Грязные взрослые

— Нет, ну, ты посмотри на него, — хмыкает коренастый мужичок с козлиной бородкой, которого не без причины тянет назвать козлом. — Стоит, бля, лыбится. Чё он лыбится-то? Ну, чё у него случилось? — Иностранец, — отстраненно отмечает обычной наружности дедок. — Молодой, красивый, состоятельный. Чего ему грустить? — Да по-любому его Ставрогин поёбывает. А чё? Удобно ведь. Поставил шлюшку на место заместителя — и верти на хую, когда вздумается. И имечко ещё такое… Вит. Что за имя для мужика? Прирожденный педик. Вон, наши русские мальчишки, хоть и подставляют задницу, но все равно с душой как-то, а этот… — Оба переводят взгляд на обсуждаемую персону, что стоит совсем рядом, будто тоже участвует в разговоре, и всё продолжает доброжелательно улыбаться. — Как можно взять на работу вот это? Он же не бум-бум вообще, ни черта не понимает. — Он и не должен понимать. Главный офис здесь. Зачем ему русский-то знать? На это переводчики есть. — Вит, блядь, — буквально выплевывает «козел». — Вит! Одно только имя уже бесит. Это ж по-любому сокращение. А полное какое? Витас? — Не стоит так волноваться. Мальчик… — Виталик я, пацаны, Виталик, — усмехается «иностранец». — И задницу я подставляю тоже по-нашенски, с душой. Дедулька снисходительно улыбается. Опытный уже, матёрый, ему эти злые языки до фени. А вот «козел» ни жив ни мёртв. Глупо открывает и закрывает рот словно рыбка, выброшенная на берег, а после ожидаемо звереет. — Ах ты, блядь! Наебать нас решил, да?! — «козёл» яростно бросается на него, хватая за грудки. — Да ты, сука, как рот вообще смеешь открывать?! Кто тебе так с людьми разговаривать разрешил?! Не боишься, что твой хозяин?!.. Договорить «козёл» не успевает. Парень ловко скручивает его, заваливая на пол, и победно усаживается на спину проигравшего, крепко сжимая чужие руки в захвате. Мужик брыкается, продолжает плеваться желчью, а дедок всё так же прячет улыбку. — Вы очень интересный юноша, Виталий… Как Вас по батюшке? — Андреевич. — Виталий Андреевич, — кивает дедуля с таким видом, будто уже всё записал на корочку, и, увидав в дверях широкую фигуру, сразу оживляется. — А вот и Вы, Ставрогин. Мы Вас заждались. — Вижу, что ждали, вижу. Контракт, значит, не подписываем? — Вит мрачно кивает. Ставрогин склоняется к «козлу», растягивая губы в фирменной ухмылке. — Как Вам мой Витенька? Вместе в зал ходим, грушу набиваем. Милый мальчик, не правда ли? — скалится и нежно ерошит чёрные как смоль волосы своего мальчика, создавая довольно четкий контраст. — Отпусти его, Витюш. Кажется, он уже собирается уходить. Притихший «козел» вскидывается сразу же, стоит только хватке ослабеть. Поправляет пиджак, окатывает обоих презрительным взглядом и скрывается с глаз, стуча каблуками и тихо проклиная Ставрогина и «его блядюгу». — Всё хорошо? — Нормально, — отмахивается парень, поправляя собственную одёжку. — Не зря ты всё-таки вытолкал меня в зал. — Ты ж у нас не служивший. Кто-то должен был научить тебя обороняться. — Я тебя умоляю, Ставрогин, не начинай про свою армейку. — Ну, что Вы, молодой человек? Армия — это очень важная часть жизни каждого мужчины, — вносит свою лепту дедок. Вит бросает на него скептический взгляд из-под ресниц. — Не смотрите на меня так. Вот, когда я служил… — Поговорите-поговорите, — перебивает Виталик, обращаясь к Ставрогину. — Как закончите, зовите, — и уходит, слыша за спиной скрипучий голос: — Что за молодёжь пошла? **** — Виталий Андреевич, — любопытно заглядывая в кабинет, лепечет Леночка, одна из немногих русских сотрудников, переехавших заграницу вместе с главным офисом, — Павел Сергеевич попросил предоставить квартальный отчёт для налоговой. — С чего бы это ему у меня быть? Пусть у главбуха спрашивает: это его обязанность. Леночка суетливо кивает и скрывается в дверях. Давно с ними работает — уже всё знает, а такие кадры ой как ценятся. Вот и в их компании Леночка, казалось бы, простая секретарша, на вес золота, да и зарплата у неё соответствующая. Но Леночка, как ни странно, вновь оказывается в его кабинете спустя пару минут. — Виталий Андреевич, у главбуха нет отчёта. Он его удалил, как только в налоговую сдал. — Ну так поищите у финдира. И кто вообще разрешил удалять отчёт? Может, нам стоит открыть вакансию на место главбуха? — Я всё передам Павлу Сергеевичу. Леночка снова исчезает. Вит не успевает и выдохнуть, как их офисная нимфа вновь предстаёт пред ним. — Прошу прощения, но… У финдира тоже ничего. А Павел Сергеевич говорит, что передавал Вам копию на днях, Вы там, кажется, НДС должны были сверить. — Ничего он мне не передавал. Всё по старой схеме: Леночка суетливо кивает, уходит и быстро возвращается. — Павел Сергеевич настаивает, — уже с видимым оттенком нервозности шепчет девушка, с опаской поднимая на него взгляд. — Да что он заладил? В глаза я этот отчёт не видел, — раздражённо фыркает Виталик, наконец отрываясь от дел. — Что там у него случилось? — Налоговая свирепствует. НДС не сошёлся, там несколько миллионов затерялись, поэтому… — Скажи Ставрогину, чтоб донимал бухгалтерию. И напомни ему, если он вдруг забыл, что я с ними не кон-так-ти-ру-ю, ясно? Витале даже на секунду кажется, что проблема решена. Леночка не возвращается уже больше трех минут, и он успевает расслабиться, вновь с головой погрузившись в работу, но, как это и бывает обычно, Ставрогин отступать не собирается. Поэтому, когда на пороге его кабинета появляется Павел Сергеевич собственной персоной, Вит лишь вопросительно вздергивает брови. — Я приносил тебе отчёт, — с расстановкой проговаривает мужчина. — Лично, Вит, лич-но. — Правда? Может, напомнишь когда? — Ровно пять дней назад, в обед. — А-а-а, так это когда финдир метался и проклинал всю бухгалтерию? Когда ты, Ставрогин, опять орал, раздавая всем щедрых пиздюлей? — скептически хмыкает Виталик, замечая, как меняется выражение лица собеседника, явно начинающего вспоминать тот день. — Да, Паш, ты приходил. В обед. Связал мне руки, отбил задницу и выебал насухую, срывая всю злость на мне. И никакого отчёта не было, Паш, никакого. Теперь припоминаешь или мне показать синяки? Паша неприязненно морщится, но тему развивать и дальше не планирует. — Хотел же тебе отдать… А куда я его дел тогда? — К себе в кабинет хоть заглядывал? — Первым делом там всё и обыскал. — Хорошо… Где ты мог его посеять? Паша привычно касается подбородка, этим действием и выражая глубокую задумчивость. А Вит всё про него знает. Не то чтобы много… Правильнее сказать, слишком много. Столько всего, чего вообще знать не хотелось бы… Мужчина упирается взглядом в пол и практически незаметно для посторонних глаз прикусывает щеку изнутри. Но Вит всё видит. И кто бы ему сказал, зачем оно надо? Видит и сразу понимает: Паша уже всё вспомнил и просто перебирает варианты, примеряясь, с чего начать поиски. С Пашей они познакомились давно, а если быть точнее, больше пяти лет назад. Если бы кто спросил его тогда или же сейчас, почему он выбрал именно Ставрогина, Вит ничего вразумительного ответить бы не смог. Промямлил бы что-то про зажим для галстука и… и всё. Как бы то ни было, если б Ставрогин не имел привычки носить зажимы для галстуков, они бы ни в жизнь не заговорили. Вит всегда предпочитал необычных, ярких парней. А Ставрогин мало того что парнем уже давным-давно не был (возраст, скажем так, не тот), так ещё и внешность имел довольно заурядную, просто славянскую. Квадратный подбородок, грубые черты лица, нос, явно уже несколько раз переломанный, лёгкая небритость, голубые глаза и ёжик темно-русых волос на голове. Тело было хорошее, именно такое, какое надо, то есть не перекачанное, а в меру подтянутое, с красивыми формами мышц. Ростом обладал высоким, фигурой прекрасной, мужественной. Отношения у них строились… странные. К какой категории отнести их связь, не смог бы ответить ни он, ни Паша. Ближе друг друга у них не было никого. Ну, то есть совсем никого. Ни родственников, ни друзей, ни-ко-го. Стали ли они за это время роднёй? Безусловно. Ставрогин был для него как что-то само собой разумеющееся, как брат, что ли, или как кто-то, кто априори присутствует в твоей жизни, на кого с лёгкостью можно положиться и с кем не существует каких-либо ограничений. Считал ли он его братом? Нет, совершенно точно нет. Друг для друга они были и лучшими друзьями. Все посиделки, попойки, вылазки организовывались исключительно вместе. Какие-то подколы, локальные шутки, понятные только им, а порой даже сортирный юмор. Все новости, иногда и сплетни, все проблемы, всё, что происходило в их жизни, априори рассказывалось друг другу. Считали ли они себя друзьями? Конечно, нет. Они определённо были коллегами. Вит являлся правой рукой Ставрогина, и, естественно, работа занимала большую часть времени. Работе уделялось множество разговоров и в стенах офиса, и дома в том числе, то есть о ней оба не забывали никогда. Все мелочи, с нею связанные, всегда обсуждались, и их спокойно можно было назвать трудоголиками. Не халявили, относились ко всему серьёзно и, конечно же, решали все проблемы вместе. Считали ли они себя коллегами? О нет, это совсем не характеризовало их связь. Они были любовниками, то есть это был совершенно неоспоримый факт. Когда-то они из постели не вылезали вообще, а если и приходилось, то трахались по всем углам как братцы-кролики. Но времена поменялись, и ныне секс у них происходил в одном случае: если Ставрогина выбесили. Неважно, кто стал причиной ярости, ибо срывалась она всё равно на нем. Паша просто находил его и, совершенно забив на всё и всех, раскладывал на ближайшей горизонтальной поверхности. Это было и больно, и чаще всего унизительно, потому что приступы неконтролируемой злобы вспыхивали независимо от обстоятельств и всё могло происходить прямо на публике, и в то же время это было приятно. Скрывать нечего, Ставрогин умел трахать только качественно, а тело, как известно, обладает памятью. Считали ли они друг друга любовниками? Ну-у… с натяжкой, с большой натяжкой. Вряд ли можно было назвать их любовниками, если секс происходил только в целях успокоения Ставрогина. В каких-то моментах они походили на возлюбленных. Нередко целовались, хотя, скорее, по привычке, тесно жались друг к другу, могли запросто лапать, залезая в штаны. Оба были достаточно тактильны, оба любили тепло человеческого тела. Со стороны они определённо походили на парочку. Смотрели вместе киношки по выходным в обнимку, ссорились по бытовухе, спали всегда тоже вместе и тоже в обнимку, по настроению готовили друг другу завтраки в постель, иногда флиртовали, бесились, спорили по мелочам типа выбора нового шкафчика в ванную. Считали ли они друг друга возлюбленными? Нет, никак. Ставрогин моногамностью не отличался, любил мальчишек, уж очень похожих на него, на Вита, внешне, и трахал их в свое удовольствие, нисколько не скрываясь. Все тёмненькие, худенькие, как и он. Правда, довольно сложно было найти ему приблизительно похожую замену. У Виталика в жилах текла заморская кровь, и именно она создавала ему неповторимую индивидуальность. Черты лица острые и тонкие, слегка раскосые большущие глаза глубокого миндального цвета, пышные ресницы, густые смоляные волосы, чуть смугловатая бархатистая кожа, словно дикий мед, так и манящий облизнуть, и тонкий стан. Рост довольно невысокий, пальцы длинные и изящные как у пианиста, худенький по природе, но довольно сильный, с неплохим каркасом мышц. Нельзя было назвать его красавцем, но было в нем что-то такое… Что-то, что заставляло и мужиков, и баб стелиться к его ногам. Его хотели до дрожи в пальцах, готовы были отдавать за ночь с ним состояния, просто сходили с ума. Впрочем, Ставрогин всех этих бедолаг понимал как никто другой. Ставрогин его и купил. Вит являлся никем иным, как содержанкой. Тратил просто уйму его бабла, но Пашу это мало волновало: эти затраты не особо ощущались в масштабе его заработка. Принимали ли они друг друга за кошелёк и содержанку? Нет. Отношения их были бескорыстны, и деньги давно не имели значения. Кем они друг другу приходились — оставалось под вопросом. Единственное, что было важно, — это доверие, уважение и любовь. Любовь, конечно, не в романтическом понятии, не в дружеском и даже не в родственном. А просто любовь, другая, странная, особенная. По сути, оба