Дура

      В алтарном зале ярко горели настенные бра, стилизованные под факелы — это ещё отец Анатолия Ильича озаботился — провел электричество. А в остальном всё оставалось таким же, как и пятьсот лет назад. Когда Андрей Дуров повелел сложить помещение из серого песчаника и на мраморный постамент алтарный камешек уложил. За это время столько бояр Дуровых здесь перебывало, что в полу канавки протерлись. Столько этот зал повидал за века ликующих улыбок и разочарованных слез, уже и не вспомнить.       Вот и сейчас боярич Василий Дуров стоял перед мраморный кубом. Стоял под нетерпеливыми взглядами родичей, под закопченными досками потолка и предвечным небом.       — Пора! — глухо выговорил Анатолий Ильич, оглядев зал. — Пора, сын.       Васька, с невозмутимым выражением на азиатской мордахе, шагнул вперед, и уколов ритуальным ножом подушечку большого пальца, прижал его к камню. В зале и без того было не сказать чтобы шумно, а теперь и вовсе повисла напряженная тишина. Будто бы все дышать забыли.       Потекли, посочились томительные секунды ожидания. Одна, две, пять, много. Очень много секунд обрушилась в бездну, но ничего не происходило. Боярин Дуров, на самом деле, и не верил в удачу, но надежда всё же теплилась в его душе. Безосновательная надежда. А теперь всё — очень много секунд прошло. Слишком много.       Где-то позади и слева послышался звук. Будто бы журчание. Анатолий Ильич обернулся и увидел что это Василиса — слабоумная сестра боярича попросту описалась стоя.       «Суки тупые! Всех повыгоняю, на хрен! — негодовал боярин в адрес горничных, — Неужели сложно догадаться на блаженную подкладную нарядить! Идиотки»!       Из рядов родичей послышался сдерживаемый, но оттого не менее гнусный смешок. Дуров побагровел. Нет, к краху всех своих надежд он морально подготовился, но то, что это произойдет под смешки зрителей, привело боярина в ярость.       — А-а-а! — вдруг раздался крик у алтаря.       То заорал Васька, вечно флегматичный и, как бы, сонный боярич. Он огляделся вокруг яростно, а после полоснул себе ножом по ладони сильно, до кости.       — Нет! — возопил Анатолий Ильич, — Не смей!       Но Васька не послушал — с размаху впечатал окровавленную ладонь в янтарно-желтую с синими прожилками поверхность алтарного камня. Да так, что аж брызги красные разлетелись.

За два часа до этого.

      Боярин Дуров Анатолий Ильич пребывали в самом скверном расположении духа. И было с чего. Нет, погода, на удивление, радовала долгожданным майским теплом. Прислуга, предусмотрительно не попадалась на глаза, а наглый кот, в другое время путающийся в ногах, скрылся под креслом и не подавал признаков жизни. Дурова раздражали не привычные бытовые мелочи, и не трудности на принадлежащих семье предприятиях. Внешняя политика, и новый закон о налогообложении служилых родов, что уже третий месяц обсасывался на заседаниях думы, тоже мало его беспокоили. Боярина бесила собственная беспомощность, невозможность, хоть как-то повлиять на дальнейшее развитие событий.       Деятельная натура Дурова, билась в истерике от осознания того что всё возможное он уже совершил, и теперь остаётся лишь ждать и надеяться. Ни ждать, ни надеяться боярин не терпел. Он в тысячный раз прокручивал в голове цепь событий, приведших род к сегодняшнему вечеру, и не находил в прошлом ни одной возможности избежать столь позорного финала. Ему казалось, что строгие лики предков сейчас глядят на него из-за кромки и осуждающе качают головой. А он… он может только лишь надеяться на чудо. Только вот чудес не бывает, это Дуров знал доподлинно. Может быть когда-то, раньше, но не теперь — в век сурового рационализма.       Собственно говоря, первым и единственным чудом, можно считать было само основание боярского рода Дуровых. Действительно, иначе, чем чередой удач возвышение Козьмы Дурова из детей боярских и назвать-то нельзя.       