Будущее прошлое

      Спокойный, безразличный взгляд на войне встречался редко — у всех либо в глазах полыхало пламя безрассудства и храбрости, граничащей с безумием, либо в них не было ничего — пустые, безжизненные, отчаянные. Редко кому удавалось сохранить хладнокровие после смерти родных, после потери всего, что было в жизни и было ей. Людей, которых кровопролитное мессиво застало в расплох, видно сразу — сломленные, брошенные куклы бродили по свету в поисках смысла или доказательства его отсутствия. И иногда он украдкой, как бы случайно к ним приходит. Тогда в душе вновь загорается пламя: сначала слабым огоньком свечи, потом перекидывается на иссохшую, жаждущую счастья душу, и полыхает все внутри у них пожаром. Они — люди без тормозов, застрявшие в вечной, буйно цветущей густым, пьянящим ароматом юности. Они узнают своих издалека и тянутся ближе, сбиваясь в кучки, заражают своей безумной энергией и бессмысленным, за гранью нормального позитивом, вовлекают в свой круг, откуда нет выхода.       Есть и другие «пустые» люди. На углях надежды в глубине их тёмной души разжигается новое, не менее бурное и беспощадное пламя мести, что без цели затухает быстро и незаметно, возвращая человека в отправную точку внутренней недостаточности. Иногда они сбиваются в маленькие стаи или предпочитают действовать сами по себе, молчаливо растворяясь в тенях, преследуя, забывая прошлых себя, откинув обуглившиеся остатки подальше, лишь изредка задевая их взглядом в тусклые вечера, в отличие от первых, бережно хранящих их среди пожелтевших страниц воспоминаний как отголоски надежды.       Такой была команда «героев», на деле — группа отчаявшихся людей, не объединенных даже общей целью или прочными дружественными связями. Их ничто, кроме попытки заглушить собственную боль, живя чужой, не держало вместе. Ведь только так они чувствовали себя живыми. Чувствовали себя людьми. Им ни за что не хотелось бы признавать, что они уже давно стали хуже монстров, что они отличаются от своих врагов лишь тем, что те не прикрываются искаженной моралью, и никто не возлагает на них груза надежды.       И, может, именно поэтому они не смогли победить?       Но Кейлу было совсем их не жаль. Одних он попросту не знал и не видел смысла в бессмысленной жалости и сочувствии, что казались ему даже хуже простого молчания — жалеют только слабых. А кого-то и попросту презирал — он не был способен ненавидеть, лишь поверхностно познакомившись, да и в принципе яркие эмоции были ему чужды.  Он всегда жил другими, никогда — довольствуясь собой. Он всегда жил наблюдателем. Действовал отчужденно, будто его ничто не касается. Жил чужой судьбой, премеряя маски одну за другой, словно проверял, какая удобна достаточно, чтоб никогда более за свое жалкое существование, волочившееся лохмотьями по полу, тенью — по стенам, не снимать.       И только однажды кто-то указал на до абсурда очевидно непотребное поведение в открытую сыну графа, чью отвратительную репутацию Кейл бережно, по крупицам собирал, строил шаткое строение. Этот ублюдок первый осмелился сломать одним движением каменную башенку, как те, что строили люди в городе Головоломок, покинутом богом, весь долголетний труд, а Хенитьюзу оставалось лишь недоуменно наблюдать со стороны, как жалкое тело избивают, как алые струйки крови, такие же, какие появлялись, когда он лёгким, невесомым взмахом, порхая, серебряными крыльями проходился по запястью, стекают по лбу, расцветают на бледной, полупрозрачной коже. Почти детски он удивлялся тому, что существуют такие храбрые, отчаянные люди, которым нечего терять. Люди, что играли не по правилам, того не скрывая, в отличие от него самого, которому ни за что не хватило бы смелости, каким бы беспардонным его ни считали. Он трус, жалкий трус. Ни на что не способен. И так было всегда.       Когда чёрный блестящий ящик, обитый мягкими подушками, где в изящных кремовых розах и молочных каллах утопало столь же прекрасное, застышее во времени тело. На белоснежной коже распустились багровые бутоны, что незнающий человек сравнил бы с алыми, волнистыми локонами. Но они были совершенно разными. Цветы были холодными, страшными, вгрызались в плоть своими корнями, безжалостно убивая надежду, провожая в мир иной, без проблеска света. Они прекрасно сочетались с заледеневшим изяществом белого кружевного одеяния, такого же, как храм бога Вечного Покоя. Тепло-красные волосы же, словно закатное солнце, надежду дарили и лелеяли нежным взглядом миндально-карих глаз и крепкими объятиями, защищающими от мира всего, безжалостного и со своей, изломанной, как души ей же растоптанные, справедливостью, со своими душащими и встаптывающими в грязь правилами и бесконечными, невыполнимыми условиями далёкого идеала.       