Добраться до правды

Он ненавидел холод. Как только наступает осень, с его тонких губ срываются смешные ругательства по поводу мороза. В такие моменты Эрих подбадривает его стаканчиком горячего кофе. Никогда не забыть, как его глаза в этот миг загораются, и Адам с широкой улыбкой говорит другу слова благодарности. Буквально за это он готов сам выращивать эти тёмные зёрна, лишь бы каждый прохладный вечер его радовать. Но сейчас нет ни его приподнятых уголков губ, ни ароматного напитка. Лишь пещера, снег и метель на улице. Адам провалился под лёд, когда они выполняли задание. Эрих отправил за подмогой, осталось только протянуть до утра. Но глядя на дрожащее тельце Адама, которое сидит тихо в уголке, не уверен — что дождёмся. Нужно срочно снять мокрую одежду и переодеть в сухую. Только её нет. Адаму пришлось сбросить рюкзак, чтобы выплыть из воды. Господи, кто отправил, это милое теплолюбивое существо на миссию в страну снега? Закрыв глаза, Эрих машинально расстёгивает пуговицы на его форме. Ильин уже настолько замёрз, что не в силах был даже возразить. Достал из своего рюкзака кофту подлиннее и штаны. Также не открывая глаз надел на него. Теперь уже не так страшен холод, но Эриху до сих пор слышен стук зубов, который Адам так пытается сдержать. Эрих сел рядом и укутал их пледом. Вспоминая уроки Минато, взял его тонкие бледные пальцы, пытаясь сделать массаж. Собственные руки дрожат. Но от того, как постепенно они приобретают розовый оттенок, на сердце становиться хорошо. Посадил друга себе на колени, прикрывая своим жилетом. Посмотрел на его искусанные синие губы, и душа ушла в пятки. Боже, он ещё не до конца согрелся! Значит, делать то — чего Адам не выносит. Эрих осторожно накрыл его губы своими, чувствуя как от тела начало исходить тепло. Адам произнёс имя друга, и Эрих обнял его ещё крепче. От его действий пульс Ильина участился, а через какое-то время он перестал дрожать. Дыхание выровнялось, а сердце перестало колотиться, как сумасшедшее. Адам устроилась в объятиях друга поудобнее и вскоре заснул. «Боже, я не позволю смерти отобрать у меня ещё одного дорогого человека.» — подумал Эрих. Это воспоминание приходило часто, хотя это не тот раз — когда Эрих спас Адаму жизнь. Короткий зимний день кончался, чуть позолоченный солнцем из-за сероватой невесомой дымки облаков, похожих на туман. Паутинка, на которой он повис, обрывалась. За окном в институтском саду ветер колебал промёрзшие ветки деревьев. Кое-где на них мотались два-три уцелевших листа. Потолки со ржавыми потёками уходят ввысь, на пятиметровую высоту; снаружи под подоконниками затейливая лепнина карнизов. Старинное здание в полуаварийном состоянии. Давно обещано новое где-то на окраине города, больше часа езды от центра. Постройка ещё не начата, но ремонтировать старое здание уже перестали. Новая мебель — тонкие фанерные шкафы, низкие тонконогие столы, хрупкие стулья и кресла в форме не то корзин, не то рыболовных вершей — была спущена кафедре в прошлом году по институтскому плану переоборудования. Все приняли её безропотно, и только Эрих наотрез отказался расстаться со своим столом-мастодонтом изготовления восьмидесятых годов. И не прогадал: новая мебель оказалась прискорбно непрочной. Через полгода она, как говорили преподаватели, прошла уже период распада — дверцы не закрывались, а ящики, наоборот, открывались с трудом. От половины стульев остались рожки да ножки, которые институтский столяр не брался ремонтировать, говоря: «Дрова!» А стол Эриха с прибором каслинского литья (чернильница в форме вазы) как стоял годами, так и стоит. Кроме него, все преподаватели ходят с ног до головы в мелу. «Все мы одним мелом мазаны», — говорит кто-то, кто ухитряется измазать мелом перед и рукава и спину. Профессоров, кроме зава, нет ни одного, что ему постоянно ставит в вину ректорат («Мало работаете над выращиванием кадров»). Первым, по-видимому, будет выращен зам — Адам Ильин. В кабинете №387 главного корпуса шло заседание кафедры. Помещение кафедры — узкое, продолговатое — половина парадной приёмной прежнего дореволюционного здания. По всему помещению в разнообразных позах сидят преподаватели кафедры — доценты и ассистенты. За массивным старомодным столом в углу у окна