были лишь до безумия одинокими людьми, случайно связавшимися друг с другом. — Кажется, уборщицу нам тоже придётся сменить… — тянет Виталик, брезгливо подбирая за край листа искомую бумажку, перепачканную то ли его, то ли Пашиной спермой — Нашёл? — удивлённо спрашивает Ставрогин, прекращая рыться в очередном шкафу. — Да ну? Где? — За фикусом у окошка. Представляешь, как «хорошо» убрано в офисе, если она пролежала здесь почти неделю?.. — Представляю, — вздыхает мужчина, забирая макулатуру с его рук. — Ну, можно сказать, отчёт я почти донёс… **** — Паш, я тут выбираю нам новую стиралку, — сходу начинает Вит, едва переступив порог чужого кабинета. — Короче, нашёл два варианта. Характеристики примерно одинаковые, но одна посимпатичнее, а другую могут доставить прямо сегодня. Вит склоняется над столом, подсовывая начальнику планшет и, улавив краем уха подозрительный шорох, медленно опускает взгляд ниже. — Паш… — рассматривает темную макушку очередного шлюшонка, который, несмотря на ситуацию, ротиком работать продолжает, — имей совесть, у меня два дня костюм не стираный. А через неделю мне в нем на приём у Бинхауэра идти. — Ну, давай не сейчас, а? — лениво тянет Паша, мельком глянув на экран. — Или просто купи новый костюм. — Мне нужно сейчас: через полчаса я уезжаю к поставщикам. Более того, две недели назад ты запретил мне покупать новую одежду на каждый вечер, разве не так? — Тогда выбери сам, Витюш, ладно? — Чтобы ты как в этот раз сломал её через месяц и ебал мне мозги, что это я купил хреновую, да? Нет уж, Ставрогин, мне уже хватило. Выбирай, и дело с концами. — Блядь, — сухо выплевывает мужчина, дергая мальчишку за волосы назад от собственного члена. — Сколько она стоит? — Десять тысяч, — миленько улыбается Витюша. — Десять рублей всего? Это ты где такое сокровище нашёл? — Долларов, Паш. — Сколько?! Она что, блядь, золотая? — Нет, ну, это та, которую могут сегодня доставить, а та, которая посимпатичнее, всего семь. — Пол-лимона рублей за гребаную стиралку, Вит?! — Не нравится — ищи сам! — обиженно восклицает Виталик. — И доставку оформляй, и с монтажниками договаривайся! — Ну-ну, Вит, ты чего? — Я чего? Это ты чего! Потрахаться у тебя всегда есть время, а помочь мне — нихрена! — Виталь… — Пошёл ты, знаешь куда, Ставрогин? В прошлый раз я просил тебя съездить со мной в больницу. Я хотел, чтобы ты меня поддержал, а ты в это время ебал медсестричку в подсобке! — Я же извинился. Да, не по-пацански вышло, но… — Вот пусть твои пассии с тобой и бухают, и всё дерьмо разгребают, и в зал с тобой тоже пусть они ходят, потому что ты уже задрал меня своими тренировками, я скоро сдохну от такой нагрузки! Вит делает глубокий вдох, выдох и явно собирается сказать что-то ещё, но так и не говорит. Пренебрежительно машет в его сторону ладонью и стремительно покидает кабинет. Ставрогин тяжко вздыхает, опуская взгляд на испуганного шлюшонка, всё ещё сидящего в его ногах. Благо, не в России, поэтому если кто и слышит их ссоры, то ни черта не понимает. — Verdwijnen, — шикает мужчина, брезгливо дергая ладонью. — Sneller, sneller! Мальчишка торопливо собирает манатки и наконец оставляет его одного. А Ставрогин с вмиг испортившимся настроением только и может думать, что о дрянной ссоре. Да, поступил по-свински. Да, просто кинул, всё равно что нахуй послал, хотя проблема, между прочим, была общая, то есть стиральная машина сломалась не только у Вита, но и у него, жили-то вместе. Да и… как сказать, сломалась? Вит был абсолютно прав: это он её сломал. В сливную трубу засосало носок, а он, естественно, решил починить всё сам. Починил, ага. Измены… хотя сложно было назвать его сексуальные похождения изменами, ибо с Виталей они не клялись в любви и даже рядом с парой не стояли, но почему-то для себя Паша продолжал считать это изменами. Вита не особо трогали его шлюхи, Вит мог высказывать пренебрежение или беситься, когда его меняли на «сиськи», не более. Единственным условием было лишь не выставлять шлюшонков на показ. В свете их видели парой, то есть папиком и содержанкой, и это мнение не должно было меняться. Витюшу считали глупенькой дыркой, которую поставили на место заместителя гендира для всем понятного дела, и всерьёз совершенно не воспринимали, что было выгодно им обоим. Когда исчезал Ставрогин, оставляя Витюшу в компании важных людей, никто даже не стеснялся обсуждать его, а Витюша и не палился: хлопал длинными ресничками и улыбался. С Виталиком они успели трижды сочетаться в браке и трижды развестись. Все свои свадьбы и разводы всегда сопровождали масштабными гулянками, и это даже вылилось в своего рода традицию. Браки, понятное дело, были фиктивными, нужными лишь для того, чтобы переписать на Витюшу солидную часть его имущества и тем самым обмануть правительство, которое нет-нет, да и совало свой любопытный нос в его дела, интересуясь, откуда это у него столько денежек. А большие денежки, как известно, никогда не бывают добыты честным путем. Был ли Витюша богат? О да, официально Вит обладал в несколько раз большим капиталом, чем он. И правительство Витюшей не интересовалось, потому что на вопрос: «Откуда это у Вас столько денежек?» — парень смело мог ответить, что насосал. А в этом, скажем так, противозаконного ничего не было. В этой стране. Виту он доверял как самому себе, то есть, сколько бы грязных слухов ни ходило — а их было прилично на каждом шагу — Ставрогин даже не вслушивался. Черт знает сколько грязи было в их отношениях, такого даже сплетни не затрагивали. Прям настоящего отборного дерьма. Вит был избалованным, привередливым мальчишкой с истеричным и крайне говнистым характером. Боялся в жизни всего двух вещей: нищеты, которую никогда не знал, и одиночества, страх перед которым скрывал ото всех, включая его, но… сложно было что-то скрыть, когда так тесно притерся к человеку. Всё в его жизни всегда было только самое лучшее, а лучшее, как известно, враг хорошего. Паша именно что предпочитал хорошее. Капризность его бесила, чрезмерная расточительность — тем более, но Виту позволял всё. Ставрогин знал, как тяжело зарабатываются деньги, Ставрогин пробивался к верхам сам, Ставрогин имел армейскую закалку, где служил в элитных войсках довольно долгое время. Ставрогин страдал гедонизмом и излишней прямотой, за что его не то что не любили, а просто ненавидели. Часто задумывался об этой проблеме в себе, но исправить не то чтобы не мог, а просто не хотел. Правду говорил всегда в лоб, без прикрас, без всяких смягчающих обстоятельств, и именно это и не нравилось в нем. Именно за эти два качества его не выносил и Вит, вредный эгоистичный ребёнок. Говнили друг другу настроение довольно часто, просто потому что не сходились характерами. Кто бы сказал, почему они вообще так долго продержались вместе… Язвили, баловались, бесились постоянно, из-за чего Ставрогин сам себе стал напоминать мальчишку. Ну, в его возрасте, когда до сорока осталось каких-то четыре года, обижаться на то, что ему не ответили на сообщение за секунду, было глупо. И действовало это исключительно в сторону Витальки. Виталька бросал язвительное «гандон» — и он тут же хорохорился. Было ли это идиотизмом? Абсолютно точно да. Стоило ли это прекратить, прекратить их неопределенные отношения ещё давным-давно, когда вылезли первые серьёзные проблемы? Непременно. Хотел ли он навсегда забыть этого зловредного мальчугана? Не просто хотел, а мечтал днями и ночами, впрочем, как и сам Вит бредил идеей избавиться от него. Планировал ли он всё это прекращать? Да ни в жизнь. Если Виту и вздумается уйти от него (что очень маловероятно), вцепится зубами и когтями и будет тащить и тащить за собой. Нахрен оно ему надо — Паша даже не задумывался уже. Ну, надо ж зачем-то, и пусть. Пусть всё летит к ебеням. Ставрогин решительно встаёт, поправляет разворошенные брюки и плетется в нужный кабинет. Ну, ускакать к поставщикам ещё не должен был. Вит дуется как ребёнок, в смысле, совершенно открыто и до безумия забавно, и попросту отворачивается, делая вид, что его нет. — Витюш, — ласково зовёт мужчина, склоняясь над столом. — Я мудак, да? Вит бросает на него скептический взгляд и до одури бесяче манерно хмыкает. — Я один из самых главных мудачелло, что ты видел? — Ставрогин получает ещё один взгляд, уже чуть потеплевший, с явно скрытой улыбкой. — Ладно-ладно, я понял. Я самый мудистый мудачелло из всех, правильно? — Ты придурок, Ставрогин. И-ди-от, ясно? Я знаю, что такое спермотоксикоз, но это не даёт тебе никакого права вести себя со мной совершенно скотским образом. — Да ну? — так искренне удивляется Паша, что Виталик на секунду теряется: редко происходит такое, что он не может определить, угарает Ставрогин или нет. — Мне тоже хочется секса, как и всем нормальным людям. Это такая новость? — Я мог бы… — Нет. Нет, Паш, не с тобой. От тебя мне хватает и порки, и боли, и ран, — приставляет ладонь к горлу и усмехается. — Вот здесь уже всё это сидит. Оба как-то быстро затыкаются. Обоим тема не очень приятна и оба и так всё знают. Паша его хотел и хочет — это да. Но Паша не станет его трахать, понимая, что он не хочет. Ну, вспышки гнева не в счёт… А переспи он с кем-нибудь еще, Ставрогин его не простит. С самим Ставрогиным не то чтобы спать совсем не хочется, просто… легче подрочить. — Ладно… — вздыхает Паша. — Показывай, что там со стиралками. Вит мигом расцветает в заразительной улыбке и тут же начинает суетиться, выискивая что-то в планшете, чтобы снова показать ему две фотографии с заоблачными ценниками. И не то чтобы десятка тысяч бакинских хоть что-то значит в сравнение с его заработком, но, черт, не слишком ли дохрена для стиральной машины? — Нет, — твёрдо припечатывает Ставрогин. — Ищи дешевле. — Но я хочу эти. — Блядь, Вит, я не собираюсь вываливать пол-ляма за стиралку. — Но я хочу эти! — капризно взвизгивает Виталя, вновь надувая губы. Мужчина делает глубокий вдох и выдох, смотрит на нахохлившегося паренька и хмыкает устало. — Черт с тобой, бери уже, но ту, что подешевле, ясно? — Ясно, — враз просияв, кивает Витюша и уже вводит номер его банковской карты. **** — И куда ты столько взял? Я же говорил, что не собираюсь нажираться, — лениво возмущается Витюша скорее из-за скуки, ибо прекрасно знает, что его и так поймут. — Ты всегда берёшь четыре бутылки своего шампань, — Паша давится лёгким смешком со своих же слов, — а потом догоняешься моим коньяком. И сигареты у меня тоже таскаешь. Сколько раз тебе говорил, давай куплю, но, нет, ты же у нас не куришь, да? — Но не двенадцать же бутылок, Паш. Мы всего на два дня едем, — чуть обиженно за то, что его упрекнули, бурчит Виталик и отворачивается к окну, за которым стремительно меняются сельские пейзажи. — И не буду я твои сигареты курить, больно надо. — Ага, конечно. Мне не жалко на тебя ни коньяка, ни сигарет, но я беру с расчётом только на себя, понимаешь? Где, по-твоему, мы найдём нормальный магазин на турбазе, в глуши? Там вокруг ничего, Виталь, одни поля и озера. — В прошлый же раз где-то нашли. — Ну, ты сравнил. В прошлый раз мы были в Куршавеле. — И что? — недовольно цыкает парень, складывая руки на груди. — Это тоже глушь. — Витюш, — по-доброму усмехается мужчина, слегка взъерошив темную шевелюру спутника, чтобы тот забавно насупился лишь сильнее. — Мы скоро будем проезжать мимо Неймегена, можем заехать, купить тебе нормальных сигарет. Нам не к спеху. — Да не нужно мне ничего! Я не курю! — капризно взвизгивает Виталя, чуть ли не подпрыгивая на сиденье. — И сигареты у меня клянчить потом не будешь? — Не буду! — Ну, смотри, последний раз предлагаю. Я взял с собой только пачку. — Задрал уже, Ставрогин! Твоё дело — следить за дорогой, вот и занимайся этим. Чего ты ко мне прикопался? — Всё-всё, понял, — хохочет Ставрогин, вновь растрепывая причёску спутника. — Паша, блин! **** — Я… — внезапно затыкается, споткнувшись об очередную корягу, и глухо материт её же. — Бляд-дь! Вит, какого хера? Ну, какого хера, а? Говорил же, давай в Нейг… Нейм… Паша раздвигает руками царапающие ветки и тащит за собой, как на буксире, вечно ойкающую, когда в очередной раз спотыкается, тушку. — Сука, в Неймегене стопарнем! Нет же, нам же сигарет не надо, да? Да, Витюш?! — Блин, ты сам виноват, — заметно хмельно отзывается «некурящий». — Взял бы хотя бы