Мне не больно

Когда следующим утром я увидел за столом преподавателей Амбридж, я думал, что у меня крыша съехала в кювет. Поймав тревожный взгляд Невилла, я пожал плечами. Тётка, правда, вела себя тише воды и ниже травы. Больше всего меня поразило, когда на её урок на следующий день, а ЗОТИ был первым, все два курса пришли в килтах. Лучшего молчаливого протеста и поддержки я не видел за всю свою жизнь. М-м-м, у Драко оказались шикарные ножки. Не зря Люциус старался. Амбридж побелела, потом покраснела и чуть не сломала новую палочку в руках. К слову, такую же короткую, как предыдущая. Я лишь усмехнулся. Кажется, Фадж окончательно сошёл с ума. А с отцом я поговорю. Он точно с ума не сошел, но, кажется, заигрался. Но тем не менее, милейшая Долорес никому ничего не сказала, урок «отбарабанила» как по учебнику и даже не цеплялась ко мне. Под журчание её девичьего голоска я даже поспал с открытыми глазами. — И как это понимать? — спросил я, выйдя из камина в отцовских покоях. Он поднял голову от какой-то древней книжицы. Щёлкнул пальцами. Перед ним возник эльф. Увидел меня и рухнул на колени. Я отпрыгнул. Отец игнорируя эти экзерсисы спросил: — Что ты будешь? — Яд. — Могу заменить на розги. — Тогда красное вино. — Красное вино, коньяк, кальян. Закуски к этому. Эльф исчез, а я упал в кресло напротив отца. Он поднял бровь. Но я сегодня был не расположен к тактильности. Мне потом всякая хуйня снится. — Отец, я жду. — Я не обязан перед тобой отчитываться. Я непроизвольно оскалился. — Тогда, я не обязан быть примерным сыном. Я учусь, как проклятый, исполняю сальто назад по любому твоему намёку, а ты не хочешь объяснить мне, как эта сумасшедшая сука опять оказалась в Хогвартсе?! — Подумай сам. Они заебали меня учить. Я чувствую себя собакой, которую притравливают на медведя. Жёстко, жестоко и без передыху. Выдохнув, я расслабился и непроизвольно оказался на берегу. Когда я рядом с отцом, какая-то чертовщина творится. То я проваливаюсь в сон посреди разговора, то в медитацию. Я закрыл глаза и попытался представить весь путь Амбридж после моей «шалости». Вот её допрашивают авроры, она скорее всего глупо хихикает и несёт чушь (по общепринятому мнению; на самом деле, правда в её исполнении выглядит настолько ненормально, что никто ей не верит). Потом её отправляют в Мунго. Ставят ей магическое истощение. Я прилично от неё «отхлебнул». Потом её проведывает министр. Вот он, как раз, ей верит. Министр испуган и впечатлён. Он лишь утверждается в своей уверенности, что я опасен и угрожаю его власти (и он, чёрт побери, прав!). Дав Амбридж отдохнуть пару дней, а народу остыть, он заминает скандал перед авроратом, пойдя на переговоры с отцом. Обещая наказать Долорес крупным штрафом, жертвуя тот в фонд школы. Но просит забрать претензии о пытках. Отец идёт на уступки, судя по её наличию в Хогвартсе, потому что у него очередной хитровыебанный план. Когда Амбридж восстанавливается, ей поручают великую миссию — следить за опасным Гарри Поттером, потенциальным Тёмным Лордом и, вообще, за всем, что происходит с его окружением. Амбридж боится, но штраф, которым она отделалась от суда, надо гасить. И министр готов это сделать за неё, согласись она на задание. Вуаля. Мадам снова собирает свои розовые костюмчики и оставшиеся тарелочки, чтобы нести волю Министерства в наше царство распутства и порока. Правда, статус её не так хорош: не инспектор, а всего лишь преподаватель. Но ничего, ничего. Вот выведут зарвавшегося мальчишку на чистую воду, и тогда он у нас попляшет. Впрочем, как и его опекун, и все эти школьные бунтари и неучи. Я открыл глаза и очень близко увидел глаза отца. Видимо, он переместил меня на диван, пока я был в отключке. В воздухе витал запах вишнёвого табака. На столе стояло вино в бокале, коньяк, сыры, лежал виноград и хрустящий багет наломан неровными кусками. — Надумал? — Да. — Ты странно выглядел в медитации. Как будто дома никого нет. Это… неприятно. — В каком смысле? — Видеть оболочку, лишённую содержимого. — Па, ты меня любишь? — Да. — А почему? — Просто так. Хотя у тебя безусловно есть много качеств, которые вызывают у меня уважение и восхищение. Но, как я только что сказал, оболочка перестаёт иметь значение, если внутри ничего нет. Я протянул руку, отец вложил мне в неё мундштук. Глубоко затянувшись, я со стоном откинулся на спинку. Хорошо. — С Амбридж у нас теперь нейтралитет? — Да. Пока ты натаскиваешь детей настолько, чтобы ваше столкновение с Волдемортом в Министерстве выглядело более-менее достоверно. После — можешь делать с ней что хочешь. — Трудно трансфигурировать человека в животное? — Вы это ещё не проходили? — Нет. Пока мы только одни предметы в другие превращаем. — В общем нет, особенно если масса тела исходника не меньше массы тела результата. — Скажи, ты сталкивался с реалистичными снами? — спросил я неожиданно даже для самого себя. — Конкретизируй. — Когда ты думаешь, что не спишь и всё по-настоящему. А потом просыпаешься и только тогда понимаешь, что это был сон. — Нет. Но я слышал про такое. И читал. Если сны мучительные, то можно медитировать перед сном. — Проблема в том, что я не помню, как засыпаю. — Да, тебя иногда вырубает прямо на середине фразы. И я отношу тебя в постель. Я вдруг вспоминаю последний сон, где отец задирает на мне килт, и мне вдруг становится жарко. Твою мать! Надо валить. А то я опять окажусь на диване без трусов и с членом в заднице. — Я пойду, пап! Устаю очень. Вот и вырубает. Ты как видишь, что я засыпаю, лучше буди меня. — Ты так сладко спишь, что у меня рука не поднимается. Поцеловав отца в щёку, я пошёл к себе. В гостиной меня ждал Люц. Я плюхнулся на диван рядом с ним и привалился к тёплому боку. Люциус обнял меня и, уткнувшись носом в висок, шумно втянул воздух. — От тебя пахнет морем и солнцем. Я скучал. От этих простых слов внутри становится так хорошо, что я даже смаргиваю, чтобы понять, не очередной ли это сон. Интересно, что испытывают любящие в отношении объекта их страсти?