Ход Предтеч

Я слышала ее крик. Энн. Сразу после того, как мы сбежали из этого ада, дни стали слипаться в один мутный и мучительный эпизод, смешавшийся из обрывков реальности и кошмаров. И иногда я не могла отличить. Я помню холодное тело Мэри Рид и то, как ассасины, навсегда простившись с ней, отдали его морю. И помню, как срывался голос Бонни, когда до нее окончательно дошла мысль о смерти подруги. Кажется, ей было больнее всех. А я даже не нашла сил, чтобы утешить ее или хотя бы взять за руку. Я вообще ничего не могла. Ассасины дали нам какое-то снадобье, которое по запаху почти ничем не отличалось от обычного чая. От него валило с ног. Боль притуплялась и потихоньку отступала, раны заживали чуть быстрее, но вот сознание… Сознание предавало. Я просыпалась урывками – в холодном поту и чувствуя, как рисунок на руке горит, будто плавит кожу. Мир обрастал жуткими образами каждый раз, когда я закрывала глаза. И дело было не в странной настойке. Она не создавала кошмары, а только выключала свет в комнате, в которой они давно жили. К старым ужасам просто прирастали новые: я снова и снова проваливалась в одни и те же коридоры, окруженные сначала стенами Обсерватории, а потом решетками камер. Бегала по нескончаемым лабиринтам, спотыкалась, а узкие проходы только глумились, запутывая меня сильнее. Это повторялось бесконечно. И однажды… Через высокие стены пробился звук. Сначала приглушенный стон, будто кому-то стало плохо во сне. Затем – резкий и сдавленный крик. Тело по-прежнему не слушалось, но я сквозь сон слышала, как чужие голоса нарастали, а их хозяева засуетились. – Не может быть! – Держите ее! Не дайте ей умереть! Энн. Ее потухшие всхлипы переросли в настоящие животные крики. Один за другим нарастал с новой силой. Ей было очень больно. Я пошевелила пальцами, а потом вцепилась в край кровати. Оттолкнуться. Доползти. Чем-то помочь. – Не вставай, – кто-то почти прошептал мне это в лицо. Руки говорящего опустились на мои плечи, не позволив даже приподняться. – Но… Энн… – отозвалась я, чувствуя давление в висках и то, как сознание снова сползает на дно. – Она… – Ты ей ничем не поможешь. Крики то нарастали, превращаясь в разрывающий душу вопль, то стихали до хриплого дыхания. Говорящий был прав – я ничем не могла помочь, – я могла только слушать чужие мучения за стеной. Казалось, это длилось вечность. И когда крики стихли, легче не стало. Стало страшно от тишины, которая была наполнена чудовищным ожиданием. Ее нарушил новый звук. Слабый и тонкий писк. Всего на секунду. А потом – плач Энн. Не от боли. От потери. От пустоты, в которую провалилась ее надежда. И от этого не было никакого лекарства.