две пачки и… ой… нам бы не пришлось, ну, сейчас идти. — Чтоб я ещё хоть раз поверил тебе наслово, — злостно цедит мужчина сквозь зубы и вдруг замечает вдали просвет. — Всё, чего мне хотелось на отдыхе, так это тащиться по темени, по ёбаной чаще в призрачный ларёк. Мечтал, блядь, именно об этом. Спасибо, братишка, услужил. — Не кричи на меня, — мутновато хмыкает парень, слегка заваливаясь на бок. — Аккуратнее, — бросает Ставрогин и дёргает его на себя, надёжно удерживая за плечо. Призрачный ларёк, который Вит якобы видел, когда они въезжали, оказывается и не ларьком вовсе, а своеобразной стойкой ресепшена заброшенной в глухую даль, усеянной редкими уютными домиками на берегах озёр турбазы. Но курить хочется страшно. И ладно бы, трезвый Вит действительно не курит вообще, да и он бы смог потерпеть денек-другой без никотиновой палочки, просто градус в крови срочно требует хотя бы малипусенькой затяжки. В таком состоянии смоль, оседающая на лёгких, спокойно заменяет хороший секс, и уже абсолютно плевать, через какие кущеря придётся пробираться в кромешной темноте, если это даёт надежду на крошечную тягу. Хочется оставить Вита на улице, пусть постоит, проветрится, но оставлять страшно: если не украдут, так сам где-нибудь проебётся, ищи его потом полночи. И такое уже было, и не один раз. Хватило на всю оставшуюся, особенно последнего раза годичной давности, когда этого пьянчугу спиздил гриндавикский окружной маньяк. Благо, того Гриндавика по площади хуйня-хуйнёй, только это и спасло. Ну, может, ещё и то, что маньячелло был всё-таки довольно участлив к красоте и в планах имел сначала налюбоваться на заморского красавца, прежде чем порешать. Собственно, сам заморский красавец даже не знает об этой истории, ибо всю её проспал, а потом он и не стал рассказывать, чтоб лишний раз ни себе, ни ему нервы не мотать. Заходит в небольшую симпатичную сторожку, осматриваясь в поисках обитателей, и довольно быстро находит участливую девчушку, бодро болтающую на нидерландском. Девица оказывается понятливой, без лишних вопросов (наверняка уже привыкла к заскокам богатеньких), поэтому убегает куда-то в подсобку и, чуть покопавшись, приносит пару пачек местных дешманских сигарет, явно спизженных у сторожа. Цену задирает заоблачную, но Ставрогин только морщится, выкладывая крупную купюру на стол, и уходит просто так, без сдачи. Вит, понуро виснувший на нем все это время, оживляется тут же. Небрежно раздирает пачку и суёт сигарету в рот, следом как припадочный обшаривая его карманы в поисках зажигалки. — Pas des cigarettes, mais de la merde, — конкретно забывшись, начинает лепетать на французском, что с завидной периодичностью вытворяет в пьяном виде. — Mais je me sens si bien, Pacha. — Да, Виталь, да, — кивает, пуская клубы дыма, и подгребает это чудо под бочок, медленно выдвигаясь в обратную сторону, но уже по нормальной дороге. Улыбается. Слишком нравится, как этот недофранцуз произносит его имя. Вит всегда его коверкает, смягчает, растягивая и так глухую «ш», но в таком состоянии это проявляется лишь в большей степени. — Красиво говоришь, ещё б понимать, что именно, цены б тебе не было. — Papa me l'a dit aussi. — Папа? Про отца что-то, да? — Mais il n'aimait pas que je connaisse mieux le français que le russe. Juré sur moi quand je ne pouvais pas me souvenir du mot russe. Bien que ce soit lui qui m'a donné des professeurs de France depuis l'enfance. Паша ничего не понимает, хотя и улавливает не совсем весёлое настроение собеседника, просто угукает периодически, вслушиваясь в мелодичный голос, переполненный эмоциями. — Je suis un fils terrible, Pacha. Je suis une personne terrible. Pourquoi tu m'aimes? — звучит так жалобно, что Паша лишь вздыхает, отбирая истлевшую до фильтра сигарету у расклеившегося паренька. — Всё хорошо, Витюш. Я с тобой и всегда здесь буду. Всё хорошо. — Tu ferais mieux de rompre avec moi, Stavrogin… — сонно шепчет Виталя, утыкаясь носом ему в плечо. — Я всегда с тобой буду, всегда, — чуть хрипловато повторяет Паша, подхватывая сопящую тушку на руки. — Только не делай такое грустное личико, ладно? — Tu es un imbécile. Mais papa t'aurait probablement aimé. **** — Жирновато как-то, — задумчиво тянет Витюша, аккуратненько высовываясь из-за широкого плеча, чтобы посмотреть на пышущий жаром мангал. — Так это, наоборот, хорошо. Говядина сама по себе — мясо сухое, — ласково улыбается мужчина, ловко переворачивая решётку с сочными стейками. — Но я не люблю жирное. — Это мраморная телятина, Вит. Ещё вчера бегала. Тебе понравится. — А почему ты сам готовишь? Мы могли заказать что-нибудь из ресторана. — Помнишь, когда мы второй раз разводились, я свалился на следующее утро с дичайшим похмельем? Так ты мне сам супчик какой-то сварганил. — Уж soupe à l'oignon стыдно не уметь готовить. — Во-от, и я о том же. Стыдно покупать шашлык, надо самим делать. Тем более, ну, какой здесь ресторан? Тут и магазина-то нет. — И зачем тогда мы сюда приехали? — Виталь, — добродушно усмехается Ставрогин, сгребая его в объятия, — ты только посмотри, какая красота вокруг. Тихо, уютно, спокойно. Разве не замечательно, м? Сходи, вон, искупайся, озеро полностью в нашем распоряжении. Водичка, правда, прохладная, но зато чистая. — Не хочу, — привередливо морщится Вит, слабо вырываясь из объятий. Уходит в небольшой коттедж и возвращается оттуда уже с мягким пледом, который удобно размещает на изумрудном покрове земли. — Долго там ещё ждать? — Минут десять, — задумчиво отзывается Паша, чуть сбрызгивая угли водой. — Ты, кстати, лепетал вчера что-то про папу. Рассказывал так одухотворенно. — Думаешь, я помню? — А то, как мы тащились за сигаретами, не забыл? — Не забыл, — уязвленно и самую малость пристыженно фыркает Виталя. — Ладно тебе, не кукся. Куплю блок, закину в багажник на случай, если опять куда-нибудь поедем. Давно бы пора было уже это сделать. А что касается твоих пьяных откровений, в следующий раз, как поедем во Францию, найду там переводчика и, по крайней мере, пойму, что ты бормочешь столько лет. — В Куршавеле тебе это не помогло. — Может, потому что тебя проперло, когда мы потерялись в этих блядских горах? Или, наоборот, мы потерялись в этих блядских горах, потому что тебя проперло. — Tu es comme mon père. Se sentir comme un parasite. D'abord lui, maintenant toi… — Паршивец, — цыкает Паша, качая головой. — Ну-ну, издевайся. Материшь меня там, да? — Бе, — кривляется мальчишка, высовывая язык, и тут же заливается хохотом. — Смейся, смейся, — и сам улыбается Ставрогин. — Вот не куплю тебе костюмчик от Амосу — и посмеёмся вместе. — Но ты обещал! — мгновенно возмущается Витюша. — Я хозяин своего слова. Могу дать — могу забрать. — Паша! — капризно взвизгивает Виталя с дичайшим акцентом, что выходит больше как «Паш-ша́». — Бе, — полностью копирует недавние кривляния Ставрогин и уже сам ржет, наблюдая надутые губы собеседника. — Всё, давай раздевайся, пойдем искупаемся. — А телятину на кого оставим? — Я уже закончил. — Да? Ну иди тогда, купайся. Я лучше посмотрю, помашу тебе ручкой с берега. — Не-ет, Витюш, так не пойдет, — вытягивается во весь рост, показательно эротично снимает футболку и отбрасывает, понятное дело, прямо ему в лицо. — Чего я один как дурак буду? — Пошел ты, — цыкает, швыряя футболку обратно в него, и окончательно разваливается на пледике, всем своим видом показывая, что с места сдвигаться не собирается. — Давай, Паш, снимай штанишки, поворачивайся. Сфоткаю тебя голеньким, отправлю Ленке, она оценит твой поджарый зад, уж будь уверен. Сверху наваливается тяжёлая туша, и Вит успевает лишь недовольно зашипеть, прежде чем его в ходе недолгой возни лишают возможности движения полностью. — О-о, кто ж раньше мне этот зад постоянно расцарапывал? — хрипловато шепчет мужчина прямо в ухо. — Лучше б, блядь, в спину вцеплялся, но, нет, мы же особенные. А потом стояли оба как придурки: у обоих жопа болит. — Ещё Мезозой припомни, — нарочито закатывает глаза Виталик, ни на секунду и не забывавший самую сексуальную картину в его жизни: Ставрогин с расцарапанным им же в порыве страсти задом. — Да и тогда ты не особо жаловался. — Угу, — невнятно мычит Паша, прикусывая мочку его уха. Чужие ладони лезут за пояс узких джинс, а Вит только шумно выдыхает, подставляя шею для продолжения ласк. — Тогда ты вдоволь компенсировал это тем, что был хорошим мальчиком. Сжимает заинтересованно приподнявшийся член прям так, через ткань трусов. Двигает ладонью вверх-вниз, медленно, с оттягом, а, как только проступают первые капельки смазки, растирает их по всему стволу, увлажняя ткань белья. Покрывает тонкую шею мокрыми, рваными поцелуями и вдруг болюче кусает, заставляя партнёра глухо зашипеть и крепко сжать его волосы в кулак. — Бля-а-а, Паш, пожалуйста, — сухими губами шепчет Вит, одаривая его поплывшим взглядом. — Медленнее, помедленнее, мне… У-у, не надо, — руки судорожно цепляются за ширинку чужих джинс, больше мешаясь, чем помогая раздеться. — Паша… — Руки, блядь, — цыкает Паша, шлепая по ладоням. Вновь с особым усердием принимается за его член и больно, и с явно затаённой злобой надрачивает сквозь натирающую ткань. Нет, не приятно. И, нет, не собирается он стонать, разве что шипеть сквозь зубы и поскуливать от болезненно ярких ощущений. Часто ли у него бывает секс? Если бог сошлет на него вселеннскую кару, то раз в месяц, если повезёт — раз в полтора, может, даже два. Секс со Ставрогиным… в чем-то далёком приятно, да, поэтому и кончает, но, в целом, никому особо не посоветуешь. Петтинг тоже изредка бывает, ну, как сейчас, только обычно Ставрогин снисходит до этого в более благодушном настроении. Дрочит ли сам Вит? Нет, вообще никак, лишь в тех давних временах, где он ещё девственная роза, ни разу не слыхавшая роковой фамилии. — Паша, — буквально воет Вит, упираясь в крепкую грудь, когда становится уже действительно невмоготу. Член стоит, истекает смазкой. В каком-то плане, опять же, приятно, безусловно. Безусловно, приятно, лишь потому что молодой организм требует разрядки, которую он сам ему не приносит неделями, месяцами — как повезёт. Мужчина, казалось бы, всего несколько минут назад бывший в приподнятом настроении, окончательно скатывается куда-то туда, куда очень не любит заглядывать ни Вит, ни кто-либо ещё. Черты лица ожесточаются, у губ появляется складка, искажающая их в издевательскую ухмылку. Вит жмурится — всё, лишь бы не видеть это перекошенное лицо, — и жадно хватает воздух открытым ртом, предчувствуя, что ещё чуть-чуть и… И всё. Ставрогин пережимает пульсирующий орган у основания и ловит губами потерянный всхлип. Отстраняется, подбирается на коленях к его голове и расстегивает ширинку, выкладывая свое хозяйство ему на лицо. — Сволочь, — злостно шипит Виталик, пытаясь отвернуться, что выходит не очень: его тут же хватают за волосы и вновь притягивают к неизменно важному месту. — Открой рот, — командует спокойно, выдержано, смиряя его нечитаемым взглядом. — Пошел ты, — буквально выплевает Виталя, упрямо сжимая губы. Ставрогин в отвратной манере скалится и совсем не выглядит счастливым человеком. Сколько лет уже зреет вопрос, зачем он это делает, если и самому не нравится… — Я не хочу быть монстром, Вит, — хрипло шепчет Паша, надавливая ему на подбородок, — но ведь ты ебёшься только с ним. **** — Ай, блин, да больно же! — ощутимо дернувшись, шипит Виталя. — Терпи. Немного осталось, — наставительно сообщает Ставрогин, продолжая орудовать пальцами в чужой заднице. Вит хмуро сопит, терпя своеобразный ритуал, происходящий каждый раз после Ставрогинских безумий. Долго, благо, процесс не длится, и вскоре мужчина отстраняется, напоследок легонько шлепая филей по касательной. — Всё, пациент, свободны, — усмехается Паша. Удобно устраивается на диване, закидывает ноги «пациента» себе на колени и по-хозяйски укладывает ладонь на оголенные ягодицы. Вит натягивать штаны не спешит, ещё надо подождать, пока заживляющая мазь впитается, да и такому положению не противится: это уже привычно. Лениво лазит в телефоне, пока Ставрогин ищет киношку, щелкая пультом. — Загадка, — вслух читает Виталик, удивленно приподнимая брови. — Мне 21, а через год будет 25. Кто я такой? — Дебил, — бросает Паша, задумчиво читая описание очередного фэнтези. — Паш, Кайлин