Мне не больно

Амбридж меня удивила. Эта бессмертная приготовила интересную игрушку для Героя. Кровавое перо. Но по порядку. Когда я оказался в кабинете этой мадам, то чуть не сблевал. Я кошек люблю. В смысле, хорошо к ним отношусь, но сотни! Сотни тарелочек с мяукающими котятами, расписанные по канту розовым и золотым — это травма глаз. А они у меня самое ценное в организме. Да-да, я по психотипу «глаза». Это мне Джо когда-то рассказывал. Что есть мужики «яйца», а есть «глаза». Для кого что ценнее. На мой взгляд без яиц живут. Вон у миссис Фигг половина котов кастрирована. Но вот без глаз… Не то, чтобы не живут, но я бы не смог. В общем, я забеспокоился за своё зрение и опустил глаза в пол. Так и для легенды хорошо, и для глаз менее травматично. Тётка, со сладкой улыбочкой, своим девичьим голоском предложила мне «написать некоторое количество строк». И фразу-то какую выговорила. Я бы лучше некоторое количество тарелочек в пыль распылил. Хм… а это мысль. Она дала мне пергамент, чёрное перо со странным наконечником и тяжёлой аурой крови и боли. Я магию последнее время чувствовал на запах и вкус. Отец сказал, это из-за моей специфической особенности её поглощения. Но не дала мне чернил. Ок. Я, конечно, подыграл, спросил чернил, но она с безумной улыбкой и тонким хохотком сказала мне: «Пишите». Эти воспоминания будут бестселлером на суде. Я внутренне улыбнулся и, продолжая строить из себя дурака, начал писать. Ощущения были… интересные. Кожу вначале начало печь, а потом по внешней стороне ладони начала проступать строка: «Мне не больно», — как если бы её вырезали лезвием. Амбридж хотела, чтобы я писал фразу: «Я не должен лгать», но я на такое не подписывался и просто взял свой девиз, которым руководствуюсь с двенадцати лет. Я подумывал над татуировкой с такими словами, причём именно на руке, чтобы можно было посмотреть на неё в любой момент. Но шрам — это даже круче. Только надо хорошенько постараться. Достаточно укрепив шрам, так, чтобы слова глубоко и чётко были прорезаны в коже, я сосредоточился на внутренних ощущениях. Адреналина во мне было полно, взбудоражен я был отлично. Но вот мои стихийные поглощения энергии были именно стихийными. Осознанно я вызвал это состояние впервые. Я почувствовал сзади тепло и вспомнил свои непродолжительные медитации, когда ещё боролся со снами про отца. Моё ядро — пылающая звезда. Только вот сейчас оно не выбрасывает протуберанцы силы, оно их втягивает, как втягивала их в своё время локальная аномалия, образованная после большого взрыва. Я застонал от усилий, а потом раздался звук: «Ф-У-У-П», — и вокруг меня закружился шторм из бумаги, мелких предметов и пыли. Амбридж завизжала. А я почувствовал прилив сил и её приторную, сиропную магию. Как сладкую вату со вкусом розовых лепестков. Бу-э-э-э. А потом все предметы упали, видимо, я опустошил всё, что мог. Я же для вида закатил глаза и обмяк. В дверь ударило, послышался топот, меня схватили сильные руки. Полынь, тимьян, горький миндаль. Северус. Было страшно любопытно, и я открыл глаза. Отец нависает над Амбридж. Та сидит с совершенно диким видом, встрёпанная и с безумными глазами. Снейп придерживает меня на стуле и тычет в губы каким-то фиалом. Его лицо непроницаемо, только там, в чёрной глубине, будто омут вращается. И тишина. Тарелочки, из тех что не сорвало со стены, застыли. Перо, судя по нулевому магическому фону, тоже утеряно как артефакт. Под ногами у меня валяется короткая палочка Амбридж и выглядит так, как будто её пытались топором натесать в щепу. Боюсь из неё магию я тоже вытянул. Хотя почему боюсь? Я надеюсь. — Северус, Гарри в Мунго. Долохов, вызывай авроров. А вы, мадам, лучше не двигайтесь. Вы пытали моего подопечного до магического выброса, и я просто так это не оставлю, — отец говорит тихо, но у меня волосы встали на затылке. Амбридж вдруг тонко и истерично захихикала, а потом заткнула рот обеими руками. Северус подхватывает меня на руки. Я пытаюсь протестовать, но меня никто не слушает. И я расслабляюсь, кладу голову ему на плечо. Мне хорошо. Его магия льнёт ко мне, она мне приятна, как мех под рукой. Как сказал Сев… «Ты был единственным близким мне человеком». Я очень уважал профа и очень надеялся, что это до сих пор так. В Мунго меня вначале осматривают, потом обрабатывают рану. Я прошу, чтобы шрам остался. Колдомедик вначале смотрит на меня с недоумением, потом вдруг сжимает моё плечо рукой и отворачивается, звеня склянками и инструментами. Когда он начинает обрабатывать мою руку, глаза его блестят от слёз. Я вдруг переполняюсь благодарностью к этому немолодому, задёрганному человеку. Сев сидит рядом, держит меня за руку и ревниво смотрит, чем меня обрабатывают и как. Конечно, он бы сделал всё лучше. Но нам это нужно для протокола. В кабинет входит аврор, допрашивает меня, потом колдомедика и Снейпа на закуску. Я краски сгустил знатно: обморочным заторможенным голосом, растягивая гласные, рассказал всю предысторию наказания и описал саму процедуру отработки. Про магический выброс отоврался, что не помню ничего. Наконец нас отпускают, и мы шагаем в камин. Выходим в кабинете отца. Там отец и Люциус. Люц смотрит на меня встревоженно. Я тихо качаю головой. Не стоит ему сейчас проявлять чувства. Он берёт себя в руки, закрывается. Как мгновенно преображаются его глаза — я даже залюбовался. То, что было живым грозовым небом, обращается в серый лёд. Филигранное владение собой. Вот бы мне так научиться. Я вдруг понимаю, что если сюда ещё придут Сириус и Джо, то я буду окружён людьми, которые стали для меня в жизни очень важными. И это чувство неодиночества хорошо бьёт по голове. Я внутренне собираюсь, изящно сажусь в кресло, заслужив приподнятые уголки губ от лорда Малфоя, и рассказываю, как всё происходило в кабинете Амбридж. Скрывать мне нечего, все трое были свидетелями поглощения мной магии. Потом Снейп рассказывает, как всё прошло в Мунго. — Том, почему у меня не взяли воспоминания для суда? Там есть интересные кадры. — Пока они не нужны, Гарольд. Дело в том, что Амбридж, похоже, повредилась умом. Она утверждает, что магию ты не выбрасывал, а наоборот — поглощал. А таких магов не существует, — говорит отец и улыбается кровожадно. Все зеркалят его улыбку. Тётка умудрилась достать даже терпеливого Снейпа. Когда я захожу в свою комнату, из камина выпадает Люц, подходит ко мне, срывая по дороге и отбрасывая одежду, вжимает в себя, грубо, собственнически. Я не давал ему разрешения так себя вести, но сейчас меня это почему-то не возмущает. Даже наоборот. Чувство нужности — странное, непривычное — и поэтому вызывает настороженность. Но где-то глубоко внутри меня замирает от восторга маленький мальчик. Не думал, что он до сих пор жив.