Крохотный ребёнок, казавшийся ещё меньше из-за того, что стоял на холме, над серым кладбищем, стоял перед одиноко возвышавшимся над миром и жизнью, будто насмехаясь над их бессмысленностью и беспомощьностью перед смертью, монументом с до боли знакомым, выгравированном на нем именем и мял в руках маленький букет полевых цветов, как те, из которых они с матерью собирали в душистые венки, или какие он вплетал в густую, им же утянутую не до конца, специально оставляя место, красную косу, а под каменным надгробием алели недавно им же посаженный ликорисы — ее любимые цветы. И только спустя долгое время, уже будучи взрослым, Кейл понял и в тоже время абсолютно нет, почему его матушка их любила, когда узнал значение на языке цветов. Она определённо знала, но ничего не стала менять.       А знал ли он, когда счастливо махал рукой на прощанье удаляющейся карете, что это последний раз? Знал ли, что больше на него никто не посмотрит с родительской любовью, не окинет беспокойным взглядом, когда он вернётся после затянувшейся прогулки? Знал ли, что больше влажный тёплый поцелуй на лбу не будет будить его, а прядки, выпавшие из низкого пучка, игриво не пощекочут щеки? Нет, иначе ни за что не отпустил бы. Кричал, пока не сорвет голос до неслышного хрипа, устраивал истерику, повис бы на одежде. Ему было все равно, что его отругают. Нет, он не хотел бы встретиться с осуждающим, тяжёлым взглядом любимых глаз, в которых отражалась безграничная светлая душа, но если такова была цена, то он принимал её.       И теперь Кейл тоже не смог ничего сделать, когда на его глазах слабая улыбка Виолан потухла, спина стоящего впереди всех Деруса содрогнулась, а маленькая Лили бросила на него отчаянный, молящий о помощи последний взгляд в её слишком короткой жизни. Когда даже Басен, его младший брат, бросился помочь. А он не смог. Его словно сковали тяжёлые цепи, не дающие двинуться, не дающие спасти, не дающие отвернуться или закрыть глаза. Он просто смотрел, как его маленький рай, его семья угасает. Он не смог. Лучше бы он умер вместе с ними. Тогда бы не было боли, противно ноющей в сердце, будя давно забытую, ленивую совесть, опустевшую без морали и души. Тогда бы он больше не видел таких же пустых взглядов как у него. Он смог бы успокоиться, поняв, что сделал все, что мог, чтобы сохранить остатки себя.       Эгоист.       Да, он всегда им был. Всегда притворялся, закрывался ото всех, не был готов рисковать чем-то своим ради других. Кейл не умел отдавать. Он знал, что, возможно, обратно все вернётся в десятикратном размере, если отдать часть себя. Но могли же и вовсе не вернуть. Вырвать кусок сердца и сбежать. Страшно. А если так его всего расхватают? Не останется его самого? Хотя, теперь он начинал понимать. Понимать, что лучше уж раствориться и принести пользу для других, нежели, как ныне он, исчезнуть среди сотен фальшиво улыбающихся масок вместо лиц, не оставив после себя ничего. Его и так не осталось, но теперь никто уже не хотел принимать поломанные, пропитанные горечью осколки.       И ничего не изменилось до самой смерти. Кейл просто наблюдал, как и всегда. Наблюдал, как люди падают замертво, как запал и отвага, решимость и страсть покидают поле, оставляя место инстинктивному ужасу и беспроглядному отчаянию.       Крики и кровь. Мир черно-белый, и только красный яркими пятнами поверх кошмара разливается спелым гранатовым вином, самым отменным, но самым экзотичным, что немногим было по вкусу, а кто распробовал — полюбил за гранью понимания, как наркотик, как короткий миг забвенья и тихого безумства. Он видел в замедленной съёмке каждое мгновение, знал, что сейчас умрёт тот или иной человек, как отголосок нечеловеческой битвы унесёт очередную жизнь.       Правда, уходите, здесь вам не место. Дайте сразу захватить контроль, откиньте себя, чтобы выжить.       