британец — ответ должен быть на английском. — Кайлин? Это новый шлюшонок Бинхауэра, что ли? — Да, да, мы виделись на последнем приёме, помнишь? Светленький такой, с родинкой под глазом. — Это ему Бинхауэр загадал? — А ты откуда знаешь? — недоверчиво щурится Витюша. — Тогда ответ идиот. По-любому идиот. — Вит задумчиво прикусывает губу, но всё-таки отправляет сомнительный ответ. А через пару минут приходит и подтверждение его правильности. — Ну что? — Ты был прав. Но Кайлин говорит, что Бинхауэр догадался, что он не сам до этого додумался. Ревнует теперь. — Да забей. — Угу… — Витюша продолжает копаться в телефоне и через пару минут молчания вновь начинает читать вслух. — Кем Вы восхищаетесь? — Это что? — Вопросики для парочек, — хихикает Виталик. — Кайлин сказал, что очень сближает. А мы же с тобой парочка, да? — Ага, ещё какая. — Ну так? Кем восхищаешься-то? — Бинхауэром. Дай бог ему терпения на всю эту чушенцию отвечать. — Оке-ей. Вы когда-нибудь думали, что будет написано на Вашем надгробии? — Для парочек, говоришь? — усмехается мужчина, наконец переводя взгляд с экрана телевизора на него. — Написано так. — Ну, пусть тогда будет «в счастливый путь». — Фи, банальщина, — насмешливо кривится Вит. — Та-ак… О, ты веришь в бога? — Как будто ты не знаешь. — Согласен, дебилизм. А вот это уже серьезно, Паш. Какую суперсилу ты бы хотел иметь больше всего? — Хотел бы два члена как у уховертки. Захотел — оставил один в своей самке и хуй кто ей присунет. — Пошлятина, — улыбается парень, нашедший себе крайне занимательное развлечение. — Ты думаешь обо мне, когда меня нет рядом? — Конечно. — Я тоже о тебе думаю, пупсик. Ты помнишь, что мы сказали друг другу в самый первый раз? — А мы что-то говорили? — Нет, наверное, — неопеределенно пожимает плечами Виталик. — Что бы ты сделал, если бы тебе осталось жить шесть недель? — Почему именно шесть? — Говорю же, написано так. — Думаю, занялся бы юридическими вопросами. По завещанию у меня и так всё тебе перейдёт, больше и некому, а вот, что с фирмой… Искал бы преемника в краткие сроки: один бы ты не вывез. — Ты серьёзно? Такая скукота? — А что я должен был ответить? Всё, что хотел попробовать в этой жизни, уже попробовал, а из близких у меня только ты, поэтому сказать особо и нечего. — Всё с тобой понятно. О, если бы у тебя было одно слово, чтобы описать нашу любовь, что бы это было? Нашу любовь, Паш. Хоть понимаешь, как у нас всё серьёзно? — хихикает Витюша, оборачиваясь через плечо. — Не знаю, как одно слово, но что-то типа: ёжики кололись, плакали, но продолжали грызть кактус. Вит мгновенно взрывается хохотом, провоцируя этим и смех Ставрогина. Смотрит на него и понимает: вот сейчас Паша счастлив. Странно сравнивать такого Пашу и вчерашнего, который выебал его практически насухую. Конечно, они оба уже привыкли к такому, привыкли делать вид, что всё нормально, что так и должно быть, но… Нет. По-хорошему, так быть совсем не должно. Паша натягивает на него штаны и садит рядом с собой, приобнимая за плечи. Щёлкает пультом ещё пару минут, всё ещё не определясь с фильмом, и наконец прекращает поиски, включая старую комедию. Виталя чуток возится, примеряясь, как всё-таки удобнее, и расслабленно кладёт голову на чужое плечо, прикрывая глаза. Ему не хочется думать об этом, очень не хочется, но каждый раз думает. Каждый раз вспоминает то самое «давно», когда всё было по-другому. С тех времен он уже вырос, с тех времен он уже поумнел и вдоволь напитался цинизмом этого человека. Он не знает ничего, что было в жизни Ставрогина до него, а тот не знает, что было в его жизни. Они оба уже больше пяти лет делают вид, что жизнь отсчитывается со дня их знакомства, делают вид, что прошлого нет и не было. Даже вчера уже нет. Нет ненавистного им, жестокого Ставрогина, нет его, умеющего говорить правду лишь на другом языке. Нет его жалобных рыданий после «акта любви» и тихого, смиренного вопроса «За что, Паш?», нет виноватого, нежного и заботливого Паши, который замотал его в плед и долго-долго баюкал, пока он не заснул. Есть только настоящее. Так же легче, так же проще. И плевать, что он помнит всё. Плевать, что его это грызёт по чуть-чуть, понемногу, но с завидной регулярностью. Кто такой он? Кто такой Ставрогин? Да никто. По сути, первые встречные. Кто он в Пашиных глазах? Не такой уж и пустоголовый шлюшонок, удачно нашедший себе папика? «Нефтяной ребёнок ещё с норковых пелёнок знает, почему он и насколько папе дорог» Вот это история как раз таки про него. Родился сразу богатым, сразу любимым, сразу счастливым. Отец его не то что любил — отец в нем души не чаял. Для отца он так и остался единственным человеком, которого тот любил. Единственным, именно поэтому вся безграничная любовь и забота окружали его с ног до головы ещё, вероятнее всего, с утробы. Лучшие французские учителя, лучшее воспитание, лучшие няни. Хочешь — пожалуйста, ты сын нефтяного магната — всё к твоим ногам. Для отца он стал единственной радостью, впрочем, как и отец для него. Жили душа в душу. Папочка как свет, как самый тёплый, нежный, любимый человек. Мальчиком он рос ласковым, милым, любознательным и умненьким. Капризным — да, привередливым — безусловно, избалованным — не то слово, но всё это было незаметно, ибо все хотелки удовлетворялись сразу и в лучшем виде. Внешностью, да и характером он больше пошёл в мать. Наверное, в мать. В мать, которую он никогда не видел, лишь слышал пространственные рассказы от отца, на которого мало чем походил. Мать являлась заморской красавицей, тоже не красотка, но тоже с той сводящей мужчин с ума особенностью. Она просто была живой, чертовски соблазнительной и индивидуальной. Как-то так папочка и вляпался в неё. Не полюбил, нет, именно что вляпался. Залип и всё, будто приворожила, не иначе. Как-то так она и забеременела, как-то так отец, никогда не думающий о детях, отговорил её от аборта большой денежкой, как-то так она и слилась после родов. Может, некий «дефект» у Витюши возник именно из-за отсутствия матери… Как бы то ни было, лет в 15 папочка случайно застал его, отдрачивающего матерому няню-спецназовцу. Нянь, в общем-то, был тут не причём, просто устоять перед его магическим обаянием не смог, как и все после него. Папочка закатил скандал, няня, естественно, выперли, естественно, поменяли на няню. Папочка отдал его лучшим психиатрам, папочка вообще потратил много нервов и денег, чтобы его вылечили от голубизны. Правда, потом смирился. А Витюша пошёл в разнос. Папочка Виталика в светском обществе не показывал. Многие даже и не знали, что Виталя существует. Делалось это все, понятное дело, ради его безопасности. Поэтому Витюша со спокойной душой появился в этом самом обществе уже в качестве элитного шлюшонка. Вертел бизнесменами в свою угоду, крутил перед их носами упругой задницей и лукаво стрелял глазками. Сегодня он с одним — завтра с другим. Любой попадал в его сети, а ему и усилий особых прикладывать не надо было. Всё происходило по старой выверенной схеме: хочешь — пожалуйста, ты лучший — всё к твоим ногам. Правда, девственность свою Витюша хранил, даже целовался всего-то пару раз. Ну, не то чтобы это было делом важным, но хотелось как-то с чувствами. Виталя вызывал к себе моделей для приват-показов, лапал поджарых красавцев и наслаждался эротическими танцами. Витюша окончил вышку экстерном и в перерывах между развлечениями слушал папочку, который уже подготовил ему кресло начальника. Всё было замечательно, всё было прекрасно, но с папочкой они нет-нет, да и ссорились. Отцу, мягко говоря, не нравился его образ жизни. Отец очень и очень сильно волновался. Тогда он этого не понимал. Тогда ему казалось, что папа просто хочет ему насолить. Тогда он был всего лишь малолетним избалованным придурком. Так он и жил до двадцати лет. Это была какая-то очередная ссора с отцом, после которой он, весь такой решительный, ушёл из дома. Ему казалось, что и без папы он бог. Ему казалось, что всё ему по плечу. Выперся в очередной клуб для элиты общества, где богатенькие дяди снимали для себя девочек и мальчиков, и решительно настроился найти себе покровителя, чтобы доказать всему миру (в частности папочке), что он и сам ого-го. Черт знает, почему это оказался именно Ставрогин. Черт знает. Просто из всех стариков — Витюша считал всех старше двадцати пяти стариками — только у Ставрогина был зажим для галстука. И всё, больше не было никаких причин. Может, ещё и потому, что Паша сидел один. Просто подошёл, нагло уселся Ставрогину на колени и спросил, сколько тот зарабатывает. Названная сумма вполне устроила, поэтому тем же вечером Витюшу и выебал в чужой квартире совершенно чужой человек. Вряд ли Ставрогин знал, что лишает его девственности. Вряд ли Ставрогин хотя бы догадывается об этом сейчас. Шлюха и шлюха — что с него взять? А дальше всё как-то закрутилось, завертелось. Паша был добрым и ласковым, безумно ласковым, настолько, что порой Витюша ловил себя на мысли, что даже отец, тот, кто всю жизнь только и делал, что исполнял его капризы, никогда не одаривал его таким теплом. Паша любил романтику, любил эксперименты, любил… его. Ну, по крайней мере, тогда он был в этом уверен. Паша в прямом смысле усыпал всю спальню цветами: свежими-свежими белоснежными розами, на которые просто невозможно было не наступить: они были везде. Ставрогин был как принц на белом коне. Кормил его с ложечки, выполнял малейшие просьбы, да и много чего делал такого, о чем он никогда и не мечтал. Не выпускал из виду ни на секунду и смотрел всегда такими теплыми глазами, что всё становилось понятно. Не надо было слов, признаний, очередных доказательств. Паше нравилось доказывать всё делом. Речи, честно сказать, были не самой сильной его стороной. Ну, опять же, тогда Витюше так казалось. Тогда вообще много чего казалось. Влюбился в Ставрогина буквально по щелчку и бежал к его ногам по первому зову. Они как-то очень быстро переехали. Просто Витюша ткнул в карту пальчиком и сказал, что Россия-матушка не для него. Для него Париж, Милан и Амстердам, на котором они в итоге и остановились. Для него шикарная жизнь без ограничений, а не ебля мозгов от папочки. Отца не то что не предупредил, отцу даже весточки не отправил, что всё с ним хорошо. Ничего, совсем ничего. Где там этот папаша, когда тебя настолько классно ебут, что плавится не только тело, но и мозги? Трахались они везде, трахались они всегда и если чем и занимались, кроме секса, то это сном и редкими перекусами. Как Ставрогин умудрялся ещё и работать в первый год их отношений — остаётся загадкой и по сей день. Витюша был головокружительно влюблен, Витюша отдавался целиком и полностью. А потом в их жизни стали появляться походы в рестораны, выставки, магазины. Откуда-то выяснилось, что Паше надо на работу ходить. Это был шок, от которого он очень долго отходил, потому что Паша казался ему кем-то вроде рантье, беспечного и свободного. Правда, прошло ещё чуть-чуть времени, и Витюша уже ездил в офис вместе с Пашей, потому что дома было скучно. Как-то так он и стал кем-то вроде помощника. Как-то так он и незаметно пробирался по карьерной лестнице. Как бы ни хотелось верить в обратное, голова на плечах у Виталика была. Спасибо за это папе… До заместителя, конечно, он добрался только через два с лишним года их отношений — тогда уже всё было по-другому. Первые «измены» начались где-то как раз таки через год. И ровно в тот момент, как увидел Ставрогина, вытрахивающего всю душу из до безумия похожего на него шлюшонка, как-то дошло, что всё. Что не любовь до гроба. Как-то так и их секс стал происходить всё реже и реже, а он всё больше и больше отдавался работе. Ставрогин жил ради удовольствия. Романов долгих не имел никогда. Влюблялся и остывал довольно быстро, хотя и влюбленностью все эти страсти назвать было нельзя. Страсть, просто желание тела. Заикнись он о Ставрогинских блядях, тот бы мерзко оскалился и сказал бы что-то вроде: «А ты кто такой, Витюш, чтобы мне приказывать? Шлюха, живущая за мой счёт?». И был бы абсолютно прав. Сначала «измены» как-то трогали, потом и вовсе перестали. Просто со временем их отношения переросли в нынешние, когда уже действительно родня. Просто со временем Витюша понял, каким клиническим идиотом был. **** — Что это? — Договор со вчерашними