Лихой да верный опричник царя Иоанна IV прозванного «Иноком», получивший в награду за службу земли по левому берегу Северского Донца дабы — «Володети и обороняти», так и остался бы в рядах служилого дворянства, когда б не «Литовский поход». С войны, помимо богатой добычи, приволок Дуров панёнку для утехи ночной. Да не абы какую, а шляхетских кровей, самых что ни на есть благородных. Родичей её, как водится, вырезал, а эту пожалел: больно уж хороша была девка. Полька та гонористая оказалась — то себя, то Козьму раз за разом жизни лишить пыталась. А как понесла — присмирела, и то сказать, с пузом шаблею махать несподручно. Дуров, к тому времени, то ли душою размяк, то ли привык просто, только потащил он полонянку свою в храм, да и обвенчался с ней православным обрядом.       В положенный срок родила полька ему первенца, парня здорового да крепкого. Андреем назвали. И все у них было тихо да ровно. Нет, набеги басурманские случались, не без этого, но то зло привычное. Соседи, опять же, на помощь завсегда поспешали, как и Дуров к ним.       Беда или удача, как посмотреть, из-за кромки пришла, аккурат в то лето когда сыну опричника четырнадцать годков исполниться должно было. Поблизости от земель его дыра пекельная открылась. Это сейчас наука говорит, что явление сие, сколь опасное столь и полезное, спонтанным порталом в другие измерения является. Дескать, закон природы, что тут скажешь. А тогда-то, в шестнадцатом веке, как есть врата адовы, из которых твари пекельные в мир божий лезут.       Ну что делать, открылась и открылась. Беда хоть и не частая, но известная. Мигом собрали ополчение, под главенством родовитого боярина Стожнева, и вперёд за Русь святую супротив ворога рода человеческого. Дыру-то молодою прихватить успели, недозревшею, и Стожнев вой был сильный, опытный, так что сложностей не предвиделось. Так ведь нет! Не вышло без сложностей, вместе со сворою адской рыцарь явился, благо, что один, за каким бесом его понесло в молодой портал — неясно. Только выскочила из дыры эдакая образина и с боярином сцепилась. Стожнев тварь ту злобную одолел, конечно, но и сам пострадал изрядно. Так что биться больше не мог, и оттого пришлось простому, не родовитому люду напасть адскую изничтожать.       Ну, управились, с божьей помощью. А боярина родовитого Дуров лично, на спине из бою вытащил. После той баталии Стожнев Козьму побратимом назвал, когда от ран оправился, конечно же.       А случилось так, что у Дурова в боевых холопах артефактор затесался. Ну как артефактор? Дар у него был, разумеется, но плохонький, перворанговый. Оттого парень искусство и не развивал — овчинка выделки не стоила. Но смотреть умел, этого не отнять. И вот, когда уходили они уже от места проклятого, увидал он в траве камень алтарный. Маленький, с голубиное яйцо, но всё же камень.       К чести холопа того, поступил он по закону — добычу редкую Дурову отдал. Чем уж его Козьма наградил, в семейной летописи не сказывалось, может и ничем, но это дела давние. На историю не влияющие.       Камень тот, до поры в кладовке лежал, ждал времени, когда царю подати везти придётся, поскольку, с давних времён заведено, что артефакты золотого ранга есть собственность государства. Одно исключение, вот как раз для камней алтарных, но это если вой душу его пробудить сможет. Только Дуров-то боярин служивый, не родовой — какое уж тут пробуждение.       И ещё один чудесный случай тем летом с ними приключился, видать возлюбил господь семейство Дуровых за что-то. В аккурат на именины первенца, Андрея родовитый боярин Стожнев в гости заехал, расположение своё выказать. По обычаю за стол уселись, выпили, закусили, про битву недавнюю разговор завели. Про то, как тяжко было, да про добычу богатую. Тогда-то Козьма и похвалился камнем.       