Добраться до правды

Весна была удивительно ранняя и тёплая. По полям ровной пеленой стлалась зелень ранних трав, свечки на каштанах распустились уже в апреле, а кусты боярышника, живой изгородью окаймлявшие бело-жёлтую песочную ленту просёлочной дороги, зацвели на целый месяц раньше обычного. В деревнях жители сдержанно радовались, ребятишки босиком мчались за поливальными машинами. Лязг железа на крышах не казался навязчивым и в мягком весеннем воздухе, поднимаясь к холмам, сливался с жужжанием пчёл и тонул в ликующем блеянии коз. В магазине, сняв фартук и в изнеможении развалясь на стуле, продавщица кляла жаркую погоду, возмущались политикой, известием о войне, а покупатели — дороговизну продуктов. У дома на окраине не было соседей. Вместо них — усыпанная гравием, голая и палимая солнцем, безукоризненно чистая дорога, посреди которой стоял и важно красовался в качестве единственного живого островка этот дом с палисадником, как провалявшееся много лет на складе украшение. За домом находился поросший травой прямоугольный клочок земли с четырьмя витиеватыми на конце железными столбиками по углам, окружённый высокой каменной стеной. За стеной раскинулись луга и поля, а под ней во дворе важно красовались кусты малины и несколько кустов смородины, под которыми росли кусты роз. Начищенная до блеска, расположилась у двери площадка, между двумя симметричными кучками земли, придавая последний штрих нелепой необитаемости своеобразному жилищу. Эта площадка огораживалась кустами шиповника, раскинутыми и по передней стороне двора. Единственная растительность в жалком подобии сада, не считая заглядывавшего в окно комнаты унылого от ободранности куста сирени, который отцветал, и черёмухи перед парадной стороной забора. Жители посёлка никогда не смеялись над этим домом — по крайней мере открыто. Неуловимая атмосфера могущества, окружавшая его — никто не решился бы и улыбнуться. Через окно, заслоненное сиреневым кустом, можно было разглядеть просторную комнату, обставленную пусть и немного безвкусно, но комфортабельно. В ней на широком стуле с мягкой седушкой сидела женщина — Витэлия. Лицо у неё было истомлённое, усталое, с несколько трогательным выражением. Она словно падала от изнеможения, но постоянно подстёгивала в себе последнюю энергию. Да и её муж был минимум на три года старше. Ей минуло девятнадцать, но она казалась на двадцать лет старше. Из прелестницы превратилась в измотанную жизнью женщину. Некогда блестящие волосы потускнели, под глазами поселились тёмные круги и появились первые глубокие морщины. В одно майское утро в истомленном зноем небе лениво висели редкие клочки облаков. Но к концу дня эти тонкие, как паутина, облака медленно зашевелились. Поднялся тёплый неторопливый ветерок и погнал их по небу, пролетая над городом. Здесь ему надоело гулять по террасам из выветрившегося красного песчаника да шелестеть в плюще на стенах старых каменных домов, и, стремясь поскорее выбраться в поля, ветерок снова пронесся через город между чопорных вилл аристократического квартала, овеяв мимоходом круглые цветнички герани, украшавшие палисадник перед домом. Затем, беспечно пробежав по красивому проспекту, который от аристократического квартала вел за город, ветерок внезапно похолодел, налетев на последний дом в конце этой улицы. В этот день появился в посёлке Виноградный незнакомец — брюнет с болотными измождёнными глазами. Мужчина высокого роста, худощавого телосложения, стройный. Первое, что он встретил по пути — Нижнедонской оросительный канал. Жаль — что нет высоких исторических скал, которая стоящих, словно маяки, и чётко рисовавшихся на опаловом небе. Ветер пронёсся по жарким улицам, обогнул холмы, а затем помчался между высоких стапелей, подъёмных кранов и каркасов недостроенных судов на расположенных вдоль морского рукава верфях, где кипела работа. Брюнет прошёл мимо школы и церквушки, медленно, как и подобает идти по широкой главной улице, и наконец миновал её. Ветряные потоки весело кружились в открытом пространстве главной площади. Мужчина как-то нерешительно, словно в раздумье, направился между рядов улиц и достиг высоко расположенного