итальянцами. — Разве я не поручил это юристам? — Паш, — цыкает Виталик, закатывая глаза, — я в итальянском, конечно, не мастер, но база кое-какая есть. Они говорили что-то про гарантию, и я решил проверить этот пункт. Там всё, вроде, хорошо, но что-то как-то настораживает, поэтому, пока не подписали… — Понял-понял. Даже если это перестраховка, ты всё равно молодец, Вит, знаешь об этом? — Знаю, — чуть улыбается Виталя, вместе с ним склоняясь к договору, чтобы в сотый раз вчитаться в мелкий шрифт. На пару минут кабинет погружается в звенящую тишину, когда оба заняты исключительно умственной активностью, а после Ставрогин поднимает на него глаза: — Посмотри-ка сюда. Видишь, да? Что значит?.. — Павел Сергеевич, — несколько раз постучав, явно нервно щебечет секретарша. — Лена, не сейчас, — раздражительно цыкает мужчина, но Леночка уже входит. — Павел Сергеевич, те русские, о которых Вы говорили, только что приехали. — Мы же на завтра договаривались, — влезает Витюша, заметно хмуря тонкие бровки. — Я не знаю, — взволнованно шепчет секретарь. — Они просто заявились в офис пару минут назад. Паша делает глубокий вдох и выдох, смотрит на ждущего распоряжений заместителя и, откладывая договор с итальянцами, встаёт из-за стола. — Леночка, будьте добры, обслужите гостей, — и, как только Леночка выходит, ласково обращается к Витюше с лёгкой улыбкой на губах: — А на Вас, Виталий Андреевич, вся документация. Поищешь, ладно? Я пока пойду, поздороваюсь, займу их чем-нибудь. Витюша отвечает такой же улыбкой и уходит к себе, на поиски. Настроение хорошее и у него, и у Паши, и он уже раздумывает, чем бы заняться после работы. Вечер обещает быть спокойным и крайне приятным. Вит вообще очень любит такого Ставрогина, ласкового и доброго. Такой Ставрогин весёлый, милый в чем-то даже, душевный какой-то. Именно в такие периоды он, наверное, и понимает, почему никогда не сможет уйти от своего Паши. Потому что свой уже, хоть и говнюк, и сволочь, но родной. — Ты чего здесь, Лен? Отпустили? — удивлённо вскидывает брови парень, проходя мимо приёмной. — Они такие привередливые. Кофе им не надо, чай тоже не хотят, — вздыхает Леночка, изящно взмахивая кистью. — Только работа, только бумажки эти ваши. Павел Сергеевич хоть и сам такой, но он и шутит иногда, и разговаривает нормально, а там… Снобы. Вит давит смешок, благодарно кивая секретарше за «секретную» информацию, и направляется в зал для совещаний. Вит прекрасно знает свою работу: посидеть, похлопать ресничками, глазками даже можно пострелять, где-нибудь позадавать идиотские вопросы, ну, это уже по ситуации. Главное, отвлечь внимание клиентов на себя, а там дело за малым. Ведутся все, ведутся как дети малые. Заморская магия, не иначе. — Павел Сергеевич, — аккуратненько проснувшись в щелку двери, лепечет Витюша, — а я Вам документы принёс. — Проходи-проходи, — радушно улыбается Ставрогин, кивая на место рядом с собой, и продолжает прерванный разговор с гостями: — Заместитель мой, Виталий Андреевич, очень приятный юноша. Знакомься, Витюша, это Андрей Владимирович, надеюсь, в будущем будем с ним сотрудничать. Витюша втискивается в креслице и поднимает глаза на клиентуру, чтобы запомнить имя и лицо каждого: в бизнесе это очень важное дело. Поднимает и замирает, буквально чувствуя, как улыбка медленно, но верно сползает с лица. — Очень приятно с Вами познакомиться, Витюша, — с лёгким смешком отзывается Андрей Владимирович Голицын, протягивая ладонь для рукопожатия. Ставрогин продолжает перечислять гостей, но Виталя уже не слушает. Робко жмёт предоставленную кисть и во все глаза рассматривает «клиента». Седой уже совсем стал, взрослый. Морщин прибавилось, взгляд погрустнел, но глаза всё такие же живые, цепкие, будто в душу глядят. Не такой уж и старый на самом деле, всего пятьдесят семь исполнилось два месяца назад. А он и не поздравил. Вообще не поздравлял уже пять лет, будто и нет у него отца. Отца, который был всей его жизнью, казалось бы, совсем недавно. — Витюша у нас полиглот. Четыре языка знает в совершенстве и больше пяти на базовом уровне, — продолжает нахваливать его Ставрогин черт знает зачем, нечего там хвалить. — Правда? — добродушно улыбается он, и видно, как глаза теплеют. Всё ещё гордится им, так по-отечески, так свойственно ему. Всё ещё любит его, там даже и доказательств не надо. Любит своего блудного сына. Только вот он не вернётся. И не извинится. Потому что виноват перед этим человеком настолько, что никакие «прости» положение не спасут. Постарел отец из-за него, погрустнел — тоже, наверняка и здоровье подорвал… Этого уже ничем не исправишь, никак. Он и сам себя не может простить уже несколько лет. Может, извинись он, как только всё понял, этого бы и не случилось. Но прошлого уже не вернёшь. Как только понял, испугался, отрицал, что виноват, потом страдал, сжирая себя виной изо дня в день, но как-то очень быстро сделал вид, что всё нормально. Прошлого у них со Ставрогиным нет. Кто бы предупредил, насколько страшно сталкиваться с «несуществующим» прошлым лицом к лицу… — Очаровательный молодой человек, — вновь искренне улыбается отец. — За сколько отдадите, а, Ставрогин? — Отдать не могу, — лукаво щурится Паша. — Это по его желанию. А вот одолжить… Совершенно другой вопрос. Витюша слабо дёргается, удивленно смотря на Ставрогина. Обычно такие слова даже всерьёз им не воспринимаются, но сейчас… сейчас нервы слишком натянуты, чтобы похихикивать в ответ. Он всё ждёт, когда Паша рассмеется, скажет, что это шутка, или, может, выставит такую цену, что просто нереально заплатить, или… или хоть что-нибудь. Хоть что-нибудь. Но Паша с явным энтузиазмом продолжает трепаться о «товаре», выставляя лучшие его качества. И даже цену назначает, а отец и не торгуется, хотя, господи, уж кто-кто, но папочка его во всех сделках выжимает максимум выгоды. Папочке плевать, сколько надо отдать, чтобы забрать сына. Да и ценник, будем честными, не такой уж и высокий: какая-то сотка тысяч бакинских в месяц. Неплохая аренда. Не будь он сам товаром, точно поддержал бы Ставрогина в этой затее, но… — По рукам, — довольно хмыкает арендатор, протягивая ладонь. — По рукам, — с тем же доброжелательным оскалом отвечает Ставрогин и крепко жмёт чужую кисть. — Паша, — практически беззвучно шепчет Вит, цепляясь за рукав пиджака начальника. — Паша… Паша беззастенчиво стряхивает скрюченные пальцы с собственной одёжки и одаривает его, испуганно поднявшего на него полные неподдельного ужаса глаза, холодным взглядом. Будто опять тот самый Ставрогин, от которого можно услышать лишь: «Заткнись. Твоя работа — сосать член, большего не требуется». Вит тихонько шмыгает носом и пространственно глядит на ладошки, смирно сложенные на коленях, пока голову медленно, но верно заполнет звенящая тишиной пустота. **** — Ну и? Чего молчишь? — не так уж и доброжелательно интересуется Ставрогин, скрестив руки на груди. — А?.. Карие глаза, уже пару часов направленные куда-то вниз, наконец поднимаются, выдавая лишь потерянный взгляд. — Я говорю, если хочешь что-то сказать, то вперёд. — Нет, я… Нормально. Всё нормально, — негромко отзывается Вит и даже не особо кривит душой: по лицу видно, что вообще не понимает, где находится и что происходит. Уходит куда-то в спальню, на автомате неторопливо выполняя привычные изо дня в день действия: раздевается, аккуратно складывает грязные вещи, относит в корзину для белья. Вновь возвращается к шкафу, примеряясь с выбором одежды на завтра, достаёт одно, другое, третье… — Тебя ждут уже сегодня, — хмуро напоминает мужчина, по пятам следующий за ним. — Да, да, я иду. Надо, наверное, что-то попроще, неофициальное… — задумчиво бормочет Виталя, всё ещё копаясь в шмотках. — Тебе ли не плевать? — Конечно, нет. Паша, наверное, посоветовал бы это, да? — достаёт простого кроя брюки, без выебонов, обычные, темно-синие, и свободную белую рубашку из чистого шёлка. Паша вполне соглашается, ибо, да, он бы именно это и посоветовал, если бы его кое-что не напрягало. — И пальто то, в серую клетку. Да, надо ему показать… Негромкое бормотание вслух прерывает звонкая пощечина. Тёмная макушка отшатывается в сторону, а её обладатель, отойдя от нескольких секунд ступора, прикладывает дрожащую ладонь к горящей щеке. Карие глаза который раз за день поднимаются на него, Ставрогина, а взгляд уже совсем другой, полностью обескураженный и самую малость испуганный. — Полегчало? — вздергивает бровь Паша. — Проваливай… — шепчет Вит и, кажется, окончательно приходит в себя. — Проваливай, Паш, я тебя умоляю. Видеть тебя не хочу. — Даже так? Вит мгновенно взвивается, отшатывается, бросая на него яростный взгляд, и наспех нацепляет на себя уложенные шмотки. Рыскает по тумбочкам, разыскивая, видимо, телефон, мирно покоящийся прямо перед глазами, на кровати. Словно дикий зверь, запертый в клетку, мечется по квартире, не зная, что делать дальше. Длится всё всего пару минут, пока ему окончательно не надоедает и он не хватает парня за плечо. — Не трогай меня! — вскрикивает Виталя, отскакивая, словно ошпаренный. — Наигрался и хватит — с меня довольно! — вновь что-то судорожно ищет, цепляясь за каждую безделушку, пока весь не вздрагивает, оборачиваясь на него с дикими глазами. — Что ты на меня так смотришь? Ты… Я ненавижу тебя! Слышишь меня?! Ненавижу! — Серьёзно? — усмехается Ставрогин, то ли издеваясь, то ли действительно не понимая, за что. — Ты же любишь правду, Паш? Считаешь, что у тебя есть право высказывать её всем и каждому, да? Может, хочешь сам ее послушать, а?! — нервно тараторит Виталик, сжимая пальцами обивку дивана. — Твоя правда мне уже поперёк горла. Ты лжец, Ставрогин. Ты самый что ни на есть лжец. Все твои эмоции — тоже ложь. Сегодня искалечу — завтра приласкаю. Как настроение будет, как захочется. Я ненавижу твой гедонизм! Вит судорожно делает вдох, выдыхает, в конце срываясь в истеричный смешок. — Считаешь, можно жить только в свое удовольствие? Ты никому не нужен, Ставрогин. Все, кто более или менее знают тебя, держатся на расстоянии, потому что, кроме как использовать людей, ты ничего не умеешь. Бежишь от прошлого, делаешь вид, что если не говорить о чем-то, то этого будто бы и нет. Ты просто трус! Было тебе приятно калечить меня?! Было?! — Говоришь, не нравится, что я живу в свое удовольствие? Я забочусь о тебе, Вит. Я всегда забочусь о тебе, а ты не можешь даже сказать тупое «не переживай», когда у меня случается пиздец. Когда мне хреново, я, как и все, хочу утешения, а не ебаного страха! — буквально выплевывает Ставрогин, пренебрежительно дернув плечом. — Потому что ничего, кроме самого себя, тебя не волнует. Я ненавижу этот страх в твоих глазах. Именно ты считаешь меня монстром и именно ты меня им и делаешь. По-другому ты не умеешь, ты не хочешь. Ты предпочитаешь просто свалить, дожидаясь, пока я решу все свои проблемы и снова буду в нормальном настроении! — Да кто в этом виноват?! Не ты ли, который в плохом настроении умеет только причинять мне боль?! А трахать моих копий на моих глазах?! Это тоже нормально?! — Ты знал, какой я человек с самого начала. Я ничего не скрывал, я был таким, какой есть. А теперь ты обвиняешь меня в том, что разочаровался в своих же ожиданиях? Я ни в чем не разочаровывался. Ты сразу сказал мне цену — я её плачу. Что тебя теперь не устраивает? — Это и есть твоя правда? — хрипловато шепчет Витюша, кривя губы в подобии улыбки. — Так сильно любишь её? — Да, Вит, я люблю правду. Я люблю и говорить её, и слышать от других. А ты не бываешь честным. Никогда, Витюш. Ты хоть раз за пять лет сказал мне об этом? О том, что тебя возмущает сейчас. — Ставрогин… ты меня любишь? Мужчина удивлённо моргает. Не то чтобы его застали врасплох, просто… неожиданно. — Люблю, — и усмешка сама по себе слетает с уст. Потому что знает: близкие ранят больнее всего. Вот и у них так. Всегда так. Вит ещё с минуту стоит, осматривая его покрасневшими глазами, и кивает, забирая и пальто, и шарф, и себя… Дверь тихо щёлкает, оповещая, что в квартире он остался один. Ставрогин устало опускается на диван, запоздало вспоминая, что ни денег, ни телефона, ни адреса Вит не взял. По-хорошему стоило бы догнать его, но… по-хорошему больше не получается. **** За шиворот нихрена не греющего пальто падает очередная капля и парень лишь сильнее