Стожнев посмотрел, языком поцокал, да и спросил прямо в лоб, — «А что, Козьма, панёнка твоя, не из родовитых ли шляхтичей будет?», а тот и сам не знал. Кликнули Малгожату, жену его, стало быть. Та подтвердила, что таки да, из рода воев она вышла. Тут Стожнев и предложил испытать Андрея на камне. Мол, сила рода иной раз и по бабьей линии передаться может. А тут смотри-ка, всё одно к одному. И камень есть, и наследник первое взросление празднует, и он, Стожнев с обрядом знаком не понаслышке и провести его поможет. А что при действе сём только родственники присутствовать могут, так он и не против с Дуровым через детей породниться.       История умалчивает, сколько в тот день боярами выпито было, небось, не мало раз уж решились они на эдакую авантюру, только вечером, на закате ритуал был проведён. И на диво успешно. Пробудил Андрюша камешек-то кровью своею, и дар обрёл — кистень на цепи.       Кто-то скажет фу, холопское, мол, оружие, так и Дуровы из холопов выбрались недавно. Да и не вид дара значение имеет, а уровень владения, сиречь ранг. А Андрейка сразу на второй вытянул, что людям понимающим о многом говорит.       Так и появился на Руси новый род боярский — Дуровы. И вот уж шестьсот лет прошли без малого, поколения предков славу и силу рода множили, а теперь-то что? Не приведи господь, закончится история Дуровых на нём, на боярине Анатолии. Остаётся только молиться.       Нет, Анатолий Ильич не был религиозен, и храм за всю свою жизнь, дай бог, чтобы раз пять посетил. Но в красном углу его кабинета, по обычаю, висели образа и заламинированые в пластик листы из «нового завета», родовитым воям посвящённые.       «Вот я даю тебе меч, что отныне вовек с тобой пребудет, — зачем-то вчитался Дуров в наизусть заученные строки, — и знак меча твоего на шуйце твоей вырежу. Вот даю тебе жену твою, что страдания облегчит твои и раны твои исцелит. Владей ею и рожай из семени своего иных воев, что меч твой принять смогут. Вот даю я тебе рабов искусных, что дьявольские соблазны на благо твоё обратят. Владей ими и сотвори род свой сильным. И станет так, покуда есть в роду твоём вои, что меч твой удержат. И да обратится род твой против врага человеческого. И стало так, по слову его».       Анатолий Ильич почесал гладковыбритый подбородок. Действительно, так и стало. Нет, понятно, что слова те давно перевраны и с оригиналом писания общего имеют мало, но суть-то они верно отражают. Не будет того, кто меч (а в данном случае кистень) принять сможет — не станет и рода.       Дуров закатал левый рукав сорочки и полюбовался на родовой знак. Яркие чёрные линии вырисовывали на предплечье чудовищно реалистичный образ боевого оружия. В чём тут дело боярин не знал, только этот рисунок никогда не спутаешь с обычной татуировкой, магия не иначе. Богословы твердили про дар господень, учёные головы про портальное вещество, а для воев всё было просто знак и есть знак. И чтоб им пользоваться, не обязательно знать, откуда он взялся и из чего состоит.       Надо сказать, что родовой кистень, дуровский со времён Андрея-прародителя претерпел некоторые изменения. Стожнев ведь тогда не обманул. Породнились они с Дуровыми, и булава их родовая под кистень очень удачно легла. С тех пор на битке шипы острые проявились. После от какого-то рода цепь витая добавилась, простую собой заменив. Ну а сейчас на шуйце Дурова, как бы не моргенштерн вырисовывается, а уж от какого рода рукоять добавилась, в семейных хрониках не указывалось.       Да и не важно это, другое сейчас занимало внимание Анатолия Ильича, две четырёх-лучевые звезды у самого запястья.       Две! Вот он корень его бед. Боярин пялился на руку, будто за пару часов, прошедших с момента принятия душа, там третья образоваться могла. Увы. Звезды оставалось по-прежнему две.       Две звезды в пятьдесят лет. Второй уровень владения силой, сиречь ранг. А значит и жены тоже две. И вот кого за это винить. Дурную наследственность? Глупо: у Дуровых и пятиранговые вои в роду встречались. Непреодолимые обстоятельства? Ну можно конечно, а смысл? Нет, боярин Анатолий не приучен был перекладывать вину за случившееся на чужие плечи. Всегда искал, понять старался, что не так он сделал или не сделал. Дабы впредь ошибок своих не повторять.       