Мне не больно

Я сжал ладони отца, которыми он бережно держал мою руку. От него по моему телу расходилось тепло. Он бессознательно накачивал меня силой и щедро делился магией. И я вдруг понял, что даже не будучи Серым магом вряд ли бы умер. Меня любят, и любят сильно. И просто так не отпустят. Да я и сам не стремлюсь умереть. Жить хочется, и очень сильно. Особенно сейчас, когда я сделал выбор, отпуская себя и разрешая себе всё! Разрешая себе: любить, жить на полную катушку, быть счастливым. Отец, как и Люциус, бережно положил мою руку на покрывало, встал и, ожёгши меня горячим взглядом, вышел. В комнату сразу ворвался Джо, будто он всё время стоял под дверями. А может и стоял. Брат не церемонился, и мне это понравилось. Он сгрёб меня в охапку, садясь на кровать и прижимая к себе. В мою грудь гулко и размеренно билось его сердце. Он заговорил быстро, сбивчиво, изливая эмоции, конвертируя боль в слова: — Я так тебя люблю, братишка! И очень испугался. Ты был серым, губы синюшные, глаза закатились. Холодным, вялым и влажным, как тряпка. А когда я узнал, что Том трахал тебя, выдавая вашу связь за сны, то чуть не убил его. Тебя, моего братика, который уже пережил насилие. Я помню, каким нашёл тебя на заднем крыльце у Дурслей. Маленького, худенького, всего синего от побоев, дрожащего и с мёртвыми глазами. Меня просто бешенство накрыло, и я бил отца куда придётся. Он совсем не сопротивлялся… Только это меня и остановило. То, что там Северус мне говорил, я услышал потом, когда смог воспринимать речь. Они с Люциусом оттащили меня. Северус тобой занялся. Люциус — Томом. Гермиона была в шоке, хорошо её Чжоу и Сири успокоили. Герм плачет. А я сижу как дурак и смотрю, как Северус тебя откачивает. Потом кровь берёт. Зелья вливает. Том рвётся к тебе, рычит, весь окровавленный. Он же бугай ещё тот. Как его Люциус удержал, не знаю. Тони меня привёл в себя. Влил алкоголь, обнял. Лицо мне вытер. Я, оказывается, тоже плакал. А ты на алтаре лежишь, умиротворённый такой, будто умер. И на губах улыбка. Жуть. Северус от тебя отступил, лицо застыло, как маска. И говорит: «Я сделал всё, что мог, дальше он сам». У меня в глазах потемнело. Том завыл как дикий зверь. А Люциус в обморок брякнулся. Вот тебе и ледяная статуя. То Тома сдерживал, даже лица не покривил, а как услышал, что Северус сказал, и весь выцвел будто. В общем, картина маслом: Герми в истерике, Чжоу тоже, Сири их пытается успокоить, я плачу, Тони меня в руках сжал как медведь, Том воет, Люциус у него в ногах валяется, а Северус стоит у алтаря с пустым лицом. А ты лежишь, такой весь из себя красивый, чуть не светишься и улыбаешься. А может и светишься. А потом ты вздох сделал, и у тебя ресницы задрожали. После этого я уже ничего не помню. Джо сжал меня на мгновенье так, что я пискнул. От брата пахло деревянной стружкой, смолой и раскрывающимися древесными почками, когда листики ещё хрупкие и клейкие. Это был такой родной, успокаивающий запах. Я обнял его обеими руками так крепко, насколько смог. Страшная память детства не давала относиться к чужой доброте и любви как к обыденности, рождая внутри восхитительные чувства. — Я не умру, Джо. Ещё долго не умру. Я очень сильный. Слышишь? — задушено произнёс я куда-то в середину груди. — Прости, что испугал. И за то, что молчал о связи с отцом, извини. Мне было неловко обсуждать это с тобой. Но я не прав. Осознаю это. — Неловко… Что же, ты прав. Я бы просто набил лицо Тому раньше и не при свидетелях. Я ему доверил тебя, а он… — Джо! — Мне нужно время, чтобы принять это. — Ты меня не разлюбишь? — Нет, конечно. Мне надо время на то, чтобы перестать хотеть убить Тома. Принять то, как он поступил в отношении тебя. Ты тут вообще ни при чём. Я ощутимо расслабился, обмякая в медвежьих объятиях. Это эгоистично, но мне было бы трудно пережить осуждение Джо. А отец и Джо — они оба взрослые мальчики, разберутся сами. Тьма одобрительно погладила меня по голове. И шепнула: — Истинный Тёмный. Что ж, так и есть. Я бы не был Серым, не прими мой Свет Тьму. Или наоборот. Я почувствовал, что устал. Вздохнул счастливо, принимая себя. И уснул. Глубоко и по-настоящему.

***

Проснулся я от упоительного запаха кофе и шороха бумаг. Открыл один глаз на пробу и огляделся. Увиденное так понравилось мне, что я раскрыл второй глаз, впитывая в себя картинку. Северус, сидя за столом, пил кофе и читал книгу. Напротив сидел Люциус, листал какие-то бумаги и пил чай. Оба были одеты лишь в пижамные штаны. Люциус — с растрёпанной косичкой, а Северус — с низко завязанным хвостом. Они были так похожи и непохожи одновременно. Сухощавый и жилистый Сев. Выхоленный, стройный Люц. От картинки веяло умиротворением. Между ними больше не было того напряжения, что я подспудно ощущал раньше. Глаза жадно заскользили по белой коже сиятельного лорда, вдоль ключицы к выпуклому плечу, глянцевито-блестящему. Я соскучился и так хотел прикоснуться губами к тёплой коже, тонко пахнущей талой водой. Запустить пальцы в шёлк волос. Раздвинуть языком податливые губы, тёплые, мягкие. Они всегда так доверчиво раскрывались навстречу мне. Потом мой взгляд перекинулся на Северуса. Его кожа тоже была белой, мышцы рук рельефными, на предплечьях синевой выделялись вены, и руки от этого были очень мужскими. Я обласкал выпуклую косточку запястья: узкого, но сильного, — и понял, что впервые вижу Сева таким расслабленным вне постели. Дорожка чёрных волос, что убегала по впалому животу за резинку штанов, произвела на меня сокрушительное впечатление. Я понял, что возбуждаюсь. Северус вздрогнул, будто почувствовал взгляд, и поднял на меня глаза. — Гарри!