***

Я впервые проснулась от тишины. Больше не было никакой качки, тяжелого воздуха от сырого дерева и следов кошмаров. Вокруг было непривычно тихо. И когда я открыла глаза, увидела перед собой не темный прогнивший потолок, а грубые балки с накинутым на них соломенным навесом, через которые пробивался солнечный свет. Его косые лучи, полные пыли, падали на пол, освещая комнату. Не поднимаясь, я окинула ее взглядом. Места мало, и назвать это комнатой не поворачивался язык. Скорее, крошечный и почти пустой шалаш с голыми стенами из веток и глины. На полу у самого входа лежало что-то, напоминавшее половик, у противоположной стены стоял небольшой столик, в углу – кувшин. Тулум. Я медленно привстала. Боли не было. Была лишь неподъемная усталость во всем теле, вызвавшая небольшое помутнение в голове. На краю матраса заметила сложенный сверток знакомого темно-зеленого цвета. Куртка. Уже порядком изношенная, но чистая. А я была уверена, что ее давно выбросили, сожгли или разодрали на тряпки. Изодранный карман и длинный разрез на рукаве, где когда-то находилась молния, были зашиты. А вот следы крови никуда не исчезли. Я не надела ее. Лишь погладила ладонью выцветшую ткань, ощутив под пальцами шершавые швы. Потом отложила куртку в сторону и встала. Яркий луч солнца вцепился в глаза сразу же, как только я шагнула за порог. Под ногами заскрипели доски треснутого крыльца. Я замерла на секунду, дав зрению привыкнуть к слепящему свету. Среди деревьев и кустов раскинулись несколько домиков, похожие на тот, в котором проснулась я. Некоторые из них были помяты, где-то провалилась крыша, где-то не хватало крыльца. Проплешины выжженной травы, следы, будто что-то или кого-то тащили по земле рисовали здесь четкий образ недавнего сопротивления. Все было «прибрано» настолько, чтобы можно было жить, но не настолько, чтобы забыть – враг еще вернется. – Проснулась? У крыльца показался Аде. Вид его оставлял желать лучшего: он был усталым и потрепанным, будто недавно таскал мешки с опилками. Одежда была заляпана грязью. У меня возникали тысячи вопросов, и это не осталось без внимания: – Как видишь, тут тоже не все гладко, – тут же пояснил Аде, окинув небольшой кусок площади взглядом. – Еще давно Эдвард продал карты тамплиерам. И это наложило свой след. – И часто…? – Чаще, чем хотелось бы. Но это не твоя забота. Я коротко кивнула и над нами нависла тишина. И вместе с этим меня вдруг пронзила острая мысль, заглушившая остальной беспорядок: – А… – голос внезапно дрогнул. – Энн? – Жива, – ответил он. – Мы прибыли пару дней назад. Ты была в отключке, а она… – Аде помедлил, его взгляд сделался слишком уставшим от чужих бед. – Ей крайне тяжело из-за того, что случилось. Сначала Мэри, затем дитя… – Мне жаль… – Она в хижине около старого дерева. Не пропустишь. Я шла в указанном направлении, а поверхность под ногами отчего-то казалась неустойчивой. (Я спихнула это на усталость и слишком долгое пребывание в кровати). Мне показалось, что на и без того темной земле изредка, но мерцали пятна крови. Наверное, ассасинам здорово доставалось от приказов тамплиеров. Около тлеющих костров сидели ассасины. Некоторые перевязывали раны или помогали это сделать другим, некоторые чистили клинки и духовые трубки. Но никто не обращал на меня внимание, а я побоялась даже уточнить у кого-нибудь из них в правильном ли направлении иду. Дверь в хижину Энн была приоткрыта, впуская в комнату тонкую полосу света. Я осторожно постучала по деревянной поверхности, но ответа не услышала. Единственное окошко было плотно занавешено, из-за чего внутри стоял несвойственный для дня полумрак. Бонни сидела в углу кровати, подтянув к себе колени и уткнувшись тяжелым и будто совсем неживым взглядом куда-то сквозь. Девушка никак не отреагировала на мое появление. – Привет, – выжав остатки смелости, начала я, умоляя, чтобы Энн ответила хоть что-нибудь. Но она продолжала молчать. Даже не подняла на меня взгляд. Ее молчание будто выстроилось физической стеной, о которую разбивались любые слова. Воздух казался густым и тяжелым, делая мои движения неестественно громкими. – Пришла проверить, вдруг… – Не нужно, – отрезала Бонни. Ее голос был непривычно хриплым. Ответ сбил меня с толку. Я понимала, что никакие слова не восполнят ее утрату, но и оставлять Энн казалось неправильным. – Мне очень жаль. Не могу даже вообразить твою боль и… – Не надо воображать. Лучше вообще не знать, – тихо выдохнула она, крепче обвив руками колени и спрятав в них нос. До меня донесся тяжелый всхлип. Дыхание девушки заметно сместилось, а из глаз потекли слезы. – Он… – сквозь боль начала она, – даже не пискнул. Как будто его и не было. А я… Надеялась, что что-то изменится, что хоть это было не зря. Но… Она говорила не мне, а своей боли, позволяя той выйти наружу. И черт знает сколько раз она уже проговаривала события той ночи, чтобы найти пусть шаткое, но утешение. И в этот раз я смогла быть рядом, хоть это никак не отменяло произошедшее. Девушка уткнулась в мое плечо, заливаясь слезами. Мы так и сидели. Две девчонки над пропастью, держась за руки не для того, чтобы спасти друг друга, а чтобы не провалиться в одиночку. Этот момент не решил бы ничего, не залатал бы дыр и уж тем более не вернул бы мертвых. Но он стал тихим пространством для горя, позволяя нам обеим дышать и не притворяться, что все в порядке.

