Дура

      — Сука! — вежливо резюмировала Марина и аккуратно запулила смартфоном в дерево. Изделие китайских умельцев, легко спружинив от мокрой коры, плюхнулось на толстую хвойную подушку и даже новой трещинкой на экране не порадовало.       — Ну вот почему всё так? —устало поинтересовалась она, поддевая ногой провинившийся гаджет.       — Как? — деланно-равнодушно спросила крашенная блондинка, сидящая за рулём «Хюндая». — Плохо или средне?       — А вот, — тут же откликнулась Марина и процитировала на память, — «Думаю пришло время расстаться. Мы с тобой чужие друг другу и уже давно. Я ухожу. Оставшиеся вещи заберу позже. Ключ в почтовом ящике». И смайл. Сука! Ну кто бросая бабу по «Вайберу» смайлики тыкает?! Вот и скажи мне, Тань, насколько это плохо?       — Не весело, по крайней мере, — Таня отвлеклась от разглядывания мокрых сосен и уставилась на подругу, — это ведь от Саши? Я правильно понимаю? — и, дождавшись ответного кивка, продолжила. — А чему ты тогда удивляешься, к этому всё и шло. Ты же сама конфликты провоцировала, сама к такому решению подталкивала, а теперь делаешь вид, будто тебя задевает это прощание по СМС.       — По «Вайберу», — зачем-то уточнила Марина, — и ты плохая подруга.       — С чего бы это?! — возмутилась та. — Ты, главное, заявилась в рань несусветную, меня из-под мужа вынула, заставила везти тебя в какие-то хамыри козьими тропами. И я после этого плохая подруга?       — Ну положим, Валерик и сам тебя с радостью выпнул: дабы ты, своим мозгоклюйством, выходные ему не портила. И едем мы не в хамыри, как вы изволили выразиться, а в самое что ни на есть святое место.       — Да-да, помню, — замахала руками Таня, — там при лавре какой-то попик обретается, что под шкуру почище иного психотерапевта влезть может. Только тебе-то он зачем? Ты ж некрещёная даже, и душеспасительные беседы на трезвую голову не ведёшь.       — А плохая подруга ты потому, что, — проигнорировав вопрос, продолжила развивать мысль Марина, — по правилам, сейчас поддерживать меня должна и самооценку мою повышать всяко. А ты, вместо этого, заставляешь меня плохое о себе думать.       — Так правда же, — хмыкнула подруга.       — Да если б неправда не так обидно было бы.       — Так, — хлопнула по рулю Таня, — прекращай кукситься. Пятьдесят лет дуре, а ведёшь себя как малолетка. Поднимай свой телефон неубиваемый да поехали к твоему попику. Отстреляешься по-быстрому и весь уикэнд наш.       — Сорок девять, — угрюмо пробурчала Марина, разыскивая в траве потерявшийся прибор.       — Четыреста двенадцать, — тут же отреагировала подруга.       — Что четыреста двенадцать?       — А что сорок девять?        — Мне не пятьдесят, мне сорок девять лет, — гордо заявила Марина, ладошкой протирая смартфон от росы и прилипших хвоинок. И добавила, взглянув на зажегшийся экран, — вот ещё восемь часов как.       Оставшиеся минуты дороги она потратила на размышления о жизни в целом и о себе, в частности. Мокрые сосны, проносящиеся за окном авто, очень этому способствовали.       Ну что сказать: права была Таня, во всём права. Дура — она дура и есть. Вот нужны ей были те отношения с Сашей, как жирафу телогрейка. Да если разобраться, и какие либо иные отношения. А бранилась она и телефоном швырялась, лишь потому что так надо. Так и только так, положено реагировать бабе, её возраста, брошенной по «Вайберу». Нет, можно, конечно, ещё и повыть, но это уже перебор.       И это настораживало. Марина не помнила когда она начала не только вести себя «как положено», но ещё и чувствовать так же. И что это? Старость? Или, идущий в нагрузку к опыту, робкий конформизм. Такой Марина себе не нравилась. От такой Марины становилось противно.       «У-у-у-у. Беги королева» — настойчиво советовала Умка из динамиков автомагнитолы, и Марина склонна была с ней согласится. Потому что действительно — У-у-у-у. И это не ностальгия по бессмысленному подростковому бунтарству, не тоска по временам когда помидоры были вкуснее а бабы моложе. Нет, тут иное что-то. А что? Поди пойми.       — … сама виновата. — оказалось Таня уже некоторое время очень эмоционально разъясняет подруге ее неправоту, а та, по-свински, пропустила всё мимо ушей.       — И в чём же? — включилась в беседу Марина. — В чем виновата?       — Да во всём. — не стала скромничать Таня. — Ты вот, к примеру, ни одной особи подходящего пола и возраста не пропускаешь. Сразу начинаешь глазки строить: смотреть противно.       — Я не «строю глазки»! — возмутилась невинно обвинённая. — Это неосознанный флирт. Кого он обижает?!       — Ой, да всех! И Сашу, и остальных, с кем ты семью построить пыталась. Извини, но по именам их всех не упомню. И, за каким бесом, ты вообще в эти авантюры матримониальные ввязываешься, если на желания партнёра тебе плевать.       — Врешь, — не поверила Марина, — я о них забочусь.       — Ну хорошо, — не унималась Таня, — давай на примерах. Саше хотелось машинку, чтоб по городу красивенько ездить, а не тесниться в метро. И что ты сделала? Купила мотоцикл. — Сама же ответила на свой вопрос подруга. — Вот на хрена тебе мотоцикл? Ты байкер? Я о тебе чего-то не знаю?       — Он жёлтый, — исчерпывающе, как ей показалось, объяснила свой поступок Марина.       — Разумеется! — на мгновение бросив руль, патетически воздела руки к небу Таня. — Жёлтый! Это достойное оправдание тому, чтоб оставить Сашу без машины. Ладно, давай дальше. Человек с которым, по твоим словам, ты собиралась достойно встретить старость, хотел провести ваш совместный отпуск в Тайланде, на худой конец, в Египте. В итоге вы поехали на Бердянскую косу. Марин, вот скажи мне, ты жлоб? Или денег не хватало: так сказала бы нам. Ты ж знаешь — Валерик тебе ни в чем не откажет.       — Ну при чём тут деньги? — досадливо поморщилась Марина. — Не хотелось мне в тайские египты. Чего я там не видела?!       — А чего ты не видела в Бердянске?       — В Бердянске-е, — мечтательно протянула она, — знаешь Тань, на Азовье такая атмосфера особая. Какая-то уютная, детством пахнущая. Там кукуруза эта вареная с солью из замусоленного стаканчика, и растаявшее мороженое по подбородку стекает. А ещё, там тепло и мелко, и толстые тётки орут на внуков, и в небе синь восхитительная, и домашнее вино на базаре, и по вечерам пахнет ракушками и дохлой рыбой. А ещё там песок, такой знаешь…       — Всё! Хватит! — возопила Таня. — Я поняла: нахрен Египты!       — Нахрен, — согласилась Марина. Дальше ехали в молчании, если не считать Умки, жалующейся на нелюбовь к девочкам. ***       От реки несло каким-то неопределимым, но очень речным запахом. Проплывающие под мостом островки мусора, на удивление, не раздражали, а идеально попадали в настроение.       — Песок там жёлтый, — задумчиво продолжила Марина, — такой, знаешь, вперемешку с подсолнечниковой лузгой и арбузными семечками.       — Угу. — кивнула Таня. — Так мы идём в этот храм твой?       — Смотри! — вместо ответа, раскинула руки Марина. — Как символично мы здесь стоим.       — И в чём символизм? — не поняла подруга.       — Ну как же?! Смотри: по правую руку церкви, скит и лавра, а по левую — кабаки, гостиницы и прочие вертепы. И мы посередине, на мосту.       — Теперь ясно. Так мы идём?       — Идём, — согласилась Марина, — только не в храм — ну его этого попа. В кабак идём.       — Собственно говоря, что и следовало доказать, — подытожила Таня и развернулась в сторону парковки, с оставленным «Хюндаем».       В кабак они не пошли. Вернее, не пошли сразу, а отправились разыскивать жильё. Марина, с ходу, забраковала несколько гостиниц и потащила подругу в частный сектор, попутно стучась во все ворота на которых было написано «сдается». Вскоре отыскался уютный флигелёк, с цветущими у входа абрикосами. Удобства, правда, во дворе оказались, так им же не жить здесь: так одну ночь перекантоваться. И хозяйка, сего пасторального благолепия, за постой взяла не дорого, и до центра, с его увеселениями, ходу минут пять, не больше. Красота одним словом.       Так что вскоре они запивали холодным пивом, удивительно вкусные, хот-доги и любовались на медленное течение реки.       