сидел заведующий кафедрой. В обращении с людьми доброжелателен, не придирается — чего еще можно хотеть от заведующего? А что иной раз поговорить любит, что поделаешь. У каждого есть недостатки. Важно «не заводить». Несколько поодаль, храня чёткую самостоятельность, сидит доцент Терновский — круглолицый брюнет, фигура огурцом, тонкие усики. Этот крепко себе на уме. Несмотря на молодость (тридцать пять лет), у него уже практически готова докторская на модную современную тему. Он твёрдо рассчитывает после смерти главного или ухода его на покой, зла он ему не желает, занять его место и навести на кафедре порядок. Дальше рисуются ему перспективы, ещё заманчивее: член-корреспондент, возможно — академик. Торопиться не надо — он ещё молод. За Терновским, опёршись подбородком о кисти рук, скрещённые на столе, сидит Радий Юрьев — узкоголовый, с откинутой назад шапкой густых тёмно-рыжих волос, не первой молодости, но с полной обаяния юной улыбкой, открывающей длинные белые красивые зубы. Улыбка Радия совершенно непобедима (проникающая радиация — говорят о ней на кафедре). В кафедральных спорах и столкновениях Радий обычно выступа в роли арбитра. Прямо за ними — лаборант, мутноглазый, длинноволосый, рваные джинсы «под хиппи», ручка за ухом. Голос у него как из подполья, разговор не по существу, но чем-то интересный. Рядом с ним как будто для контраста — один из старейших сотрудников кафедры, немолодой, бело- и густоволосый, из тех, что в давние времена назывались педантами: ровный пробор посреди головы, пенсне на цепочке, безукоризненный чёрный костюм, после каждой лекции чищенный щёточкой. Рядышком две подруги однофамилицы — Элли и Стелла Поляковы. Элли — лучезарная блондинка с карамельно-розовой кожей — считается первой красавицей кафедры, и это слишком много значит, ибо женщин на кафедре раз-два — и обчёлся. Стелла старше ее, некрасива, с овечьим лицом, но стильная, модно одетая и обутая. На ней туфли на высоченной платформе. Она то и дело осматривает свою змеевидную ногу, выставив её боком из-под стола. Эти и слушают докладчика, остальные просто томятся. Кое-кто, еле скрывая, читает одним глазом роман, как Нина Игнатьевна Асташкова — смуглая стреловидная женщина, не очень красивая, не очень молодая (ближе к сорока), но стройностью и стремительностью привлекательная. Что-то в ней от дикого животного — серны или косули. Докладывает Адам. Согласно плану заседаний кафедры обсуждаются итоги сессии. Речь о двойках. Подвалилась зимняя страда — экзаменационная сессия, остались досдачи и пересдачи. «Не вся еще рожь рожь свезена, но сжата. Полегче им стало», — можно выразить это словами Некрасова. Кафедра вообще по уши набита цитатами, поминутно вставляемыми в разговор, иногда даже удачно. Огромная память. «Нецеленаправленная», — говорят о ней. Такова обстановка. Идёт доклад. Заседание кафедры было долгое, нудное. Докладывал Адам неудачно и не потому — что разговор о двойках, их причинах и следствиях попросту изжил себя. Опять намудрил с сыном — это Эрих знал за годы дружбы с ним. Всё их общение по этому поводу ограничивалось одним словом — короче. За это Эрих звал друга этим словом за глаза, а иногда и в глаз. Адам не обижался: хорошее имя, так обозначается нечто неизвестное, условное. Ильин говорит громко, на всём лекционном поставе голоса, рассчитанного на большую аудиторию, с чёткой дикцией, не выделяющей концы слов, — хоть записывай. Опытные преподаватели часто так говорят — громко, складно и авторитетно. Профессиональная выучка. На высоком железном ящике из-под импортного оборудования, так называемом электрическом стуле, сидел сам Эрих в вельветовых брюках, которого на кафедре никак не звали. Раньше на нём сидел не тучный, а просто громоздкий и занимающий много места ассистент, у которого ноги были вечно расставлены в стороны, а ботинки зашнурованы невпопад. Адам в целом красив, хотя излишне мощная энергетика — словно занимает всё пространство, и агрессивен на вид. Студентки по нём обмирают, несмотря на его возраст и репутацию великого двойкостава. Он вообще человек горячий, очень уж пылко с кем-то спорит, приводит неотразимые доводы. На железном ящике Эрих сидел из принципа, с тех пор как однажды после заседания кафедры он поспорил