***

Дни в Тулуме имели свой счет времени. Не буквально, разумеется. Спустя несколько дней мне дали работу. Скучную, монотонную, но, как сказал А-Табай, полезную для общего блага. Я таскала воду с другими женщинами деревушки. Вернее сказать, сначала Наставник был против моей идеи, но мне удалось уговорить его, поскольку торчать среди ассасинов-вояк и слышать почти незамолкающий лязг оружия было невыносимо. Каждый подобный звук подковыривал старые кошмары, заставляя мир на секунду проваливаться. Я выучила дорогу наизусть. Почти каждое утро шагала одной тропой до развилки, потом направо и сразу за высоким деревом, корни которого сплетались в витиеватую лестницу, находился источник. Но задачи чередовались. Спустя несколько дней меня поставили работать в столовой. Здесь же стала появляться и Бонни. Иногда наши измученные взгляды пересекались, мы обе молча кивали друг другу в знак приветствия и также молча расходились по своим углам. Ей нужно было время, я это понимала, поэтому не навязывалась. Огонь мне не доверили, но чистку – очень даже. Я не блистала навыками кулинарии, но почти научилась делать свою работу на автомате: скрести, резать, выбрасывать лишнее. Но бывало, когда этот механизм давай сбой. Иногда пальцы могли нащупать подгнившую поверхность фруктов, из-за чего по спине проходился жгучий страх, а сознание проводило свои ассоциации. Или нож, входя в мягкую плоть, издавал склизкий звук, от которого внутри все сжималось от совсем небеспричинного отвращения. В такие моменты я замирала, глядя на свои руки, а окружение предательски заменялось другими картинками, звуками и запахами. И вернуться обратно было сложно. Тело было занято делом, а сознание, никому не мешая, тихонько продолжало сходить с ума. По вечерам, когда не было работы, я сидела на крыльце того же домика, в котором проснулась, и смотрела на поселение ассасинов. Кто-то что-нибудь чинил, кто-то возился с детьми, кто-то тренировался. Звуки Тулума долетали обрывками, как будто из чужого мира, к которому я не принадлежала. Всего лишь наблюдала, зная, что завтрашний день будет таким же, как и все предыдущие. Иногда я пересекалась с Адевале. Он появлялся как-то внезапно, но сценарий встреч зачастую был тем же, что и с Бонни: он бросал короткий взгляд, будто спрашивал – все в порядке? – а потом, ловя мой подтверждающий кивок, уходил куда-то по своим делам. Но ничего не было в порядке. С самого прибытия в Тулум мы ни разу не затронули тему ухода Эдварда. Я боялась начать этот разговор. Не потому, что боялась неправильного ответа Аде, а потому, что сама не знала, что сказать. Для бывшего квартирмейстера «Галки» ответ был прост: Эдвард сам сделал выбор, поэтому ушел. Но в истории, что знала я, был другой исход. И Адевале даже не догадывался, что являлся почти самым важным пунктом, чтобы Кенуэй вернулся. А мое присутствие просто отравило весь сюжет, сведя смысл их дружбы в совсем бессильное русло. Туда, где «Галка» больше не существовала, где Эдвард был физически оторван от Братства, а мне требовалось невероятное везение, чтобы хотя что-то сдвинулось с мертвой точки. И в один из вечеров я все же начала этот диалог. – Ты же был там. Снаружи, – я подошла к Аде, который сидел на невысоких ступеньках хижины, крутя в крупных ладонях метательный нож. – Они, что, правда, убили всех, кто был тогда на «Галке»? Роджерс так сказал. Адевале мельком покосился