Любовались не молча, разумеется. Хотя, тут как рассудить, Таня, активно жестикулируя надкушенной булкой, в сотый раз наверное, учила подругу жизни, а та, опасливо косясь на брызгающий кетчупом продукт, меланхолично кивала.       — Вот ты объясни мне, для чего это всё? Зачем каждый раз наступать на те же самые грабли? Тебе ж пятьдесят лет, дуре, пора бы сообразить, что семейная жизнь не для тебя. Она тебе не нужна и не интересна.       — Сорок девять ещё, — вяло возразила Марина.       — Не суть. — энергично отмахнулась подруга и приложилась к бутылке «Туборга». — Ты можешь мне внятно сказать, — продолжила она, — для чего ты так упорно пытаешься создать ячейку общества, если тебе оно и за деньги не надо? Это какая-то особая форма мазохизма? Да ещё и выбираешь же молоденьких! — возмущённо закончила она.       — Зависть плохое чувство, — хмыкнула Марина, — у тебя Валерик тоже младше.       — Я не завидую, а сопереживаю, — Таня помахала испачканным пальцем, — и потом, Валера всего на шесть лет меня младше, а не как Саша — на двадцать. И ты давай, от ответа не увиливай. Признавайся: для чего все эти попытки совместной жизни? Только не надо врать, дескать, ты так «своего человека» ищешь. Не поверю.       — Не ищу, конечно. — вздохнула Марина. — А зачем… Да я и сама не знаю. Понимаешь, Тань, я ж их люблю, вот всех. Правда. А им, знаешь ли, хочется какой-то стабильности, определённости, что-ли. Ну и пока люблю — отказать в такой малости, как совместная жизнь, мне даже в голову не приходит. Да и сама, в тот момент, верю, что в этот-то раз всё будет правильно, всё как у людей. А потом месяц- два и мне уже неуютно, меня весь этот быт совместный и планирование отпусков раздражают безмерно. Вот отчего так?       — Оттого, что дура, — высказала догадку Таня, — дура и не учишься ничему. У тебя, во всех этих отношениях, только одно неизменным остаётся, — ты сама. Так что или тебе меняться нужно, в чём я сомневаюсь, или будет как с Сашей. А так же Олей, Светой и Эльвирой, — мстительно добавила она.       — Вот не ври, — возмутилась Марина, — не было никакой Эльвиры!       — Господи, — хохотнула подруга, — да я и Свету-то с Олей не помню, только вот эту Сашу твою. И то, только потому что последняя, и потому, что продержалась с тобой целых полтора года. Согласись, какой-никакой, а рекорд. И пожалуйста не льсти себе: не любовь это у тебя. Просто ты по натуре бабник.       — Вот уж спасибо, — обиделась Марина, — я ж говорила: ты плохая подруга.       — Хорошая, — не согласилась Таня, — и потом, я ж не говорю что бабник это плохо. Просто ты такая как есть и изменениям не подлежишь. И вообще, хватит киснуть, пошли текилу искать. И караоке, по возможности.       Текилу они нашли. Караоке нашли тоже, но потом, ближе к вечеру. Сначала орали дуэтом в один микрофон Кипелова и «Группу крови» потом, уже акапельно, «Куколка станет бабочкой» и " Я ненавижу девочек». Получалось паскудно, но весело: потому посетители бара не орали возмущённо, а хихикали над поддатыми тётками.       А после, утомившись, вернулись за столик — попить водички, и Таня, всё ещё напевая про бусы из муравьёв, вдруг выдала: — «Вот скажи мне, как феминистка…». Что уж она там хотела спросить осталось тайной, поскольку Марина, услышав о себе такое, поперхнулась газировкой, облилась и раскашлялась.       — Сдурела?! — возмутилась она продышавшись. — Какая я тебе феминистка?!       — Разве нет? — удивилась Таня, прмакивая салфеткой мокрую рубаху подруги. — А почему?       — Во ты спросила! Почему? Знаешь, мне как-то довелось сериальчик один посмотреть, американский. Довольно нудный, должна заметить, но была там одна умная фраза, дескать, феминисткой может быть только женщина живущая с мужчиной. Не знаю насколько это оправданно в глобальном смысле, однако в моём случае на все сто. Мне нравится мужской мир, мне нравятся мужчины. Нравится с ними дружить, нравится конкурировать по работе и за внимание женщин. Иначе было бы слишком уныло. Да что далеко ходить: Валерик твой — прелесть что за ребёнок.       — Валерик да, — согласилась Таня, — он у меня ого-го. — и тут же предложила. — Ещё по текиле?       