с Адамом по поводу Стефана, и Ильин трах! рукой по стулу — и готово. «Нельзя так переживать!» — упрекнул его делопроизводитель, единственный человек на кафедре, которому было дело до мебели. Остальные отпускали плоские шутки, конечно, насчет Александра Македонского, по традиции упоминаемого каждый раз, когда речь идет о ломании мебели. Впрочем, о причине ломания стула не знали. Сломанные сидения отправлялись на свалку каждый раз, когда у Адама кто-то завалился. Впрочем, привыкнуть к этому можно. На кафедре уже привыкли. Кое-кто даже считает это по-своему милым, как бывает милым откровенно карикатурный персонаж кукольного спектакля. После доклада Адам плюхнулся на стул недалеко от двери, с выражением привычной иронии на тонком лице. Из иронии он себе сделал нечто вроде службы. Эрих напрягся, словно под ним рухнуло кресло, а Ильин повернулся и на секунду засмотрелся на его взъерошенные, даже не полуседые не смотря на возраст (около пятидесяти) волосы, и отвернулся к стене уже с возникшей привычной победной улыбкой. Мимо полуприкрытой двери кафедры как раз прошёл Стефан, сгорбившись как знак вопроса, пошатывающейся походкой. Руки висели, парень успел пропотеть. Всё это делало его внешность странноватой и страшноватой. За ним местами шла дорожка из капелек крови. Что-то почувствовав, Эрих повернул голову вправо, в сторону двери, но остановился на головах коллег из своего ряда. Словно ветерок прошёлся по его лицу, потрепал пряди по бокам, не заправленные за уши.

***

Эрих вышел с кафедры и понёсся к туалету. Стефан, умывшись, сидел в уголочке под подоконником, на котором в уголках забился снег с изломанными корочками льда. По лицу стекала холодная вода. Он изменился д о неузнаваемости: глубоко запали глаза, ввалились щёки, потрескались губы; нечёсанные волосы сбились в космы и темнели, как увядшие листья в грязи. Да — эти холодные, такие невыносимые, равнодушные глаза. Следовало бы избегать его взгляда, но Стефан шёл к ним, как дурак, с улыбкой на лице, веря, что сможет измениться та часть отца, которая не позволяла ему показать свою человечность. Голова опускалась всё ниже, ближе к груди. «Каждый день ждать его звонков, слабого, но в то же время хладнокровного приветствия, каждую ночь засыпать с мыслями о нём, с болью, стало для меня какой-то традицией. Я понял, что я давно болен им.» — крутилось в голове. Грубый, холодный, безразличный. Сын — пустое место. Эти тусклые, безжизненные глаза… «И он меня не любит. Такие, как он, не способны любить.» — Стефан перестал понимать, когда начал получать удовольствие от его молчания, а чувство безопасности от его ненавистных глаз. Не может быть. Как он мог допустить такое? Перед сном, ранним утром, в дождливый день, сын думаю только о нём. Глаза расширялись, руки обхватывали голову. Эрих распахнул дверь и вошёл внутрь. Не раздалось и всхлипа петель, хотя дверь в уборную нещадно скрипели и дрожали, а некоторые и подвисали. Стефан сошёл с ума? Да, раз будет возвращаться к отцу снова и снова за новой порцией закатанных истерик, за капающими, как летний дождь слезами, за совершенно измотанными нервами. Парень сошёл с ума от него. Всё, что ему сейчас нужно — это он. С его грубым молчанием, ненавистными страстями, его ненужной зависимостью, как человек, который научил парня противоречить самому себе. Весь он скорчился в три погибели и выглядел не живым человеком, а выходцем с того света. Так показалось и Эриху, пришедшему проведать его. Мужчина с трудом отодрал ладони парня от лица. На него посмотрели расширенные глаза с увеличенными зрачками и радужной оболочкой почти на всю роговицу. Адам был ледяным. Если хочется взять его к себе, он выскользнет из его рук, если прижмёшь его к себе — то сын уже заболел им. Парень мелко и непрерывно подрагивал, словно подключённый к проводу. Рот открытый, будто беззвучно кричит. Стефан вновь опустил глаза в пол. Эрих мягко вытер пот со лба, убрал прядь на бок. — Пошли, — тихо сказал Эрих, аккуратно отодрав от батареи и оглядев парня. Стефан затих, перестал похныкивать. Поднялся, держась за руку мужчины, пошёл за ним. На батарее остался кровавый след. Эрих надел на голову воротник своей служебки. Стефан, прикрывшись капюшоном, притих. Долго ехали молча. До