на меня. На момент мне показалось, что я подобрала не лучший момент для разговора. – Я видел несколько трупов из команды Эдварда, когда помогал А-Табаю вызволять вас. – Он устало выдохнул. – Кто-то погиб еще при абордаже, но «про всех» не знаю. – А тебе неинтересно… – Что? Узнать? – перебил Аде. – Мой дом теперь здесь. – Да, но… – я не знала, как подступиться к этой теме. С одной стороны Адевале был прав в том, что нашел иной путь для себя, но с другой… это ухудшало мое положение. – Хочешь поговорить об Эдварде? – Вообще-то я больше хочу поговорить о наших дальнейших действиях. Что мы будем делать с Обсерваторией? Аде вдруг усмехнулся, как если бы ему предлагали самую отвратительную сделку в жизни. – Это твои «дальнейшие действия»? Я не для того рисковал шкурой, спасая тебя, чтобы снова вернуться к этой истории. – Нет? А для чего тогда? Тамплиеры уже знают о местонахождении сферы. – Я вдруг запнулась, вспомнив о том, как сама назвала им нужные координаты. – И разве ассасины не должны с этим что-то сделать? А Робертс? Мне просто сидеть и ждать, когда он наконец загонит меня в угол словно крысу и пристрелит себе на радость? Без обид, но пока он ищет путь поймать меня, я торчу на этом острове. Сколько? Недели? Месяцы? Я сбилась со счета… Адевале молчал. Долго. Смотрел куда-то в сторону догоравших костров, откуда обрывками улавливались голоса местных. Ветер доносил запах дыма, отчего сводило живот. – Ты думаешь, я могу дать тебе ответ, – наконец произнес он, повернувшись ко мне. – Но я не могу. Я здесь потому, что этот остров – мой дом. Теперь да. Я незаметно кивнула, отведя взгляд. Хотела что-то сказать, но вместо этого воздух застрял в горле. – А ты… Ты сама решай, что тебе делать. Аде поднялся. Легко и почти бесшумно убрал лезвие за пояс. На секунду задержался, глядя на меня сверху вниз. – Доброй ночи. Шаги стихли слишком быстро. Я застыла на месте, чувствуя, как ком подступает к горлу. Глаза защипало. Так что, я просто останусь здесь? Откуда-то со стороны лагеря раздался женский смех. Живой смех. Я слышала, как смеются люди, но внутри сделалось пусто, холодно и очень тихо. Эта тишина осталась со мной. Полночи слова Аде наворачивали круги у меня в голове. Я лежала, рассматривая темный пол, казавшийся настоящей бездной. Ночь давила, и на секунду мне даже захотелось, чтобы метка на руке вспыхнула и рассеяла темноту вокруг. Но даже этого не случилось. Так я промучилась несколько часов, моля всех богов, чтобы страх перестал диктовать мне очередные правила, отступил хотя бы на несколько минут и дал шанс провалиться в сон. Утро было таким же, как и все прошлые. Я вновь взялась носить воду. Это просто, это я уже делала. Главное – не подпускать к себе скопившееся опустошение. … Думай о чем угодно. О том, что только что ты чуть не упала, споткнувшись о корень дерева. Бывает. Думай о развилке до источника. О боли из-за мозолей на ладонях. Или считай шаги… – Двадцать четыре, двадцать пять, двадцать… – Ты чего бормочешь? – на меня уставилась незнакомая ассасинка, прервав счет. Я остановилась как вкопанная. Ведро в руке качнулось так, что вода выплеснулась через край. – Считаю, – ответила я. Женщина пожала плечами и ушла, оставив меня стоять в одиночестве с мокрыми ногами и ощущением, как что-то темное вновь заворочалось внутри. Ну следующий день я чистила рыбу. Руки уже привыкли делать это – нож спокойно