А потом Марина взглянула на экран смартфона и вспомнила что, вот теперь уже точно, ей исполнилось пятьдесят. На общем собрании, из двух человек, было решено не грустить по этому поводу, а взять в ночном шампанского и, какой никакой, тортик да выдвигаться к арендованому флигелю. Сказано — сделано.       Расположились во дворе, под цветущими абрикосами, и просто сидели, попивая шипучку из гранёных стаканов. Вместе с мягким опьянением, накатывало какое-то умиротворённое спокойствие. Не хотелось ни разговаривать, ни даже думать. Вот так сидеть бы и сидеть, лениво отгоняя надоедливых комаров. К сожалению, вечно сидеть не получалось.       Медленно и, поначалу, неуверенно в затуманенный алкоголем мозг приходила мысль, Что пора бы и поспать. Что скоро новый день, с его делами, проблемами и головной болью. Первой опомнилась Таня.       — Так, — прихлопнула она ладонью по скамье, — ты если хочешь сиди, а мне завтра за руль.       — Угу, — согласилась Марина, — иди, а я в удобства наведаюсь и тоже на боковую. Она поднялась и направилась вокруг дома. Шампанское, вроде бы и не заметное в спокойном состоянии, явило свой дурной норов, стоило лишь подняться на ноги. Марину качнуло, повело и перед глазами заплясали две луны вместо одной.       — Так не пойдёт, — твёрдо заявила она и, прищурив левый глаз, принялась вдумчиво переставлять ноги. А чтобы дальняя дорога не показалась скучной тихонечко запела привязавшиеся слова — «Ооо, гуляй, королева. Гуляй, королева, меняй десятки ролей, — тут Марина обнаружила, что вместо сортира ушагала куда-то в огороды. Резко развернувшись на месте и усилив громкость, она двинулась в, казалось бы верном, направлении. — Гуляй направо и налево, выбирая себе королей Ооо, гуляй, королева».       Шагалось, на удивление, легко и слова песни замечательно попадали в настроение, потому Марина, увлекшись, забрела на чужой участок, но не расстроилась, а продолжала идти горланя уже в полный голос. «Ооо, право руля, лево руля Беги, королева, так крысы бегут с корабля Бля буду — беги, королева». Впрочем, последнюю строчку она пропела уже вполголоса, обнаружив в кустах смородины янтарно-желтое с голубыми прожилками свечение. Свечение пульсировало и вроде бы как издавало тонкий, на грани писка звук.       — Беги королева, — высказала дельную мысль Марина, но вопреки собственному совету, направилась в кусты. Нет, будь она чуть менее пьяна или не так расслаблена: непременно бы убежала. А так… Когда свечение превратилось в яркую вспышку и когда пальцы свело, будто бы от электрического разряда, Марина успела сказать лишь: — «Да твою ж…». А окончание фразы договорила уже не здесь. ***       Коротко билинькнула система оповещения и камера на въездных воротах передала изображение вереницы разномастных авто. «Родичи пожаловали, — понял боярин, — вороньё наглое. Все явились, как один, — никто больным не сказался да открыткой поздравительной не отделался».       Впрочем, негодовал Анатолий Ильич зря: сам он, на их месте, повёл бы себя также. Да и поступали Дуровы так неоднократно, иначе откуда такой размер у алтаря. Одними воинскими жертвами такой не вырастить, чужими камнями подкармливать надо. А нет камня — нет и роду боярского.       Вообще, во всём мире, воинские законы наследования отличались сложностью и путанностью, но в Киевской Руси — это было нечто непостижимое, и простому вою непонятное.       Нет с гражданскими правами, хоть бы и с дворянскими, всё более менее просто: чай не лествичное право. Тут Дуров разбирался. Даже завещанием озаботился заранее — ну мало ли. Не то, перейдёт всё Димке старшему, которому оно никуда не упёрлось. Нет, по договору устному, тот должен был все Алёшке оставить, в обмен на содержание. Но, кто его знает, эту личность творческую — что ему там, в культурной столице, в голову стукнет. Москва, по мнению Анатолия Ильича, ничему хорошему научить не могла. Одна богема и педерасты, особенно те, которые натуралы.       Сына он, где-то даже, понимал и поддерживал в его стремлении за душой идти, но в Москве-то зачем. Вот и оформил завещание на Алексея.       