квартала жилых домов. Остановился перед одиноким домом, постучал в окно. Вечером вернувшийся Адам застал свою жену плачущей на полу у кровати. По разбитой губе стекала струйка крови. Слёзы высыхали на её воспалённом красном лице. Разорванное на груди платье свисало с правого плеча. Он присел рядом. На её лбу выступили капельки холодного пота, высоко и порывисто подымалась грудь, точно ей не хватало воздуха. Как оказалось, её изнасиловал какой-то приезжий, брюнет с болотными глазами. Витэлия посмотрела в его лицо, но сказать уже ничего не могла. Днём после всего она лежала за диваном, свернувшись клубком, с опухшими губами, ноющими конечностями, болящими внутренностями. Ей казалось, что она сейчас испустит дух, но это было фальшивым чувством. Он стал стирать с неё остатки крови и спермы влажным полотенцем. Телу было так приятно от этой прохлады. Потом повалилась на пол. Адам с трудом поднял её и положил на диван. Долго хлопотал, пока удобно устроил жену. Он принёс подушку из спальни, положил ей под голову и уселся рядом. Как белая лилия, лежала она, затянутая в черный бархат. Долго она лежала совершенно неподвижно, потом открыла глаза и тяжело вздохнула. Витэлия поднялась к мужу на второй этаж. Она мелкими шажками прошлась по комнате. Потом закружилась вокруг него и в изнеможении упала. Адам соскользнул с постели, обнял девушку, потом отстранился и провёл рукой по её лицу, стирая влагу с виска и щеки. Опустил рукав платья и повалил девушку на пол. Когда Адам привел её в порядок, он, наконец-то, сам раздвинул ей ноги и легко скользнул внутрь. А она даже и не собиралась сопротивляться. Девушка уже ничего не чувствовала, но догадывалась, что он ласков, добр и вполне умел. Поглаживал её по щеке, стирая слёзы ладонью, накрывал своими губами левый висок и приговаривал что-то успокаивающее. Витэлия попыталась включить слух. Потом, когда все уже удовлетворились и расползались спать, к ней подошёл он, и девушка только тогда поняла, что он ей не касался два года до этих пор. С работы девушку перед изнасилованием уволили из-за её невозможности заниматься ей продолжительное время. Ещё месяц она провалялась дома, не имея аппетита, с ночными кошмарами, и полной потерянностью в жизни. А потом пошла на очередной осмотр врача и узнала, что ждёт ребёнка. Нет, Витэлия на самом деле обрадовалась этой новости, но печаль была в другом — она точно не знала, что он не от мужа, насильника, кого-то из тех сволочей. Девушка вздрогнула, представив, что кто-то из них будущий папа её малыша. И изо всех сил стала молиться, чтобы это был хотя бы муж. И, да, кстати, от мужа, в силу его пристрастий, у неё тоже ребёнка после такого быть не могло за часовой акт. А вот за шесть остальных… Миновало тёплое лето с его солнечными, ясными днями; пришла ненастная осень с густыми туманами и тёмными, непроглядными от дождевых туч ночами. Настанет день — оглянуться не успеешь, а он уж на исходе, и ночь длинная-предлинная — и выспишься, и лежать надоест, а свет все не заглядывает в окно, солнце где-то дремлет за горами; лишь дождь однообразно стучит в стёкла, навевая тоску. Витэлия и не заметила, как пробежало лето и наступили холодные ночи, начались беспрестанные ливни, загнавшие людей в дома. Выйдешь на двор — дождь, слякоть, и дома тоже не лучше — серо, сумрачно. В это время тоскливо не только в селе, но и в городе. В деревне хоть работа есть — прядут, шьют, а в городе — ложись спать спозаранку либо слоняйся по комнате без дела. В тот день, когда Эрих привёз Стефана к себе, он перебинтовывал его, сидя на кровати. Сердце у парня ускоренно забилось. Он весь задрожал, лицо у него начало дёргаться. Мужчина выскочил на крыльцо, чтобы не расплакаться у него на глазах. Потом вернулся, словно ни в чём не бывало. На руках высыхала тёмно-красная кровь. Раздался стук в дверь, шаги по коридору, после чего в комнат ввалился Адам. Глаза устремились на Эриха и смотрели на нег неподвижно, что впрочем осталось незамеченным, так как было мимолётно. Потом глаза уставились на стену с окном на мгновения, метнулись на Эриха, Стефана и обратно. Стефан лежал сам не своя. Он опасался, что это добром не