Да, самое эффективное время для развития упущено было. Дурову тогда, как и многим, пришлось не о личной силе думать, а о том, чтоб род по миру не пошёл. И вместо тренировок полигонных с медитациями, в бумаги да счета закапываться. А как иначе? То время позже «больными девяностыми» прозвали. Империя на грани развала, бунтующие и отделяющиеся провинции, падение рубля в бездну. Сколько родов тогда разорилось, а то и вовсе сгинуло. Дуров выстоял, и даже наследие рода — кропотливо собираемые поколениями предков артефакты почти все сберёг, но вот время упустил. И, казалось бы, ничего страшного. Ну застрял он на втором ранге, так некоторые и выше первого не поднимаются. Кабы не одно. Меньше ранг — меньше жён, а стало быть детей.       С Татьяной Дурову можно сказать повезло, редко так бывает, чтоб и душа и долг семейный к одному стремились. Брак первый, как водится, меж главами рода решался, то есть бери, что дают, и неча рыло воротить. Это уж потом, как звёзды новые на руку себе наберёшь можно привередничать да выбирать бабу, что сердцу мила. Такой себе стимул к развитию. Но молодой боярин как увидал Танюшу Волхонцеву, так и пропал, в лукавую зелень глаз засмотревшись. Да и ей Анатолий глянулся. Так и обвенчали их семьям на радость.       Первой у молодой четы Дуровых дочка родилась — Настенька, но Анатолий Ильич об том не печалился. И жена у него молодая пока, так что на одном ребёнке точно не остановится, и звезду он только-только вторую взял, а значит, со временем и о следующей супружнице подумать можно, да и сама Настюшка белокудрая — папина радость. Как тут печалиться!       А потом, как сглазил кто, беды на Империю и на род Дуровых посыпались. Нет, не на них одних, разумеется, но от того ничуть не легче. Девяностые, чтоб им пропасть, нагрянули. Политологи потом умничали, дескать, то всё Мексиканцев подлые происки, мол, они это пакости на Русь насылают. А что ж вы тогда молчали, кобели дранные, молчали да песо по голландским банкам прятали.       Много тогда боярских родов, за так сгинуло. Кто в драках междуусобных, кто из страны сбежал, да вон хоть в ту же Мексику, кого ворьё расплодившееся к ногтю прижало. Дуровы выстояли. Не без потерь, конечно, но выстояли. Илья Сергеевич, глава рода и отец Анатолия погиб, из столицы возвращаясь, вертолёт его где-то под Харьковом сбили, так что он и даром воспользоваться не успел. Младший брат Семён, напугался чего-то, да так что, часть накоплений семейных прихватив, в Индонезии спрятался. Анатолий искать его не стал, а зачем? Бог ему судья, бог да совесть. Вот и вышло, что новому главе рода не до развития дара стало, и не до женитьбы новой. Какая уж тут женитьба, остатки былой силы удержать бы.       Да и Танюша порадовала — одного за другим двух пацанов родила. Наследников. Димку да Алёшку. А там и времена лихие закончились, выровнялось всё потихонечку. Конечно былого достатка Дуровы не вернули, но туристическое да лесное дело сохранить удалось. Настюша, опять же, первого взросления достигла и, на инициации шестиконечную лекарскую звёздочку на руку получила. Казалось бы далее всё хорошо будет, так ведь нет!       Война с Нихонцами случилась. Ну как война, конфликт пограничный, так потом политики скажут. Вот тех бы политиков на передовую засунуть, чтоб поконфликтовали немного. Когда тяжёлая артиллерия берег Шикотана утюжит, а в воздухе от воинских техник чайки дохнут. Конфликт им, бездна! Нет, за эти острова спор то давненько уже шёл, но в этот раз всерьёз сцепились, яростно и по-взрослому. Дуров, тогда как единственный вой в семье тоже на Курилы отправился, в случае военных действий закон никаких поблажек не давал: положено от каждого роду боярского воя выставить, так хоть на пупе извернись, а выставь.       