Кейл видел это лучше, чем кто-либо другой, отчетливее всех запечатлял в сознании все взгляды, все душераздирающие крики, выражения лиц за потрескавшимися масками приличия. Он видел все и отчего-то не мог забыть, мельчайшие детали въедались в потухающее сознание. Будто нечто свыше наказало его, замедлив время. Будто сами Боги смеялись над беспомощностью его знания без решимости, над его судьбой. Будто они, смеясь, подталкивали его к краю пропасти, гладя холодной рукой по голове, к краю безумства, откуда нет обратного пути. И он покорно сделал шаг, вложив в него последние остатки себя и тех, чьи светлые желания он принёс сквозь бесконечно длинные годы войны.       Пронес и не исполнил. Он обещал прожить свою жизнь за них всех. Счастливую, безмятежную, такую, какую хотел бы, без сожалений и без оглядок. Но почему он вспомнил об этом только сейчас? Говорят, что перед смертью вся жизнь пролетает перед глазами. Может, поэтому?       Может, поэтому Кейл вспомнил размытый образ душного майского дня, пышно цветущие молочно-розовыми лепестками яблони, запах слегка пожухлой от жары травы и пение неизвестных ему птиц вдалеке. Он сидел на мягком пестром ковре диких цветов, разглядывал облака и впервые за долгое время чувствовал себя… Умиротворенным? Будто вся суета и проблемы мира, все беспокойства улетучились на пару минут, забыли, что нужно отягощать человеческое сознание громоздкими булыжниками, тянуть вниз от рая, дав ему мгновение отдохнуть.       Это было пару месяцев от смерти матери, когда все вокруг казалось чужим. Когда мир потух, и он только тогда осознал, что совершенно одинок, а единственный дорогой ему человек мертв. Ему было страшно. Дни и ночи слились в бесконечную череду беспробудного кошмара, когда маленький ребёнок потерял ощущение реальности. Хотелось бежать подальше оттуда. Хотелось сорвать голос, взорвать себе барабанные перепонки собственным криком. Кейл помнил, как кусала голые лодышки крапива, как колючки впивались в босые ноги, ветки хлестали по лицу, а солоноватый привкус таял на языке. А потом он уже был среди фруктовых садов, красивых и спокойных, тихих. И нормальный, здоровый, впервые за долгое время, сон окутал его приятным чувством чего-то хорошего, но никак не вспоминался. Проснулся уже среди обеспокоенных, уставший лиц с большими иссиня-черными мешками под глазами в большой серой комнате, прямо-таки кричащей о своей немаленькой стоимости. Кейлу не нравился холодный золотой свет украшений, излишне занимающихся место в комнате, он предпочёл бы иметь маленькую и уютную, тихую каморку на чердаке поместья.       Они облегчённо плакали, о чем-то спрашивали, и он отвечал словно в трансе. Кто это был? Что они говорили? Кейл тогда никак не мог понять. Ему было хорошо, снилось что-то приятное и лёгкое, а потом он проснулся снова в жестокой реальности, в том самом поместье, пропитанном гнетущим, густым давлением, тяжестью приминающим к земле.       Не хотелось вылезать из-под единственной защиты — тёплого и мягкого пухового одеяла. Тут было хорошо, почти похоже на дом, снаружи — сыро и неприятно-холодно — вовсе не из-за отопления, Кейл бы даже сказал, что в его комнате слишком сильно топили, что заставляло задуматься о правильности такой температуры, помнится, когда-то он читал, что лучше поддерживать помещение в прохладе. Но из-за лихорадки тело пробивала дрожь, усиливающаяся от одного взгляда на унылое поместье.       Кейл, даже будучи маленьким ребёнком, знал, что если он не поест, то снова придёт странный мужчина в белом халате с фальшивой улыбкой и будет его осматривать, потом долго расспрашивать, что-то писать в своем блокноте и заставит выпить горькое лекарство. Он обречённо вылез из-под одеяла и под пристальным взглядом Рона начал ковырять принесенную еду, которая, возможно, была пиком совершенства, но по какой-то причине вкус не чувствовался с самого начала ада, когда все его чувства притупилась.       С тех пор он смирился и жил, наблюдая. Всё чаще сбегал из дома, что таковым не мог назвать, и часами сидел под сенью яблоневых крон. Вскоре Кейл облюбовал ещё пару отдаленных мест, изучил все окрестности Вестерна от и до и знал каждый уголок города, включая западную часть — трущобы — как свои пять пальцев. Он сжился с простыми людьми на территории — не сказать, чтобы принимал за друзей или полностью доверял, но считал их семьёй даже больше, чем собственного отца, потому что на них не было масок, потому что они были живыми. Благодаря связям Кейл узнавал о всех слухах и проблемах из первых уст, потому ничуть не удивился нагрянувшим известиям, когда прямо перед празднованием его первого юбилея с отметкой в десять лет, которому предшествовала длинная череда утомляющих приготовлений, Дерус позвал его в кабинет, где на мягком кожаном диванчике расположилась элегантная женщина, от которой веяло манерами и аристократичной гордостью за милю — знала бы она, что её приёмный сын, по слухам невероятно привередливый и ценящий только самое лучшее, шастал по грязным райончикам и помогал доносить сумки нищим старушкам, у которых не было денег даже на одного слугу — со своим  маленьким сыном Басеном, что был моложе самого Кейла на три года.       