не светит харей своей самодовольной. А Дагбаев ни в какую. Курит себе, сидя на диванчике среди кустов и гордо ногу на ногу закинув, и косами своим играет. Золотой такой цветочек с гнильцой внутри.       Послать бы его к чёрту или того лучше убить. Жаль в штанах гудит от одного лишь взгляда в алые, будто бокалы полные крови, глаза. Руки горят и зудят от желания шейку длинную сдавить. Губы высыхают, а тело влажным становится. Такого хер кинешь или убьешь. Такого слушаться хочется, иногда даже унижаться. Вот хоть еби и плачь.       Потому пляшет рядом, улыбочкой коронной светит, шутки-прибаутки сказывает, а внимания — дырка от бублика. Остаётся только прикасаться или же напрямую признавать, что хочет вставить по самые яйца. Решает лишь ладони на плечи положить, но тут же за запястье хватают и скручивают до боли. Кожа да кости, а силен, бурятский чёрт.       — Я не настроен с тобой играть.       Дагбаев говорит, а в глазах бесы стриптиз отплясывают. Если б не хотел, то давно вывернул бы руку в другую сторону. Если б не хотел, то в голосе была бы непрошибаемая сталь. Тут же другое. Просто смотрит с поволокой и прищуром, дым табачный выдыхая через нос, а в голосе-то мёд сладчайший растекается. Настроен он играть. Ещё как. И от этой мысли дикой сталь лишь у наёмник, скрытая и давимая треклятыми трусами — кровью налитый, да болью отдающий член выпирает, давая напрямую понять, что намёк был верно истолкован.       — Садись, Дракон.       Золотейшество с дивана встаёт, а глаз с чужой ширинки не спускает, оттого и рдеет Вадик как заправский школьник. Садится послушно, видит лёгкий взмах слишком элегантных для мужика пальцев и выполняет очередной приказ. Как-то слишком нервно звенит тяжёлой пряжкой ремня, криво улыбается, слюной заходясь. И смотрит на спину хозяина своего. Рвано вздыхает, отчего слышится — рычит.       — Ты знаешь, что должен делать, — жидким золотом растекаются по ушам слова Алтана.       Дракон знает, потому вынимает из уже влажных трусов член и начинает сам себе дрочить, предварительно плюнув в истёртую ладонь. Да внимательно смотреть, как засранец морально запытать его желает: пиджак летит в таком же неизвестном направлении, как и водолазка, брюки с бельём не сразу, но легко скатываются к полу; бусины на чёрных косах грудь ни черта не прикрывают, но касаются явно твёрдых сосков; золото татуировки красиво, и лишь для Вадика одного на свету приглушенном играет, как и цацки сомнительные на теле, которые даже на самой дорогой элитной шлюхе смотрелись бы тупо и отвратительно. На хозяине смотрятся до боли в яйцах красиво.       — Трогать можно? — хрипит наёмник, надрачивая, пока цветочный мальчик его делает шаг на встречу.       — Нет, — вот где сталь, от которой член в руке взорваться готов. — Только смотреть.       — И этого достаточно.       Дрочит, будто лет пять к себе не прикасался. Задыхается, слюной давится. Чувствует, как кончать собирается, но слабая досада отзывается — у Дагбаева-то не стоит. Не нравится золотому игра, потому стоит близко, аж запах любимых гладиолусов чувствуется, но ничего не делает и не говорит. На том и нет разрядки.       — Ваше Зо... Золотейшество... — с кривой улыбкой скулит.       — Заткнись.       — Алтан...       Вадик знает, как возбудить этого паршивца. Оттого не стонет он сладко и приторно, а рычит, позволяя слюне сквозь зубы просочиться. Смотрит непокорно снизу вверх, да улыбочку свою давит. А Дагбаеву нравится — член вздрагивает, задевая побрякушки. За волосы светлые хватает, у паха своего лицо грубое ставит.       — Ещё раз.       — Алтан.       Головка краснеет, виднее становится. Где-то там наверху кряхтит парень, а Вадик не слышит, ведь взор его устремлен на идеально выбритую дорожку волос под пупком. Вадик не слышит, ведь внимание его отвлечено стояком до смеха красивым, что трется о его щеку и смазку растирает.       Алтан же смотрит, следит и за патлы короткие держит крепко. Алтан играет, описывая контур тонких губ членом, тычется им, упираясь в ряд чужих зубов, которые чаще выбить хочется. Но сейчас эта мысль отходит, уступая другой — поиметь бы рот, спермой заполнить и посмотреть, как вытекать она полосками станет, пока мужчина давится с ухмылкой.       Вадик в поплывших рубинах видит, — и не только по глазам, — как и чего хозяин хочет. Башкой чувствует вторую руку, которой Дагбаев специально склоняет и подталкивает. Но рот не открывает. Команды-то не было. Его задача — дрочить, но не сосать. Вот и наяривает, пока с жутким стоном не кончит, да про себя проговаривает, что дождётся, чтоб засранец обкончался быстрее.       — Вадим, — мужчина взгляд чуть рассеянный поднимает, ведь редко к себе подобное обращение от хозяина слышит. — Я хочу, чтоб ты повторял моё имя.       — Алтан... — хрипит, губами головку смакуя.       — Молодец.       — Алтан... — протяжно воет, пока рука горит.       — Вадим... Хороший пёсик...       