самых дач. Только слышался грохот колёс. Солнце уже садилось, когда они въехали в Серебряные Пруды. Оранжевое зарево подымалось над крышами, садами и огородами, а по земле стлались длинные тени, и в глухих закоулках сгущались сумерки. Тихо кругом, снег стоит столбом и никак не уляжется. Издали доносится хрюканье свиней, где-то мычала корова, бугай заревел на весь район, слышался приглушённый говор, конский топот, понукание возницы и хлопанье кнута. Скоро зайдет солнце, ночная тень укроет землю, и все умолкнет до утренней зари. Эрих остановил машину, сидел сгорбившись, ни на что не обращая внимания. Каждая хата, каждый уголок были ему знакомы, напоминали о невозвратном прошлом. Всё тут было дорого ему, а Стефан ещё со въезда в посёлок жадно всё разглядывал, поворачивая голову то в одну, то в другую сторону. Только шинок на том месте, где раньше была их хата, навевал горькие думы. Парень поспешно отвернулся, чтоб не видеть его. — Если-б ты знал, — каким-то чужим голосом произнёс мужчина, — как мне не хочется ехать в этот проклятый город. Стефан молчал. — И так в этот раз. Едешь, словно на казнь. — Почему? — Улаживание там с тобой, — ответил мужчина. Парень промолчал, не зная, что ответить, только глубоко вздохнул. Эх! — Эрих тяжело вздохнул, — И почему не суждено человеку жить так, как ему хочется? Каждый раз, когда он даже чувствует себя счастливым, в каком-то глухом уголке сердца зарождается томительное предчувствие беды и отравляет его счастье. Зачем это? — Вот она уже светится, мука моя, глядит злыми глазами. — Ну, хоть возьми меня, — продолжал он, не дождавшись ответа. — Женился я совсем молодым, а твоего отца женили — чтобы не баловался. Поженили их на свою беду. В первый же год совместной жизни у них пошли нелады, ссоры. Своя хата казалась хуже тюрьмы. Слова нельзя сказать с гостьей или чужой девушкой. да и она всё время дома сидела. Всегда как на ножах. Пока молод был, терпел, и её жалко было. Потом надоело твоему отцу, плюнул на всё. И вот теперь люди осуждают меня, что бегаю с тобой. А я, вот, должен терпеть. А что, лучше было, когда ты терпел? Вот приедем в город, должен я пойти к нему, кланяться. Как, скажут, был в городе и к Адаму не зашел? А мне на него смотреть тошно. Эх, жизнь! Не женись, Стефан, не связывайся. Будь вольной птицей. Так лучше. И мужчина, немного помолчав, вновь начал жаловаться и особенно упрекал себя за то, что купил новую винтовку. Стефан же весь был охвачен тревожными мыслями и предчувствиями. Они подъезжали к посёлку. — Стой! — подъехали к базару. Закинувшись лекарствами на поселковой окраине, взял руку парня и прижал её к сердцу. Словно молот, колотилось сердце парня в груди. «Чтобы заполнить эту дыру, тебе придется отдать ему всего себя и без остатка.» — подумал Эрих, отвезя Стефана на дачу. Он вышел из-под продуваемого ветрами длинного навеса, где ровными рядами стояли тележки и детские автомобильчики. На руке болтался пакет. Опять ехать к Стефану отвозить еду. — Спасибо вам за компанию и спокойной ночи, — сказал Стефан, и Эрих крепко, до боли сжал его руку и быстро ушел. Вскоре он скрылся в ночной темени. Когда он выехал в поле отвоза продуктов, солнце уже село. Только на горизонте подымалось ещё закатное зарево, его багровые отсветы блестели на низко нависших тучах, а вокруг всё тонуло в вечернем сумраке. На потемневшей синеве неба загорались звезды. Тихо кругом, изредка доносится стрекотание птиц или крик фазана. Да кони быстро перебирают ногами, и грохочут колеса по сухой откатанной дороге. «Жизнь — что длинное поле, — думал Стефан, очутившись один в доме и выйдя на веранду. Грустно и горько было у него на душе. Лет восемь назад его привезли в город и утешали; теперь он уехал с тайным любовником, как равный, и пришлось его утешать… — пока перейдёшь его, и ноги поколешь, и порежешься на острой стерне». Стефан оглянулся: словно ночное море распростёрлись тёмные просторы полей. Мерцали звёзды в вышине. Ему стало так грустно, словно она остался один в пустыне. Это жизнь! А кто знает, что ждёт впереди? Не придется ли бродить здесь голым и босым, скрываясь от людского глаза, чтобы кто-нибудь не узнал?.. Он посмотрел вдаль — за горой колыхалось желтоватое зарево, рассеивая ночной мрак.