кончится, — решительное и грозное выражение лица отца, которое он прятал, не предвещало ничего хорошего. — Завтра собрание и контрольная. Прийти должны все, до единого, — бросил Адам. Это то, что происходит, когда вы квалифицированы. Сила заставляет стать высокомерным и изолированным от мира. Эрих молча выжал бинт. — Ты бы встал после такого? — спросил он после этого и наложил ткань на длинную продолговатую рану на спине. Глаза устремились на Ильина. Такие люди считают себя умнее других и обычно они оказываются правы, и иногда это перерастает в высокомерие и неспособность принять чужие недостатки. Эриху хотелось всадить кулак в стену на эмоциях. Потому что мальчик не виноват. Это Адам затроил на эмоциях. Да и Эрих хорош: то приводит в дом неизвестно кого, то перестаёт контролировать эмоции и хочет, чтобы он уехал, малодушно предполагая, что тогда всё станет на свои места. — А он вообще не встаёт? — вопрос Адама. Разговор не клеился. Эрих молчал, лишь лишь истеричнее стал накладывать повязки. Шумно заструилась вода с отжимаемых бинтов. Ильин было подошёл к нему ближе. Чтобы руки его не дрожали, мужчина сжал пальцы в кулаки. Эрих в любое время сохраняет хладнокровие и способность рассуждать объективно, не заостряя внимание на чувствах. Если Ильин предпочитал не рисковать, то Эрих мог себе это позволить. Вывести из себя Эриха достаточно сложно, как уже Адаму говорилось — его спокойствие трудно разбить. Однако, если у человека всё-таки получится это сделать, то он может с собой попрощаться — мужчина бил редко, но метко, концентрируя всю свою ненависть в одном «ударе». Поэтому Адам не стал бы дожидаться. И если он замкнут в своих грозовых тучах, то Эрих часто предпочитал одиночество или круг лишь самых близких. Адам отличался прямолинейностью и грубостью по отношению к большинству людей, даже к своему товарищу по команде, который, по-видимому, привык к его поведению, и обычно не показывал какого-либо раздражения, когда его оскорбляли. Он молча отрекался, поверх глядя на Эриха и скользя взглядом по спине сына. Адам молчал, и Эрих молчал... Он затроил в решениях, он понял это. То приводит в дом, то посылает сигналы, что пора уйти. Сам Адам просто молчал и хотел одного. Чтобы стало, как тогда. Как было. Спокойно. Без жара в груди, без суеты. Не мог он сказать. Что давно хочет. Что зашёл так далеко. Что уже поздно что-то говорить. Он понимал, давно уйти пора. Но мирно он не захотел. Либо ссора и перевод на другую кафедру со страшными нервами и скандалами, хотя перед этим сто процентов намекали более мягко. — Как он может туда пойти после того, что ты с ним сделал? Он совсем не встаёт, — голос Эриха предательски для него дрогнул. Пусть отлёживается, ничего с ним не сделается. А он молчал...Скрывая правду и не в силах лгать... Эрих не проявлял больше интерес... Адам сильнее сжал было разжавшиеся кулаки, развернулся и вышел. От него полыхнуло раздражением. Яростно и глухо хлопнула дверь. Повисла тишина, которая постепенно сгладилась. Ушло напряжение. Чтобы скоротать время, Эрих принёс и начал вышивать сорочку. Стефан молча поглядывал с кровати, как мужчина, склонившись над шитьем, проворно водил иголкой, то подымая, то опуская руку. — Воды, — через некоторое время сказал Эрих, протягивая парню металлическую кружку, крашенную белой краской с чёрным краем. На свету лампы вода блеснула голубовато-зелёным. Стефан с трудом приподнялся и потянулся к стакану, жадно заглатывал воду. Эрих молчаливо и с неким скрытым выжиданием уставился на парня, повернувшись к нему в полоборота. — Что он всё-таки конкретно сделал, Стеф? Начни, — если четно, на вопросе Адама Эрих просто потерялся, не сообразил — какую послать ответку. Не было никакой их мелодии, но для него это абсолютно правильно. Изначально Эрих был заключённым Таики, который был вынужден насмерть сражаться с другими заключёнными. Победив в многочисленных поединках, он зарекомендовал себя сильнейшим заключённым, в связи с чем стал его личным телохранителям. В какой-то момент решил сбежать в другую местность и у него это получилось. Вскоре он узнал, что силовики убили Таику, и наконец стал спокойно жить.