Дракон рычит, извергается, да только не огонь, а семя. И так обильно, мощно, резко, что светлые полосы по телу напротив растекаются. Дышит рвано, глаза поднять стыдно. А вот лизать ему не стыдно. Не стыдно носом тереться о горячий, покрытый венами ствол, утыкаться в короткие чуть жёсткие волосы и вдыхать запах пота и цветов. Не стыдно губами мять мошонку, кожу оттягивая.       — Нельзя, — шипит Дагбаев, резко отталкивая от себя и откидывая мужчину к спинке дорогого кожаного дивана. А потом с фальшивой досадой вздыхает. — Опять?       — Уж простите, ваше Золотейшество, — хрипло смеётся и шире ставит ноги, демонстрируя очередную эрекцию. — Слишком трахнуть вас хочется.       Звонкая, крайне болезненная пощечина. Правда не действует она наказанием — ласка предварительная, не более. Зато слова чужие прошибают, с новой силой член гудеть заставляют.       — Можешь насосать себе прощение.       Дракон разевает, с опаской, но желанием, свою пасть. Готов исполнить слова хозяина. И в миг от смущения загорается, когда сдавленный смех слышит.       — Кусок говна.       Злится, оттого и хватает за руку. Чувствует сопротивление, но всё равно рывком поворачивает к себе своего цветочника, раком склоняет. Слышит ругань, а всё равно за ягодицу хватает и языком проводит. От яиц до задницы. И это действие умасливает Дагбаева — трясётся, звеня золотом на теле и косах, дышит сбивчиво, навстречу поддаётся. А ручки-то тянутся к собственному члену, кончить хочется. Но Вадик не даёт, ведь за локти держит и за спину стройную тонкую заводит, чтоб потом ремнём их связать.       — Могу отлизать твоё сраное прощение, — язвит наёмник, грубо хватаясь за чужой стояк и с радостью тот надрачивая. — Хочешь?       Но Алтан не отвечает. Некогда ему — стоны громкие глотку рвут. Ноги роскошные подгибаются, дрожат. И славно. Нечего ему тяфкать, пока за задницу кусают и пальцы поглубже проталкивают. Больно хозяину, сжимает туго. Но стонет-то от удовольствия, бедрами крутит, якобы противится. Щенок лживый.       — Чёртов... Дракон... — цедит сквозь идеальный ряд зубов, а потом завывает во всю.       Хочется съязвить, но тихо и тупо хихикать начинает — чувствует сперму на ладони. Густую такую, приятно тёплую. Растирает по слишком быстро обмякшему члену и мошонке, но пальцы другой руки не вынимает. Легонько двигает, будто заигрывает, и изредка слюной смачивает — плевать Вадиму, что по всем карманах распиханы смазки на любой вкус, а не, как раньше, резинки разносортные.       — Что такое, золотце моё? — насмехается, чувствуя, как чужое тело двигаться в такт руки начинает. — Пальцев моих тебе маловато уже будет?       — Завали свой... — хриплым, но всё же стоном выдает. — Хавальник и...       — И? — с интригой протягивает гласную и ждёт, какое ещё оскорбление уронит рот, который жутко хочется членом своим заткнуть.       Но Алтан молчит. Явно борется со стыдом и саднящим желанием. Горит весь, содрогается, звенит цацками и шумно носом дышит. И давится стоном. Благо — на чье, правда, не понятно, — не выдерживает он так уж долго, а потому, прогибаясь в спине до хруста в позвонках, кричит долгожданную команду.       — Вадим! — аж плачет. — Трахать!       — Рад слышать.       Ещё как рад. Оттого слишком грубо вытаскивает пальцы. До будущего кайфа псиного натягивает цепочку на шее хозяина. Подскакивает с места, давая наконец штанам достаточно сползти, да проталкивается внутрь. И сразу начинает двигаться, не давая и секунды на то, чтобы привыкнуть — этот бес давно привык, потому затягивает его задница так, как ни одна минетчица ртом не сделает. Долбятся самозабвенно, глаза закатывают от удовольствия и грядущего удушья. Слюной брызжут, что давно уже на пену походит.       Алтан опять кончает, опять обильно. А Вадику мало. А Вадику плевать на ватные стройные ноги, неспособные на месте ещё пару секунд устоять. Однако негоже полуживое тело ему ебать, вот и обвивает талию изящную, тянет на себя и падает вместе с Дагбаевым на диван, да так резко, что яйцами друг о друга почти ударяются. И вот теперь жаль становится, что пары толчков хватает, чтоб сперма потекла по члену на диван — не забыть бы ляжкой подтереть это дерьмо, а то бошку открутят.       С рук ремень свой снимает, привстать помогает, как и сесть бочком рядом. Внимательно следит, как тот откашливается и трет покрасневшую от цепи шею. Блядство. Какого хрена волнует этот пацан его в такие моменты? Хорошо хоть быстро всё сходит на нет, когда гонят Дракона из комнаты, ещё и грубо так, будто до этого не просили оттрахать.       — Водички принести, Золотейшество? — спрашивает, пока сам трусы со штанами натягивает.       — Я сказал... уйти.       — Ухожу я, ухожу! — криво улыбается, а рука так и хочет в кулак сжаться и по зубам проехаться.       В самом деле уходит, не забыв поклониться. Молча, без приколов и лишних касаний. А про себя всё думает, что надо контракт подправить. Внести в обязательное пункт "Ебать хозяина позволяется без прямых команд".