***

На кафедре не заметили его отсутствия. Эрих отдал наконец ключи сменщику, и поехал в магазин за продуктами семье, проведя последние две пары. Домой, где ждут. — Привет, — из-за угла навстречу Эриху шагнул Адам. Эрих, как раз зябко поёжившись, обмотал шею ещё одним витком шарфа. Не успел и от магазина отойти. Чёрные волосы вокруг висков обмётаны серебряной белизной меха шапки, как на морозе, меховой воротник. «Чёрт…» — подумал мужчина. Захлопнул самопроизвольно открывшийся рот, прикрывшись схваченной губами сигаретой. Машинально выдул струйку сигаретного дыма, выпущенного с кончика. Адам изогнул в кривой полуулыбке губы. Эрих моргнул, отгоняя наваждение… — Привет, — его голос неожиданно взвился высокой напряжённой нотой. Внимательный выжидательный взгляд тёмных ледяных глаз задержался на его лице, совсем не соответствовал игривой усмешке, но мыслям. Ветер потрепал белые от инея волосы Адама. Ильин ждал, что Эрих с ходу пошлёт его куда подальше. «Надо бы, наверно…» — проще оставить таких. — Как дела, Эрих? — длинные идеальные пальцы коснулись уголка рта, и Эрих снова поднёс сигарету к губам, — Как жизнь? — Хорошо, — ничего более оригинального в голову не пришло, но и не приправить свой ответ вымученной улыбкой уставшего человека. Это выдавало само лицо. Адам усмехнулся. Едко и самодовольно, окончательно уверившись в том, что друг не заорёт и не побегу от него в своих лабутенах, разбирая дорогу. Будто скромник. — Хорошо? Ну я так и думал… Развёлся, Эрих? — неприкрытый сарказм сочился в каждом произнесённом им слове, и Эрих давно перестал ловить себя на неприятном ощущении — что его ответ абсолютно не важен по сути, ибо Ильин в любом случае вывернет всё так, что другу непременно станет неловко. Безвыходный диалог какой-то. Эрих демонстративно выпустил очередную струю дыма. — Не собирался в самое ближайшее время, — Адам бы задрал подбородок, глядя прямо в глаза, но Эрих сказал вполне спокойно. Общаться с Адамом стало ещё невыносимее, чем раньше. Брови Адама с деланным удивлением медленно поползли вверх, то ли призывая продолжать говорить, то ли просто демонстрируя некую степень заинтересованности. Эрих сделал шаг назад. — Чёрт же тебя подери! — сорвалось с губ, и уже чёрные брови Эриха с удивлением поползли вверх. — Мне пора. Меня ждут, — Эрих прицельно швырнул окурок в урну в двух метрах от них, сжал в ладонях пачку сигарет и убрал её в карман пальто, сделал шаг в сторону, — Извини. Нестерпимое желание удержать. Точнее, чтобы Эрих его удержал. От него не осталось впечатления высокомерия, в общем-то ложного. Адам лишь лениво кивнул. Равнодушно бросил: — Счастливо. Эрих направился прочь. Адам оторопело смотрел, как он оглядывается по сторонам, пропустил автомобиль, как быстрым шагом направляется через проезжую часть к парковке, больше ни разу даже не взглянув в его сторону… Адам готов гореть в девятом аду, если Эрих дотронется до него теми руками, которыми отталкивает. Он готов терпеть тысячи иголок в моем теле, если мужчина прижмётся к нему. Только не оставляй меня гореть в ледяной воде без отражения твоих бездомных глаз — так и читалось во взгляде, когда Эрих поворачивался к нему спиной. Грудь разрывало от противоречивых эмоций — сожаление, злость, обида, разочарование, отчаяние… Это он должен был уйти первым, давая понять, что им совершенно не о чем разговаривать. А он… — Ненавижу-у-у… — сорвалось с языка Адама. Среди белизны снега ярко выделялись большие влажные глаза. Он проснётся на следующее после разговора утро с головной болью и в совершенном изнеможении. Но Эриху было ещё хуже: мало того, что Адам сегодня отыграется на Стефане, боль в ноге набирала силу. Во дворе у крыльца подъезда его уже ждал сын Талмай, буквально подхвативший отца. Завтрашний объезд лошадей придётся отложить, хотя Талмай обожал их с раннего детства..