***

— Эрих, Эрих! — проворчал Адам, закидывая пальто на вешалку. У него много миссий и заданий. Из-за этого друзья редко проводили вместе время. Но в противовес всему этому, какие-то жалкие отродья постоянно возле него крутятся. Всякий раз Адам сжимал руки в кулаки и молился Богам, чтобы не отдаться желанию и не разбить их головы об землю. Как бы эгоистично это не звучало, но Ильин не хотел чтобы к Эриху притрагивался кто-либо, кроме него. Но если эти моменты происходят, он не мог сдержать свою ярость. «Но как мне спокойно сидеть, когда какие-то грязные извращенцы к нему постоянно пристают?» — как же хочется оставить на нём метку «Собственность Ильина». Мужчина завалился на постель. </i></b></center>

«Твоя душа тверда как сталь… сладка как мёд. Прости меня, ангелочек мой, за то, что я такой бестактный.» — пронеслось в голове. Он пролежал так ещё несколько минут, после чего погрузился в сонное состояние.

Стефану снилось, будто перед ним гора, поросшая редким лесом и густой бархатистой травой; под горой, обвивая её голубой извилистой лентой, вилась речка. За нею распростёрлась долина — глазом не охватить тёмно-зелёного неровного простора, сливающегося на горизонте с небесной лазурью. Взойти на вершину горы и озираться кругом. Полдень. Солнце в зените, лучи золотят траву и просвечивают реку до самого дна, отчего она колышется белыми пятнами, хоть поверхность воды и ровна; качаются зеленые водоросли; где-то вдалеке темнеет омут. «Спущусь к речке, полюбуюсь, а может, искупаюсь… — думает парень, — Там, верно, хорошо купаться: вода чистая, дно каменистое. Пойду!» Парень спускается с горы. Скользко, как бы не упасть. С трудом держится на ногах, словно подталкивают в спину… Над водой склонилась верба, погрузив концы своих ветвей в воду. Под нею — тень и прохлада. Если раздеться там — никто не увидит, а придёт — есть где укрыться. Бежит, на берегу видит: самая большая ветвь на вербе надломилась и почти касается земли; маленькие веточки так сплелись, что образовали настоящий шалаш, словно их плела чья-то рука; даже земля в нём устлана листьями. Тут, верно, кто-то живет. К воде ведёт тропинка, расширяющаяся у берега. Слева стоит плетённый шалаш. «Это, видно, ребята такое убежище сделали, — думает он, — Вот и тропинка от самой воды до вербы явором выложена, чтобы не запачкать ног после купанья. Надо скорее раздеться, пока никого нет.» Адаму тоже снился сон про речку. Медленно плывет черепашка; вон там пиявка виднеется, а там играет рыба. И сколько её — целая стая: спинки чёрные, бока золотистые, круглые глаза с красными ободками. Утка с утятами: тёмная спинка, светло-коричневая грудка. Кто-то сюда приезжает и спускается к речке полюбоваться, как рыба играет. Дно песчаное. Ильин оглянулся — кругом никого, но ему до этого дела нет. Эрих с удочкой. — Эрих, Эрих, — срывается с губ из подсознания. Пальцы сжимают простынь, спина прогибается в пояснице, сжимаются зубы. На лбу выступают капельки пота. У него легко получается быть грациозным в бою и наносить лёгкие на вид, но сильные внутри удары противнику. Влажноватая ткань, напряжённые полуоткрытые губы. Адам влюбился в него, хуже чем мальчишка. Ему нравится, как он спокойно говорит, от этого голоса по коже бегают мурашки. Ильин не мог оторвать взгляд, когда уголки его губ поднимаются, и из-за этого Адам теряю всю свою строгость. Он сходил с ума, с каким Эрих каждый раз беспокойством смотрит на него, когда он уезжал на задание один… «Мой, мой», — вырисовывается в подсознании, и под одеялом поднимается крепкий стояк. Особенно когда Эрих в белой с красными рукавами кофте три четверти с короткой чёрной накидкой, в чёрных перчатках и белых шортах с карманом на правой ноге, синим поясом с мечом, с повязкой на лбу. Его звали Корудо Казе — холодный ветер, пускай его имя не полностью соответствовало его характеру, но в этом нет ничего ужасного. Он необщительный от слова совсем. Максимум Адама — его сенсей. Пусть для Адама на миссии не важны товарищи, главное — миссия, ведь от её результата может решиться многое, пока никто не нарушает зону комфорта Эриха — он спокойный и добрый. Эриха многие избегали, словно он — новый Аластор, но его это не волновало. Для Адама сотрудник должен быть безэмоциональным, так он не будет иметь слабостей.