Саму войну, Анатолий Ильич запомнил плохо: холод, сырость да камни вот и всё что он видел. С его-то вторым рангом боярин мог лишь три удара дальних выдать, вот и выдавал. Три удара по кораблям, щитами прикрытым. Потом кровь из носа и ушей, обморок и тебя прислуга к целителям тащит. Оклемаешься, какао хряпнешь со спиртом (некоторые и без какао обходились) и снова вперёд на три удара. Вот и вся война.       Некоторые, кто посильнее, и в дуэлях сходились, и чудеса мастерства да отваги миру являли, но не они перво- второранговые. Они, по меткому высказыванию одного майора гвардейского, были мясом войны, тем что эта зараза жрёт, чем питается и отчего растёт.       Угу, разрослась, покуда с обеих сторон восьмизвёздные вои на остров не пожаловали. Тогда уж императоры что Киевский, что Киотский сообразили — ежели эти два монстра сцепятся так и делить нечего станет. Не будет тех островов, глобусы переделывать придётся. И две армии в утиль списывать. Словом, у кого уж там первым мозги на место стали, Дуров не ведал, только пошли Минамото на мировую с Рюриковичами, и о дружбе вечной и любви аж на девяносто девять лет договорились. А чтоб дружба крепче стала, да чтобы все уразумели что русский и нихонец братья вовек, порешили переженить народы меж собою, ну тех, кто в «конфликте» поучаствовал.       Вот поймать бы того кто эдакий ход придумал, да мордою его об дорогу, и много раз покуда думалку в хлам не сотрёт, сволочь. Неизвестно как там у подданных нихонского императора сложилась, а русским воям деваться некуда либо женись, если закон дозволяет, либо в Индонезию, к братцу уматывай, у кого он там есть, паскуда. А многие даже, и не возражали — экзотика вишь, идиоты. Понятно же — при таком раскладе, всяк, что поплоше спихнуть попытается. Неликвид, так сказать. А чтоб никому не обидно было, задумали ещё и жребий тянуть.       Ну Дуров и вытянул себе — Норико Ютовну. Как по фамилии, уж и не помнил. Старую, почитай ровесницу, жёлторожую и явно его ненавидящую. Впрочем, ненависть её Анатолий Ильич прекрасно понимал, шутка ли — какому-то гядзину тебя как товар лежалый отдали, да на чужбину отправили. Бррр…       Надо сказать, что меж тем судьбу свою, новоиспечённая боярыня, приняла со смирением и ни слова супротив воли мужьей не ляпнула. Да и вообще, молчала, по большей части, а на ложе супружеском вела себя как колода древняя — ни звука, ни шевеления. Будто не с бабою укладываешься, а куклой. К слову, Дурова всё устраивало, ему тоже с узкоглазой нехристью в любовь играть не улыбалось.       Так что вернулся домой Анатолий Ильич, с дыркою в плече от шальной пули да с «молодою» женой. Танюша повздыхала, конечно, она уж подбирать подругу себе затеялась было, но против императора не попрёшь, так что приняла Норико Дурову уважительно, как по закону водится. Благо та ни на что не претендовала и в дела семьи не лезла. Жила себе в своих покоях, лишь на праздники официальные показывалась, казалось, её не тронь так и забудешь, что женат.       А вот с детьми — беда. Никак у нихонки понести не получалось. И к целителям ходили, и в Дрезден к какому-то светилу ездили: ничего. Все говорят нормально, мол, здоровая баба, только толку от тех разговоров шиш.       Нет, боярин-то сильно по этому случаю не убивался, вон двое парней на подходе, к алтарному камню вести скоро, но обидно всё-таки. Вроде он неполноценный какой.       Неизвестно как уж там звёзды сложились, только на шестом году жизни супружеской, упорство Дурова вознаграждено было. Именно что упорство, не ради шалости же он с нихонкой ложился!       Беременность у Норико тяжело протекала, чуть ли не половину всего срока в больнице провести пришлось, дабы плод сохранить. Ну да всё когда-нибудь заканчивается, и в мае вторая жена Дурова от бремени таки разрешилась. Двойней.       Анатолий Ильич, как узнал о том, решил что, наверняка, род его кто-то проклял. Ну а как, простите, ещё можно расценить эдакую гримасу судьбы. Двойня у родовитых это ведь лотерея, жуткая лотерея из детей. До трёх лет всё нормально идёт, растёт себе мелочь папе с мамой на радость. А потом, в девяносто трёх случаях из ста, один из двойняшек разум теряет, полностью. Тело живёт — ест, пьёт, ходит, а божьей искры в нём нет. Оболочка пустая, послушная. Ни мыслей, ни желания, ничего. Кукла из мяса, не более.       