ежится, не зная, то ли плакать, то ли орать во всю глотку. Дорогие дизайнерские ботинки давно промокли насквозь. Идёт, хлюпает ногами по лужам и периодически шмыгает носом, приглаживая влажные волосы. Пять лет живёт в Амстердаме. Пять гребаных лет, но до сих пор не умеет ориентироваться в городе. Не тупой, топографического кретинизма тоже нет. Просто до этого момента ни разу не было такого, что он оставался один. Либо он с Пашей, либо с водителем, либо с деньгами или телефоном и да здравствует такси, навигатор, в конце концов. Не знает даже адреса, плетется уже с получас по старой памяти. Надеется, что отец всё в той же гостинице, в которой они всегда останавливались, бывая здесь ранее. Когда доходит, и того не замечает. Шепчет девчонке на ресепшене «Голицын» и устало валится на кожаный диванчик в холле, отогреться. Жутко температурит. Он то проваливается в сон, то вновь выныривает. Рядом вечно кто-то суетится, что не особо волнует, а кое-как поднимается парень, только когда замечает перед глазами лицо отца. Безмолвно тащится следом, не смея поднять взгляд. Стыдно так, что легче сдохнуть, чем открыть рот. Легче сдохнуть, но это не решит проблемы. Когда-то приходится нести ответственность за всё, что натворил. Приходится. Папа молчит, лишь периодически оглядывается, проверяя, не затерялся ли он где. Молча заводит его в номер, молча садится в кресло, прикрывает глаза и устало выдыхает. А Вит всё стоит на коврике, в коридоре, бессмысленно смотря под ноги. — Чего ты там встал? Проходи, — присуще спокойно зовёт отец, и он не может не повиноваться. Не снимает ни обуви, ни верхней одежды, проходит в гостиную, оставляя за собой грязный след, и, остановившись перед креслом, ниспадает на колени, утыкаясь в отцовские ноги лицом. — Виталий Андреевич, я жизнь положил, чтобы Вы никогда не стояли на коленях, — хрипло произносит отец, опуская тяжёлую ладонь на тёмную макушку. Задумчиво пропускает влажные пряди сквозь пальцы и как-то по-особому, как умеют только родители, ласково, но так печально улыбается. — Когда я был примерно в твоём возрасте, стоял вот так перед могилами. Не перед кем уже было вымаливать прощения. Ты, сынок, ещё ничего страшного не натворил, не стоит тебе убиваться. Знал бы ты, что я в свое время понаделал… — Пап, — дрожащим голосом выдавливает из себя Виталик, с силой жмуря глаза. — Папочка… — Тише-тише, Виталь. У тебя вся жизнь впереди. Ох, поверь, сколько ещё ошибок совершишь… — смолкает на лишнюю минуту, будто смакует собственные слова. — Домой, я так понимаю, не собираешься? — Я… — сглатывает и незаметно качает головой. — Прости… Мой дом там, где он. — Этот Ставрогин так хорош? — Нет, — чуть грустновато усмехается парень. — Вот оно что… Нравится тебе давать ему за деньги? — Я не даю, пап, я отдаюсь, понимаешь? Я не… не шлюха, просто… так сложилось. — И что у вас, всё серьёзно? — Нет, там… трудно объяснить. — Господи, Виталь, этот мужик ебет тебя в задницу. Если ты позволяешь ему это, то это уже многое говорит о твоих чувствах. Я, конечно, не спец в этих ваших делах, но примерно представляю, насколько дорог должен быть человек, чтобы согласиться на… такое. Вит молчит. Сопит тихо, уткнувшись мордочкой в отцовские колени, а потом ни с того, ни с сего выдаёт на полном серьезе: — Я собираюсь ехать в Китай. — И что ты там забыл? — насмешливо интересуется мужчина, продолжая копошиться в смоляных прядях. — Ты ведь сам сказал, что не можешь без него. — Не знаю, но… не хочу его видеть. Он продал меня, пап. — Не продал, а одолжил. — За деньги. — Условно. Разве он не знает, кто я для тебя? — Ничего он не знает. И я не знаю ничего. — Да ну? — старший показательно стаскивает тоненькую папку с журнального столика. — Я вот про него кое-что накопал. Не интересно почитать? — Витюша отрицательно качает головой, наконец сумев поднять глаза. — Правда? — Какой в этом смысл, если он всё равно не захочет говорить об этом? А так… меньше знаешь — крепче спишь. — Он тебя поменял, — чуть приподнимает уголки губ отец, нежно касаясь его щеки. — Ты был таким замечательным ребёнком. Глупым, безрассудным, но всё равно замечательным. — А сейчас? Отвратительный взрослый? — Слишком уж Вы о себе высокого мнения, Виталий Андреевич. Может, ты уже и не такой глупыш, и не так страдаешь безрассудством, но всё ещё мальчишка. Твой Ставрогин, поверь, никогда таким не был, так что лучше не меняйся, Виталь. Кто-то в его жизни должен оставаться ребёнком — это я тебе как отвратительный взрослый говорю. Витюша вконец затихает. Тихо-тихо плачет, вновь опустив лицо. — Все мы делаем ошибки. На то она и жизнь, чтобы уметь прощать и других, и себя. А в любых отношениях главное разговаривать честно и открыто, чтобы через двадцать лет счастливого брака вдруг не обнаружилось, что она, оказывается, ненавидит хризантемы, которые ты упорно покупал ей на каждый праздник все эти двадцать лет. — Про кого это? — Моя мама, бабушка твоя. Всегда их ненавидела, а отцу всё равно каждый раз улыбалась, благодарила его. Представляешь, двадцать лет молчала… — И почему? — Не знаю. Может, не хотела обидеть, а может, ждала, пока сам догадается. В любом случае, лучше всегда говорить сразу. — И какая она была, бабушка? — Стойкая такая женщина, с характером, и отец такой же. Цапались постоянно, буквально каждый день, но вместе прожили до конца. Даже когда папаня загулял, всё простила. Любила его — по-другому не могла. — А почему гулял, если любил? — Ой, Виталь, мужики — те ещё скотины, поэтому нам и нравятся женщины. Ну, присунет он кому-то, ну, кончит, а лицо даже не запомнит, все равно пойдёт к той, которую любит. То ли доказать хотят что-то кому-то, то ли себе, а, в итоге, получается как обычно. Намучаешься ты с мужиками, ой как намучаешься… **** На улице уже не дождь, не раздражающий моросит. На улице тёмная ледяная ночь, освещенная здесь, черт знает где, всего парочкой облезлых фонарей. На улице ливень, льёт как из ведра, regenval — как говорят местные. Как ни назови, суть одна: прошивает буквально до самых костей. Прозяб до конца, бесповоротно, осталось только то маленькое, крошечное где-то в районе груди тепло то ли от сердца, то ли от лёгких. Дыхание тоже тёплое, ну, по сравнению с окружающей обстановкой. Спасает на какие-то доли секунды, когда удаётся надышать под высокий ворот пальто, мерзко промокшего с внешней стороны. Опять идёт, не разбирая дороги. Просто сворачивает куда душа велит, в очередные тёмные проулочки, в никуда. Останавливается, только когда находит малипусенький козырёк. Останавливается и тут же спускается вниз по стеночке, силясь сжаться как можно плотнее, так теплее, так меньше продувает безжалостный ветер, несущий косой дождь. На душе что-то странное. Острых, ярких чувств не осталось, есть только одна сплошная мешанина, среди которой слабо выделяется страх. Страшно, потому что черт знает, что его ждёт дальше. Куда? Хотел, вроде, в Китай час назад. Но какой, на самом-то деле, Китай? Бред это всё. Всё это бред… Просто тяжело, руки уже не охвачены тремором, как и всё тело. Всё тело теперь периодично охватывает судорогой от того же холода. Пальцев уже нет, и именно в такой момент очень жаль, что он не курит. До мазохистского удовольствия тянет достать окаменевшими руками никотиновую палочку и поранить задеревеневшие пальцы о вечно заедающее колёсико. Только этого и хочется. Ещё в тепло, очень хочется в тепло, очень хочется закрыть глаза, провалившись в крепкий сон без сновидений, и больше не просыпаться. Страшно. Безумно страшно впервые оставаться одному, оставаться в таких условиях, но возвратиться домой ещё хуже. Ног не чувствует совсем, только когда натыкается на особо твердый камешек, всю стопу прошивает спазмом, будто вместо неё кусок льда, треснувший в середине. Глаза воспалены, веки тяжёлые, словно сам господь-бог велит ему рыдать, но на таком холоде даже это слишком. Слишком много сил надо затратить, чтобы чёртовы слезы полились из глаз. Закричать тоже тянет, но крик затрачивает ещё больше сил, чем рыдания, а надо греться, греться, греться… Только бы не сдохнуть в подворотне, словив тяжёлое переохлаждение. Только бы не сдохнуть… Метрах в десяти горит рыжим обшарпанный фонарь, и, если забыть, что он существует, то лужа, образующая маленькое море, резко превращается в плавленую медь, вздымающую над поверхностью каплю за каплей. Там меркнут Альпы и Байкал, и Хорватские озера, которые когда-то довелось видеть. Меркнут, потому что натурально завораживает взгляд только она, и даже начинает казаться, что так теплее. Тепло не двигаться, выдыхая под ворот, сидеть под козыречком и медленно ворошить мысли. А мысли эти, естественно, лишь о Ставрогине. Так и тянет свернуться в клубок и заскулить жалобное «Паша», чтобы Паша, как в сказке, появился тут же и унёс его домой, в мягкую тёплую кроватку. И, вроде, обидно так за предательство. Предательство, именно оно. Уж от кого ждал, но не… не от Паши… Между ними было безусловное доверие, они всегда полагались друг на друга. Ставрогину никогда не надо было напоминать, что какие-то его слова это, мол, если что, секрет. Да и вообще, случись кризисная ситуация, звать на помощь хочется только Ставрогина. Пашу он уважал, в смысле, всегда и довольно сильно. На втором месте в списке уважаемых персон был, между прочим, — на первом отец, которого сместить просто нереально. Вообще считал очень важной частью отношений именно уважение. Должно быть уважение, должно. А любовь… любовь такая вещь… Как говорил отец, любовь приходит и уходит, а кушать хочется всегда. Ну, это если, конечно, говорить про романтическую составляющую этого чувства, которая давным-давно сгнила между ними под тяжестью реальности, умеющей, как вдруг оказалось, только калечить. Калечить, совершенно не делая сильнее, только хуже, только слабее, только рвёт нервы в пух и прах, оставляя больным невротиком, очень старающимся слиться с коллективом. Витюше с трудом верится, что Ставрогин мог предать его, точнее не хочется верить. Он пытается придумать самые дикие отговорки, но суть одна: Паша не мог знать, что они родственники. Не мог. Уж кто-кто, а папочка сию информацию стерег за семью замками. Он назвал свою цену — Ставрогин платит. Это же правда. Правда, которую Паша так любит. И если уж действительно всё так, то о каком предательстве может идти речь?.. Виталик тихо всхлипывает, из последних сил держа глаза открытыми с видом на чарующую лужу, но борьбу с организмом не выдерживает. **** Просыпаться тяжело. Будто камнями завалило и веки, и грудь, а конечности и вовсе отвалились. Возится, и тут же простреливает всё тело, словно сам он кусок стекла, растрескавшийся от этих движений в крошево. В ушах инородный звон, а после пробивается и шум большого города. Парень кое-как принимает сидячее положение, а вниз падает плотная тряпка, подозрительно напоминающая извалявшийся пуховик. Под задницей обнаруживается картонка, на которой он, по всей видимости, спал, а сбоку кто-то тёплый и самую малость попахивающий смесью дешёвого одеколона и мусорки. Вит обращает взор на этого кого-то и, к своему удивлению, узнает. Узнает забавного живчика-дедульку, которому он с месяц назад бросил в шляпу пятьсот евро и сводил в кафешку, разделив трапезу, просто потому что в очередной раз посрался со Ставрогиным и уж очень нуждался хоть в какой-то компании. Правда, тогда его излияния насчёт тяжёлой судьбинушки прервал тот же Ставрогин, за шкварник вытащивший его из заведения. Ещё и в больницу потом потащил, проверяться, ибо: «Небось весь блохастый был, аклашня старая». Он как-то и забыл этот эпизод, а вон оно как оказалось. Запомнил всё дедулька, подобрал, укрыл… Дедуля опять со своей шляпкой, опять за углом квартала красных фонарей. Напевает весёлую ирландскую песенку скорее для себя, чем для кого-то еще: прохожих совсем не густо. Абсолютно довольный жизнью человек. Улыбается, а на лице лишь сильнее проступают морщинки, прекрасно выдавая задорный характер. Витюша время от времени пытается подпевать, но наука это сложная, тяжело петь с такой же душевностью чужую песню. В какой-то момент дедуля заканчивает, с до невозможности удовлетворенным видом прислоняется затылком к стене и прикрывает глаза, так и не убрав счастливой улыбки. А Витюша недолго думая начинает свой мотив:

Я солдат

Я не спал пять лет и у меня под глазами мешки

Я сам не видел, но мне так сказали

Я солдат

И у меня нет башки

Мне отбили её сапогами

Смолкает на пару секунд, припоминая слова, но так ничего и не вспоминает — продолжает с другого места:

Я солдат

Недоношенный ребёнок войны

Я солдат

Мама залечи мои раны

Я солдат

Солдат забытой Богом страны

Я герой

Скажите мне, какого романа

Дедуля восторженно хлопает, единственный слушатель. А Вит понимает, что из русских песен помнит только те, что нравятся Ставрогину. А эту напевает постоянно. Солдатушка, не такой уж и патриот, но все равно любитель Родины. Вот уж кому действительно отбили башку сапогами в этой засратой армейке. И любит же её почему-то, весело ему это всё вспоминать.

Холодно

Как бы ни было

И как бы не болела твоя любовь

С кем бы не вела войну

В тебе я утоплю свою весну

И боязно

Как бы не было тебе

Где-то в полночь один на один

Знай всё равно найду и тебя —

Выпью свою весну

Дедуля в очередной раз заливается восторгами. Он шепчет благодарное «heel erg bedankt» и нещадно шипит, наконец поднимаясь по стеночке на ноги. Вечно так не просидишь. А увидит кто из знакомых — мгновенно разлетится слух, что Ставрогин ныне бомжует, что повлечёт за собой огромные проблемы в виде разрыва многих контрактов и нежелания клиентов заключать новые. Если уже кто ни увидел… Кивает дедульке, мол, пока, и медленно плетется к главной дороге, чуть морщась от нещадно ноющего тела. Стоит пройти всего каких-то метров двадцать, как тут же ловят добросовестные мусора. Что-то там лепечут, ни черта, кстати, не объясняя, и спокойненько утаскивают его в участок, за решеточку. Витюша и не противится. Ну, в местном обезьяннике хорошо топят и кормят даже. Правда, отведать местной стряпни так и не удаётся. Вит заунывно затягивает:

Жаль, подмога не пришла, подкрепленье не прислали

Что ж, обычные дела — нас с тобою наебали

Когда замечает в проходе Ставрогина, аж давится от неожиданности. Взгляд у того, скажем так, говорящий. Откуда-то резко появляются те же менты, открывают решётку, передают, как говорится, из рук в руки. Ставрогин, как это у него принято, тащит его вслед за собой за шкварник и тем же образом заталкивает в тачку. Садится за руль сам и молчит. А он всё гадает, куда теперь. К отцу — вряд ли. Значит домой, значит опять боль и унижение, опять саднящая задница, опять ненависть, опять всё забудут до следующего раза. Противиться нет смысла и даже не хочется. Он сам выбрал Ставрогина, никто его не заставлял. — Долго искал? — спрашивает на выдохе, прислоняясь лбом к стеклу. — Всю ночь. Если бы не позвонил Голицыну, до сих пор бы не знал. — И зачем звонил? Неужто узнать, как я там, не валяюсь ли с порванной задницей? — Херню не неси. — Я, значит, херню несу? — Полную. — Лучше бы ты меня там оставил, — обиженно бурчит Виталя, вконец отворачиваясь. — Там — это где? — С дедулей. — С каким дедулей, Вит? Где ты шлялся? — Не твоё дело. Тебе Голицын заплатил? Заплатил. Я теперь его собственность — отвечать тебе ничего не обязан. Паша глубоко вдыхает и выдыхает, и Вит понимает, что разговор этот продолжится дома, но уже в более жестокой форме, такой, какую за рулём не вытворишь. Проходит всего-ничего, прежде чем они паркуются и поднимаются на свой этаж. Ставрогин выглядит абсолютно спокойно, не приебёшься, но, господи, Виталю таким давно не наебать, поэтому и не расслабляется. И, как только за ним хлопает входная дверь, его тут же хватают за шиворот и впечатывают в стену спиной. Ставрогин склоняется к его лицу и безукоризненно обыденным тоном начинает: — Витюша, чем у нас Голицын занимается, не напомнишь? — Нефть качает, — разве что не выплевывает взъерепенившийся Витюша. — Во-от, умничка. А, как ты думаешь, нам эта нефть хоть куда-нибудь всралась? Виталик открывает было рот, чтобы снова что-нибудь съязвить, но так и замирает. Хватка слабеет, Ставрогин, видя понимание на его лице, отстраняется и уходит. А Вит даже и не хочет гадать, откуда Паша всё-таки узнал, кто его папочка. И легче от этого знания тоже не становится. Просто уже слишком многое высказал, чтобы вот так взять и успокоиться. Да и сам Паша, только что поломавший шикарную систему «злость=изнасилование», явно не намерен, как и обычно, всё забыть и забить. Он было делает рывок к двери, распахивает ее настежь, собираясь сбежать отсюда куда угодно. Куда угодно, лишь бы не пришлось разбираться с блядскими проблемами в их блядских отношениях, но почти сразу понимает: бегство не поможет. Ну, опять сбежит, ну, опять его поймают, вернут, опять Паша ничего не скажет, просто всё исчезнет. Исчезнет его в чем-то дрянная, правда, в основном, всё равно счастливая жизнь со Ставрогиным, за которую они и цепляются уже столько лет. Потому что вместе хорошо, блядь, хорошо настолько, что всю херню можно потерпеть. Дверь медленно закрывает и уже целенаправленно плетется в спальню. — Паш, — тихо так, даже чуток боязливо зовёт Виталя, только переступив порог. Паша, натягивающий на себя домашнюю футболку спиной к нему, оборачивается. — Я тебя люблю, — жалобно всхлипывает, поджав дрожащую нижнюю губу, и, дождавшись, пока мужчина тяжко вздохнет и раскроет объятия, с бесконечным облегчением утыкается в крепкую грудь. — Не хочу ссориться, не хочу. — А я, думаешь, хочу? Дурачок ты, Витюш, совсем ещё ребёнок. Ну, как ты мог поверить, что я могу продать тебя левому мужику? — грустновато усмехается Паша, зарывшись носом в тёмные пряди. — Я… погорячился, когда сказал, что плачу твою цену. — А я назвал тебя трусом… и лжецом. Это неправда, правда, в смысле, ты понял, просто… — Просто остальное — правда. — Ну… да. — Во-от. Поэтому предлагаю высказать все претензии в спокойной обстановке и подумать, что с этим делать. — Я… не могу, — стыдливо шепчет Вит, поднимая на него глаза. — Знаю. Но надо. — Мне не нравится, что ты… срываешься на мне и что прикасаешься к другим, я… я хочу быть единственным. Хочу тоже иметь на тебя права… — О-о, это дорого, Виталь. За всю жизнь не накопишь. — Паш, — цыкает Виталик, слабо брыкаясь в тёплых объятиях больше для вида. — А я хочу, чтобы ты перестал молчать. И бояться, меня бояться. Ты себе представить не можешь, насколько меня это бесит. — Уж поверь, могу: ты сотни раз сливал это на меня. — Лучше молчи, Вит. — В смысле, молчи? Ты только что сказал, что хочешь, чтобы я не молчал. Или ты предлагаешь говорить лишь то, что нравится тебе? — Ну, не начинай, а? — Что тебе не нравится, я не понимаю? Ты же хотел, чтобы я говорил правду, правильно? — Правильно, Витюш, правильно, но сейчас ты несёшь херню, потому что нервничаешь. Прекращай, я ни к чему тебя не обязываю. — Витюша покорно затихает, лишь шумно сопит куда-то ему в грудь, а Паша, выждав минуту, продолжает: — Я влюблен в тебя, Вит, давно ещё, чуть ли не с первой встречи. Просто когда дошло, испугался, наверное, а дальше… Да ты, в принципе, и так всё знаешь. Больше никого не будет, обещаю. Только ты, Виталь. И я постараюсь не делать тебе больно, если ты, конечно, позволишь делать приятно. — Позволю… — смущённо шепчет Виталик. — Всё позволю… **** Парень пространственно пялится в потолок, развалившись звездой на трехспальном траходроме, именуемым почему-то диваном. На привычные с детства Витюше софа совсем не похож, похож на вульгарщину в чистом виде. Первые пару лет он ещё порывался его выкинуть, потом смирился. Ставрогин, обычно относящийся ко всем вопросам интерьера с присущим похуизмом, готов был вцепиться в несчастный диван зубами, лишь бы не отобрали. Впрочем, ко всему привыкаешь — ныне сия пошлятина таковой уже не кажется, кажется любимым удобным диванчиком, на который и рука не поднимется выкинуть. Паша как и обычно свалил с утра пораньше на работку-работушку, единственную и ненаглядную. Ему бы, по-хорошему, тоже надо было, но хотелось лишний раз покапризничать, поваляться с этим трудоголиком в одной постельке… Поэтому, собственно, он и заканючил, сказав, что на работу не хочет. А Ставрогин просто пожал плечами, бросив спокойно: «Ну, не иди». И ушёл. В смысле, развернулся и конкретно ушёл, типа это нормально. Не то чтобы это было совсем уж ненормально… Витюша как-то ожидал чего-то большего, если уж честно, от их примирения. Ну, там же не только примирение было, а ещё и как бы признания в любви, все дела. То есть не в той любви, которую они и не стеснялись высказывать, а прям в любви, романтической всякой-разной. А Паша… обломал. Натурально обломал все его нежные и ласкучие настроения. Он и секса в кои-то веке реально приятного ждал. Когда до его ушей доносится звон проворачивающихся в замочной скважине ключей, а следом и хлопок входной двери, Виталя, не запарываясь лишними движениями, вредно тянет: «Ста-авро-о-оги-ин». — Хватит меня по фамилии постоянно звать. Если ты забыл, она у нас одинаковая, — насмешливо хмыкает тот самый Ставрогин, проходя мимо него в кухню. — Какая у тебя там была до нашего первого брака? Иванов, да? Оригинальностью не блещет. — Это не я выбирал, папа сам мне фальшивые документы делал. — Значит с фантазией хреново у него, — отзывается Паша, шурша пакетами. — Чем занимался, пока меня не было? — А то ты не знаешь. — Валялся и материл меня, оставившего детинушку одну-одинёшеньку умирать со скуки? — В точку. — А я несколько выходных взял. Смотаемся в Россию, к папке твоему. — Действительно, мы же так давно не виделись. Паша, наконец оставив свои кухонные дела, возвращается к нему. — Вит, вы не виделись больше пяти лет. Хочешь сказать, те пару часов, что ты у него пробыл, это компенсировали? — Я не хочу. Не сейчас, когда-нибудь потом, может, через месяц, не знаю, — морщится, приподнимаясь на локтях. — Пока что это всё ещё тяжело для меня. — А о его чувствах подумать не хочешь? Он любит тебя, ты хоть это понимаешь? Представляешь, как он скучал, как он хочет побыть с тобой? — Паш, не еби мозги, — резко огрызается Виталик, заваливаясь обратно. — Я не готов. — Ты идиот, — вздыхает Ставрогин, присаживаясь рядом, и запускает ладонь ему под штанину, оглаживая икру. — Но через месяц точно поедем, договорились? — Договорились, — бурчит Виталя, поворачиваясь к нему задницей. — Не чувствуешь там ещё вины никакой, нет? — За что это? — Pour que semblant d'être comme avant. — Вит, — явно недовольно произносит Паша. — Что? Не нравится? Мне тоже твоё поведение не нравится. Паша хочет было продолжить неприятный разговор, даже рот открывает, чтобы что-то сказать, но так ничего и не говорит. Усмехается так, будто с нерадивым ребёнком общается, и вдруг дёргает его за лодыжку, подтягивая ближе. — Эй! — взвигивает Витюша, но также быстро затыкается: сверху наваливается туша. — Ей-богу, Вит, ты как женушка с недотрахом. — Чего?! — возмущается парень, широко распахивая глаза. — Ты там берега не попутал случаем?! — Да ладно, ещё скажи, что ты не поэтому бесишься, — лыбится великовозрастный придурок, касаясь своим лбом его. — Ну, Витюш, скажи, что хочешь меня. Хочешь ведь? — Prends-moi, Pacha, — смущённо шепчет, отведя глаза куда-то в сторону. — Не представляешь, насколько мне нравится, как ты коверкаешь моё имя, — довольно разве что не мурчит ему на ухо Ставрогин, запуская ладонь под резинку его домашних штанишек. — Как ты хочешь? Медленно или уже не терпится? Давай, Витюша, я хочу слышать это от тебя. Нежно или грубо, а? — Simplement… plus rapidement. — По-русски, Вит, по-русски, иначе я тебя не пойму, — хрипловато усмехается мужчина, уже вовсю орудуя рукой у него в трусах. — Да быстрее, блядь! — шипит Виталя, выгибая позвоночник, то ли пытаясь уйти от ласки, то ли получить больше. — Потом нежничать будем, а сейчас… Витюшу затыкают поцелуем. Целуют жадно, глубоко пропихивая язык в его рот, но после того как наглый язык предупреждающе прикусывают, напор чуть спадает, позволяя участвовать в увлекательном процессе и ему, Витюше. Паша наспех стягивает со стройных ног штаны вместе с нижним бельём, и эти же ноги свободно обвиваются вокруг крепкого торса. Парень приглашающе двигает бёдрами, обтираясь стояком о грубую ткань офисных брюк, и наконец отстраняется, наблюдая за ниточкой слюны, растянувшейся между их губами. Паша бессердечно слизывает привлёкшую ниточку и с явным намерением шлепает его по бедру, мол, всё, с прелюдиями покончено, пора становиться раком. А что он? Он послушно переворачивается на живот, отклячивая задницу, и оборачивается, следя за каждым действием. Паша бросает на него лукавый взгляд, и в горле мгновенно пересыхает, а следом с уст срывается рваный вздох. Лижет вдоль всей расселины меж ягодиц шершавым, мокрым языком, слюну не сглатывает специально, чтобы всё хлюпало и текло. Сначала снаружи, ласкает так тщательно, будто намеревается сожрать, а после, стоит лишь чуть сдать оборону, обронив тихий протяжный стон, проникает и внутрь. Витюша намертво вцепляется побелевшими пальцами в обивку дивана и постыдно подаётся бёдрами назад, буквально насаживаясь на умелый язык. Ставрогин до боли разводит половинки в сторону, с явным удовольствием стискивая их в ладонях. Всё продолжает вылизывать, даже когда начинает течь по мошонке вниз. — Давай же, — нетерпеливо виляет бёдрами Вит, за что и получает несдержанный удар по тощей заднице, заставляющий жалобно вскрикнуть. Витюша намёк понимает: Ставрогину мешать нельзя — и опускается грудью на обивку, упираясь лбом в изгиб локтя. Дышит тяжело, нервно кусает губы и разве что не скулит от Ставрогинских поддразниваний, но сделать ничего не может: Паша поставил свои условия. Когда всё тело сводит предоргазменной судорогой, а лицо кривится в сладострастной муке, мужчина, явно не планирующий так быстро доводить его до финиша, наконец отстраняется. Показательно облизывается и вновь шлепает упругие ягодицы, прежде чем перевернуть его обратно на спину, дернув за щиколотку. Витюша плавится. Плавится под возбужденным взглядом, плавится от ласковых рук и наслаждения, которое так долго не мог испытать в должной мере. Когда Паша входит, мышцы охватывает спазмом от долгожданного во всех смыслах проникновения. И, вроде, больно: без нормальной смазки, да ещё и без особой растяжки… Но это кажется совершенно неважным. Слишком приятно просто чувствовать его, Пашу, внутри. Вот так, по обоюдному желанию, без ненависти, без насилия и даже — что немного непривычно — по любви. Размеренно двигает бёдрами, смотрит на него затянутыми поволокой глазами и хрипловато постанывает, засаживая по самые яйца. Виталя едва ли не задыхается от позабытых ощущений, хватается за запястья, за плечи мужчины, а, в итоге, как-то так выходит, что ногти всё равно впиваются в поджарую Ставрогинскую задницу. Паша шипит что-то явно нецензурное, когда эти же ногти расцарапывают кожу к чертям, но мало того что терпит, так ещё и темп увеличивает, словно пришпоренный им конь. — Паш-ша, — скулит Виталя, запрокидывая голову назад, и крепко жмурится, пытаясь поймать воздуха открытым ртом. — Помочь? — скалится Ставрогин, довольный до безобразия: и так ведь знает, что кончит он прямо сейчас и без дополнительной помощи. Алые губы раскрываются в немом крике, а лицо искажается сладкой мукой. Оргазм настолько сильный, что даже больно. Паша милостиво пережидает, пока его чуть отпустит, и кончает сам спустя несколько глубоких толчков. Шумно выдыхает и лениво валится прямо на него, едва сдвигаясь в сторону, чтобы не задавить. Оба ещё с минуту восстанавливают дыхание, а после мужчина поворачивает голову в его сторону. — Нормально? — Витюша слабо кивает, бездумно пялясь в потолок. — Хватит тебя ещё на пару заходов? Парень призадумывается, а затем тоже разворачивается к нему лицом с лёгкой улыбкой на губах: — Хватит. — Тогда в душ? — вздергивает брови Паша, игриво проталкивая в расхристанное отверстие пару пальцев. — Ну, пойдём, — с той же игривостью отзывается Виталя и блаженно прикрывает глаза. **** — Ты обещал взять выходной, — сонно бормочет Вит, цепляясь за запястье любовника, вдруг решившего ускользнуть из постели поутру. — Да спи-спи, никуда я не ухожу, — улыбается Паша, мягко приглаживая взъерошенные после сна, смоляные пряди. — А куда ты собрался? — забавно щурится от солнца Витюша, еле разлепив веки, и тут же сладко зевает. — Уже и отлить нельзя, что ли? — Паш, — недовольно начинает Виталик, планируя убить следующим аргументом. — На часах всего… Черт… Уже одиннадцать? — С добрым утром, — вновь улыбается Паша, чмокая его в нос, и наконец встаёт, смываясь в ванную. Витюша сонно моргает ещё с минуту и тоже встаёт. Дел никаких нет, но обратно засыпать уже не хочется. Минут десять тратит на стандартные водные процедуры и спускается на кухню в одних свеженьких труселях, где Паша уже что-то мудрит. — Это… откуда? — удивлённо спрашивает Виталик, смотря на обыкновенные оладьи как на что-то явно неземного происхождения. — Твой папаня передал вчера ещё, перед отъездом, своей бедной голодающей детинушке. Там ещё и борщ есть, и оливье, и, кажется, даже холодец. — Правда? — Ага. Соскучился? — Безумно, — произносит Витюша уже с набитым ртом и тут же блаженно стонет. — Господи, как вкусно. Ставрогин с улыбкой глядит на него, попивая крепкий кофеек вприкуску с оладушками. — А ты ещё не хотел в Россию ехать, — качает головой мужчина. — Представляешь, сколько гастрономических оргазмов ты там получишь? — Представляю, — сыто шепчет Витюша, удовлетворенно развалившись на стульчике. — Через месяц поедем. Уютное молчание длится с минуту, а потом Ставрогин в своей обычной бесцеремонной манере открывает рот: — С кем у тебя был лучший секс? — Ну-у, — тянет, пытаясь понять, какого черта Пашу дернуло спросить именно это именно сейчас, но, как и всегда, не понимает, — тяжело сказать. — Это ещё почему? Всех и не вспомнишь? — вскидывает бровь, и Витале уж очень хочется закатить глаза. — Паш, ты совсем дебильный? Ничего получше не мог придумать в такой момент, а? — А что? Раз уж мы решили быть откровенными, то мне интересно. — Тяжело сказать, Ставрогин, потому что не из кого выбирать, ясно тебе? Как я могу сказать, с кем у меня был лучший секс, если он в принципе был только с тобой? — Хуйню не неси. — Паш. — Чего? — Я серьёзно. — То есть, хочешь сказать, ты девственником был до меня? — Вообще-то да. — И пять лет держал это в секрете, да? — Никакой это не секрет, ты просто не спрашивал. — Ты… правда, что ли? — с явным недоумением на лице хмурится Паша. — А смысл мне врать? — Пиздец… Ты бы хоть предупредил. Я… я бы как-то понежнее был, да и… Блядь, Вит, я всё это время считал тебя шлюхой, — ошарашенно шепчет Ставрогин. — В смысле, до меня ты же каждый день с новым кошельком появлялся и… господи, я такой мудак. Вит не сдерживает доброго смешка. Виноватый Паша — зрелище не то что редкое, а практически невозможное. И даже хорошо как-то на душе становится. — Простишь меня, ладно? И, на самом деле, это очень приятный сюрприз, просто… Ну, ты понял. — Ой, Паш, если бы меня что-то в этом плане не устраивало, я бы свалил сразу после первого раза, — чутка смущённо улыбается Виталик и с совершенно очаровательной невинностью чмокает любовника в нос.