Правда, это лишь в том случае если воя в роду не появится. А что не появится так это к бабушке не ходи. Статистика, мать её тётенька! Среди близнецов боярских лишь пять человек из ста силу обретали, и то лишь те у кого второй в разуме остался.       Так что не будет воя больше в роду, и рода не будет. Закон наследования. Казалось бы и у его детей вои появиться могут, но поди ж ты — нельзя. Либо делай наследника, либо камень и титул к родичу переходит, что нужные звёзды на руку получил.       В дверь кабинета аккуратно постучались и, не дожидаясь ответа, пред очи боярина явился Фома. Собственно говоря, из всех жителей родового поместья, только он мог позволить себе эдакую вольность. Потому что… Ну это же Фома! Вот если попытаться определить кем же являлся Фома Рыжик для Дурова, то наиболее близким понятием станет устаревшее слово — «ближник».       Прозвище «Рыжик», Фома получил отнюдь не за цвет шевелюры, просто в шесть лет, сирота, монастырский подкидыш, уже тогда отличающийся буйным и непокорным нравом, сбежал от монахов в лес дабы рыжиков пособирать. Да так удачно сбежал, стервец, что его два дня всем миром искали, покуда он сам в монастырь не вернулся, голодный и без рыжиков. А с Анатолием Ильичём они года через два познакомились, когда он в боярский сад за сливами залез. Маленький Толик воришку приструнить пытался, а тот в драку. И не посмотрел даже что перед ним родовитый боярич.       Ох и раскровянили они тогда носы друг дружке, любо дорого посмотреть. А потом как-то незаметно сдружились. Да так, что Дуров, когда инициацию на камне проходил, и приятеля своего шебутного в алтарный зал притащил. И не зря: появился у рода ещё один боевик артефактор, уже трехранговый.       — Чего тебе, Фома? — вскинулся боярин. — Иду уже.       — Да нет, — отмахнулся Рыжик, — я там ребятам на воротах, велел помариновать гостей подольше, чтоб не так явно радовались, значит. А сам пока вот, — он водрузил на стол початую бутылку коньяка и полез в шкаф за стаканами.       — А и давай, — легко согласился Дуров, — идёт оно всё!       Хлопнули. Лимонной долькой зажевали. Фома потянулся по-второй разлить, но тут от двери донеслось лёгкое покашливание.       — Таня?! — удивился Анатолий Ильич, — ты зачем здесь? А сам попытался стакан под стол упрятать, вот прям как малец на горячем застуканный.       — Бухаете? — с непонятной интонацией протянула боярыня.       — Истинно так, Татьяна Кирилловна, — высокопарно подтвердил Фома, — бухаем, как изволите видеть.       — Тогда и мне налейте, — потребовала супружница Дурова, и пока Рыжик бегал к шкафу за новым стаканом, подошла к столу.       — Ты, вот что, Толя, — чуть пригубив, из своей посудины, начала боярыня то за чем пришла, — ты чем в уныние впадать: пошёл бы — поговорил с сыном. Волнуется ведь мальчишка.       — Волнуется он! — фыркнул Анатолий Ильич. — В жизнь не поверю!       — И зря, — поддакнул Фома, — пацан всей душой в вои стремится, оттого и в библиотеке просиживает — понять пытается как природный закон обойти можно.       — Да? — усомнился Дуров. — Не замечал.       — Ты, конечно извини, Толя, — мягко заговорила Татьяна Кирилловна, — но ты и не хотел его замечать. Их. — тут же поправилась она. — Будто Васьки виноваты в чём- то.       Боярин недовольно засопел. Права была жена, во всём права. Только, вот ведь заковыка, не получалось у него по-другому к детям Норико относится. Никак не получалось. Они, Васьки эти, его стыд, его позор. И хоть не виновны ни в чём, как и нихонка проклятущая, а голова сама как-то в сторону отворачивалась, стоило мальцам лишь замаячить поблизости.       — Ничего с ним не сделается, — подпустил суровости в голос Дуров, — всё же пацан, а не трепетная барышня — не раскиснет.       Фома лишь зубом расстроенно цыкнул, но не стал напоминать как рыдал Алёшка после инициации, а боярин его утешал.       — Хватит рассиживаться, — продолжал, меж тем, Анатолий Ильич, — гости заждались уже. Праздник ведь. Радость! — злобно выдал он и первым направился к двери. ***       Гости были веселы и воодушевлены перспективами. Боярин Дуров знал все их обстоятельства. Вот Волхонские, по первой жене родичи, те, можно сказать, даже вежливо себя повели, по-случаю. Их Мишке только неделю назад четырнадцать стукнуло. А вот Стожневы, родня давняя, ушлая, так и не успокоились до сих пор. Это ведь, только предок — Козьма, темный и в делах воинских несведущий, мог подумать будто боярин милость явил и приязнь, с Дуровыми породниться решив. На самом-то деле, не получи Андрей свои звёзды, камень Стожневым бы достался по праву родства. Но это уже воям понятно, Козьме-то откуда знать было?! Вот с тех пор родство и тянется, нет нет да и возобновляемое, как тянутся и попытки камень Дуровых в свои закрома уволочь.       Что ж, в этот раз может и выйти: их Семён уже два года как в ожидании сидит, без татуировок. А парень он сильный, с хорошей наследственностью.       Ну и помимо их, всякая мелочь. Бердичи да Миловинские. Эти уже на авось надеются. Дуров, благоухая коньяком и пыхая сигарой, всех приветил и в зал алтарный провел. Следом, как положено, уже своя семья появилась, выстроилась. Татьяна с детьми, Норико в какой-то их национальной тряпке и с острыми железяками на поясе. Ну что с неё возьмёшь — дикарка же. И Василису блаженную горничные привели, в ряд поставили и удалились скоренько. Нельзя прислуге на воинском таинстве быть, кроме одарённых, разумеется. Вон Фома Ваську привёл и оставил у камня, ободряюще по плечу похлопав. Ну вроде как и все: начинать можно. ***       — Пора! — глухо выговорил Анатолий Ильич, оглядев зал, — Пора, сын.       Васька, с невозмутимым выражением на азиатской мордахе, шагнул вперед, и уколов ритуальные ножом подушечку большого пальца, прижал его к камню.       В зале, и без того было не сказать чтобы шумно, а теперь и вовсе повисла напряженная тишина. Будто бы все дышать забыли.       Потекли, посочились томительные секунды ожидания. Одна, две, пять, много. Очень много секунд обрушилась в бездну, но ничего не происходило. Боярин Дуров, на самом деле, и не верил в удачу, но надежда всё же теплилась в его душе. Безосновательная надежда. А теперь всё — очень много секунд прошло. Слишком много.       Где-то позади и слева послышался звук. Будто бы журчание. Анатолий Ильич обернулся и увидел что это Василиса — слабоумная сестра боярича попросту описалась стоя. «Суки тупые! Всех повыгоняю, нахрен! — негодовал боярин в адрес горничных, — Неужели сложно догадаться на блаженную подгузник нарядить! Идиотки»!       Из рядов родичей послышался сдерживаемый, но оттого не менее гнусный смешок. Дуров побагровел. Нет, к краху всех своих надежд он морально подготовился, но то что это произойдет под смешки зрителей привело боярина в ярость.       — А-а-а! — вдруг раздался крик у алтаря.       То заорал Васька, вечно флегматичный и, как бы, сонный боярич. Он оглянулся вокруг яростно, а после полоснул себе ножом по ладони, сильно, до кости.       — Нет! — возопил Анатолий Ильич, — Не смей!       Но Васька не послушал — с размаху впечатал окровавленную ладонь в янтарно-желтую с синими прожилками поверхность алтарного камня. Да так, что аж брызги красные разлетелись.       Боярин Дуров, невольно почувствовал гордость за, хоть и не любимого, но всё же сына. Был, был в воинском ритуале посвящения один трюк, рискованный и практически безнадёжный. В очень редких случаях, если сразу после неудачной инициации, жертву кровавую увеличить и при этом искренне и сильно чего-то желать, то один шанс из ста, что камень это исполнит. В противном случае просто убьёт просителя и сам уничтожится.        Понимал Анатолий Ильич Ваську, может дай ему волю и сам поступил бы так же. Чтоб камень родовой не достался родичам-стервятникам, а вовсе исчез. И то и другое — конец роду, но так хоть красиво.       Яркая вспышка озарила пространство алтарного зала. А проморгавшись, боярин увидел как на поднятой руке сына, черные звёзды проступают. Ещё одно чудо в их роду случилось значит.       А откуда-то сзади донёсся неожиданный плюх, и незнакомый девичий голос, довольно невнятно, но экспрессивно, выговорил — «Мать»!