И вот понимал же Дуров, что нет вины Норико в этой беде. Понимал, но всё одно без злости смотреть на гадюку узкоглазую не мог. И даже осознание того что самой нихонке, как матери, тяжелее его приходиться может, отношения не меняло. Впрочем, по ней и не сказать было, что горе её как-то тронуло. Так и ходила по поместью с лицом каменным, будто и не здесь она вовсе.       Детей Васьками назвали. Василием и Василисой соответственно. То ли такую шутку тошнотворную боярин над собой пошутил, то ли попросту из суеверия тёмного такое ляпнул, дескать имя-то одно, может и минует чаша сия, неведомо. Очень уж пьян Анатолий Ильич тогда сделался. Так и ползали по детской два голозадых Васьки, будто символ неотвратимости.       Но на том беды Дуровых не закончились: подошло время старшему инициацию проводить. Собрались всей роднёй, как положено, в зале алтарном, Димка кровью на камень капнул и… Ничего. Вот совсем ничего, никакого отклика. Впрочем Дмитрий-то в бояре и не рвался — не тот характер у парня. Вырос он задумчивым да мечтательным, холст и краски с карандашами: вот, пожалуй, и всё что ему от жизни было надобно.       Дальше — больше, Сергей Челищев — наречённый Настеньки на машине разбился. Он как раз второй ранг получил, ну и отпраздновал, как водится. Что его пьяным за руль потянуло, не ведомо. И, то ли упился так, что никакой защиты не успел поставить, хоть и сильный вой был, то ли помог кто? Теперь уже не выяснишь, но осталась Анастасия Дурова соломенной вдовой.       Только успокоились, да последствия неудачной помолвки разгребли, как май клятый наступил. Поначалу казалось, повезло им, как редко кому везёт. Детвора бегала бодрая, лопотала без умолку да на именных горшках с гордым видом восседала. Но потом Вася, та которая Василиса, всё чаще замирать стала на месте, будто забывала куда шла. И в одну точку смотрела бессмысленно, и говорить разучилась.       Боярин, чтобы на ужас эдакий не любоваться, по старинному русскому обычаю, в запой уйти собрался, но и тут не срослось. Только он с бутылкой чачи в кабинете уединился, как крик гам по всему дому. Оказалось, нихонка дочку удушить вознамерилась, да служанка старая перехватила и ор подняла. У них, вишь, у дикарей жёлторылых, обычай такой — убивать детей подобных Ваське покуда душа из тела окончательно не ушла. И делать это матери положено как виновнице беды этой. Жуть, одним словом.       Норико боярин приструнил, объяснил что тут вам не там, и для закрепления в морду кулаком сунул. Поняла, вроде, но Дуров, на всякий случай, к Ваське девок приставил, да наказал им нихонку до дитя не допускать.       Разобрались и с этим, успокоились. А после рождества время Алёшкиной инициации пришло. По правде сказать, Анатолий Ильич нервничал так что руки тряслись, даже на своём обряде так не дёргался.       Алексей, в отличие от брата, к заветной татуировке стремился, и жизни себе иной, не воинской не видел. Потому в алтарном зале был серьёзен и собран. Боярин даже залюбовался сыном, и не скажешь ведь что всего четырнадцать годков пацану. Спину держит ровно, ступает хоть и напряжённо, но без суеты. Боярин, как есть боярин.       Подошёл к камню, ножом ритуальным кровь из большого пальца пустил, прислонил к алтарю и замер. И все вокруг тоже замерли, вся родня — все Дуровы. Не совладал, всё же, малец с эмоциями когда жжение в руке почувствовал. Улыбка счастливая враз лицо из взрослого снова мальчишеским сделала. Вскинул Алексей Анатольевич руку вверх в победном жесте, а на ней у запястья звезда одна, чёрная, пятиконечная. Артефактор значит. Бытовик.       Вот и выходит что у рода Дуровых одна надежда осталась: тот самый нелюбимый Васька. С мордахою узкоглазой на материну похожей.