скользил по чешуе. В носу осел запах и почти перестал раздражать. Рядом со мной кто-то точил лезвие о камень. Металл скрежетал мерзко, протяжно и назойливо, внезапно напомнив мне звук решетки в камере. Я замерла и уронила нож на пол. – Эй, – лязганье прекратилось. Кто-то тронул меня за плечо. – Ты как? – Нормально, – пискнула я и как ни в чем не бывало продолжила чистить рыбу. Случайность. Определенно, да. Только пальцы дрожали, заставив меня сильнее обхватить рукоять, чтобы не выронить нож снова. На следующий день две женщины жарили рыбу на костре. Я стояла рядом, наблюдая за их работой. Мясо постепенно темнело и приобретало запах. – Будешь? – вдруг спросила одна женщина, протягивая мне небольшой кусок. Ком в горло не лез, но из вежливости я согласилась и откусила, почувствовав, как теплое мясо обогрело пищевод. Было пресно, безжизненно и пусто. А потом я заметила, как обе ассасинки странно смотрят на меня. – Ты чего плачешь? Я поднесла руку к лицу. Одна щека была мокрая. – Нет, – мигом ответила я и улыбнулась. – Дым. Щиплет. Они переглянулись, кивнули, но в их взглядах оставалась крупица сомнения. Так не могло продолжаться вечно. После этого случая я притихла. Стала контролировать свое каждое действие. Я осталась в поселении ассасинов, помогала там, где могла помочь, кивала тем, кто кивал мне. Я была дружелюбной и полезной. И почти незаметной. Никто не задавал мне вопросов, и со стороны все выглядело так, будто я сделала свой выбор. Жизнь продолжалась, работа заполнила поток одинаковых дней, и я почти привыкла к этому. А потом – не помню, в какой именно день, - рутина дала трещину. Я сидела на крыльце и снова чистила рыбу. Прочие звуки отвлекали уже меньше. Нож скользил по чешуе, я почти не замечала движений. А потом… Лезвие соскочило и полоснуло по пальцу. Кровь выступила сразу, заполоняя рану. Я смотрела на нее. Капля упала на рыбу, смешиваясь с чешуей и внутренностями. Окружение отчего-то поплыло, дыхание сбилось и мне стало не хватать воздуха. Я вскочила, случайно задев ведро и опрокинув его. Вода залила все крыльцо. Кажется, кто-то окликнул меня, но мне было страшно даже обернуться. И я сбежала. Неслась сквозь джунгли, не успевая закрываться от веток, которые хлестали по лицу. Одна из них попала прямо в глаз. Я вскликнула от жжения, споткнулась и рухнула на землю, больно ударившись коленом о торчащий корень. Сквозь стиснутые зубы раздался рык не то от боли, не то от усталости. Я сидела на сырой земле, а перед глазами красовался порез. Кровь уже не шла, рана была грязной и ныла. Вокруг стало очень тихо. Птицы замолкли и даже ветер как будто бы перестал колыхать растения. – Надо было все рассказать… – на рваном выдохе прошептала я, обхватив руками голову. – С самого начала надо было! Должна была! Я закричала. Кулаки обрушились на землю, подняв в воздух куски грязи. Удары сыпались один за другим, пока руки не начали болеть. Я рыдала от боли, от бессилия и несправедливости. Не знаю, сколько прошло времени, но ладони покрылись напряжением. Я отползла к упавшему стволу, грузно навалившись на него. Меня трясло, тело будто совсем перестало слушаться. Глаза нещадно болели, я уже была не в силах рыдать, и просто всхлипывала носом. Позади раздался треск и послышались тихие шаги. – …Эдвард? – первое, что сказала я перед тем, как увидеть появившегося передо мной человека. Но нет. Это был не он. – Я не тот, кого вы ждете, мисс… – тихо произнес А-Табай. – Я никого не жду. Ложь. Но мне захотелось провалиться сквозь землю. Снова стать незаметной. Исчезнуть. – Это все из-за потерь, – я уставилась куда-то вперед и вообще сквозь, говоря все это. Снова вранье. Ради того, чтобы не делиться тем, что возможно, спасет десятки или даже сотни жизней и не позволит совершиться еще множеству ошибок. А, может, наоборот, разрушит мир до основания. Я окончательно запуталась. – В этом нет вашей вины, – спустя несколько минут, вдруг проговорил Наставник. – Я назвала тамплиерам местонахождение Обсерватории. – Тут же перебила я, уловив как резко замолчал А-Табай. Он был зол? Расстроен? Шокирован? Не удивилась бы, если бы он вообще попросить меня покинуть поселение. Ассасин даже не представлял, как сильно мог ошибаться. Если бы я не забыла забрать тот дурацкий фиал из Обсерватории… И если уж уповать на канон, то и за решеткой должен был оказаться только Эдвард, а не вся выжившая часть его команды. Но теперь все непричастные были, скорее всего, мертвы. Так уж сложилось, что по моей вине. За мою глупость заплатило слишком много людей. – Они пытали… И я сказала. И, наверное, они уже на пути к ней. А Робертс… Теперь может вычислить каждый мой шаг. Я покосилась на метку, но та «молчала». – Знать все наверняка, Рей, не дано никому. За всеми совершенными действиями мы остаемся обычными людьми. Я не могу винить вас за ошибки, но вы раскаиваетесь. Тишина повисла между нами. Я слышала шум небольшого ветра и, кажется, даже шум моря. Но все эти звуки пролетали мимо, не касаясь пространства вокруг. Я сидела на земле, обхватив колени руками, и только сейчас заметила, как солнце уже почти ушло за горизонт. Близилась ночь. Очередная на этом острове. – Так… что мне делать? – голос был тихим, хриплым и будто чужим. – Мы не вернем тех, кто оставил нас. Но даже самые ужасные ошибки можно попробовать исправить, пусть если и решение придет не сразу. Я не ответила. Мы просидели так еще какое-то время. А-Табай тоже молчал, словно позволяя мне переварить все мысли, которые и без того тянулись очень медленно. Голова болела, а сознание потихоньку начало скатываться в сон. Тропа до поселения казалась бесконечной. Я почти никого не встретила по дороге, лишь изредка улавливала краем глаза небольшие огни костров. Откуда-то доносились голоса, иногда на незнакомом мне языке. Я плелась к уже своему домику. Туда, где меня никто не ждал. Или нет? Не дойдя пары шагов, я вдруг замерла. На хлипком крыльце сидела Энн, опустив взгляд куда-то в темноту. Услышав мое присутствие, она подняла голову. Бонни уже не плакала, но взгляд по-прежнему оставался потухшим и тяжелым, как если бы девушка не спала несколько ночей. Мы смотрели друг на друга. Я – грязная, с разбитыми руками и совершенно пустой головой, а она – потерянная и измученная, будто впервые вышедшая из своего «убежища». Я опустилась рядом с ней в полном молчании. – Руки болят? – Спустя пару минут абсолютной тишины, спросила Бонни. – Немного, – грустно усмехнулась я. Болело сильно. – Ты как? – Не знаю, – она отвела взгляд в сторону. Мы снова замолчали, и я не смогла подобрать нужных слов. Но они были и не нужны. В тот момент я почувствовала, как что-то тяжелое и застывшее вдруг дрогнуло. Не живое. Но уже не мертвое.

«Даже самые ужасные ошибки можно попробовать исправить, пусть если и решение придет не сразу»