Без пяти минут графиня напряжённо поджимала губы. Кейл знал о прогулках родителей из уст официантов и торговцев, да и сам пару раз мимолетом замечал их в окнах качественных, но не слишком шумных кофейнь. Он знал и ждал, когда же услышит обо всем не через посредника, а из уст отца. Время шло — месяц, два, три. И вот Кейл сидел в самом центре любопытных взглядов. Он готовился к этому ещё давно, продумывал разговор до мельчайших деталей, но никак не ожидал, что это случится в день его юбилея, из-за которого он и так пребывал не в наилучшем расположении духа. В сердце что-то защемило. Сегодня отец должен был обращать внимание только на него, смотреть только на него!.. Или хотя бы просто его заметить…       Маленький эгоист внутри заскулил, что с его мнением не считались, что его лишь ставят перед фактом, но Хенитьюз унял ноющее подсознание, закопав обиду поглубже, и улыбнулся самым естественным образом. «Кейл.» —Кейл. —Да, отец? — Дерус тяжело вздохнул и поднял глаза на своего первенца. «Я должен был представить Вас раньше. Ты можешь подумать, что я только ставлю тебя перед фактом…» —…Но так или иначе, прошу принять их в нашу скромную семью, — граф в точности повторял мысли Кейла, сам того не подозревая. — Я хотел объявить о помолвке на церемонии, но было бы весьма бестактным не предупредить тебя заранее. —Здравствуй, Кейл, — холодно-вежливо сказала мачеха, явно стараясь держать дистанцию и сначала понять, как поступиться к весьма замкнутому ребёнку, как рассказывал Дерус. — Я виконтесса Виолан, с позволения твоего отца, могу назваться будущей графиней. Отныне можешь звать меня матушкой, если удобно, — весьма опрометчиво и поразило прямо в сердце, отчего обостренные чувства на секунду взяли контроль над разумом. —Что же, приятно познакомиться, Ваша Милость, — что-то в Кейле, как бы он ни старался принять их в свое сердце и убедить себя в невиновности, заставило его отвергнуть мачеху.       Отчего-то нутро кричало во весь голос, что стоит ему едва назвать графиню таковой, а ещё хуже — матушкой, это будет самым ужасным поступком за всю его недолгую, но горькую и полную многогранных моментов и воспоминаний жизнь.       Это будет подлой изменой. Он затмит светлую память о единственном дорогом человеке незнакомцем, как это сделал Дерус. Кейлу была противна одна даже мысль уподобляться нерадивому отцу, что был, возможно, весьма неплохим лордом земель, но совершенно отвратительным и неумелым родителем. «Предатель!» — вертелось на кончике языка.       Это не осталось незамеченным четой, и его одарил укоризненный взгляд Деруса, а Виолан слегка повела плечами и нахмурилась. В кабинете повисла напряжённая тишина. —…Б-басен.       Все повернулись в сторону тихого, едва слышного голоса, отчего уши мальчика покраснели, и он склонил голову в смущённом жесте, прикрывая пылающее лицо детскими ручонками. —Меня зовут Басен, — наконец выдавил новоиспеченный Хенитьюз.       Кейл осмотрел своего сводного брата. Обычный мальчик семи лет, не слишком сильный, но, вроде бы, обязательным основам его, как аристократа, учили. Но тут уж от острого взгляда не укрылась худоба и слабость — ребёнок предпочитает физической активности умственную, что означало большую вероятность обширных знаний и развитое мышление, хотя ментальное взросление, судя по поведению, не сильно выше среднего уровня его возраста. Волосы короткие, аккуратно приглаженные и ухоженные, темно-русые, слегка отдают пепельным оттенком в полумраке кабинета; глаза опущенны, прикрыты рядом не слишком густых чернильных ресниц, но из-под них осторожно выглядывают блестящие от любопытства зрачки, обрамленные светло-карими радужками; на щеках, покрытых лёгкими веснушками, пылает заметный румянец. —Что ж, — Кейл встал, опираясь на подлокотник кресла, что уже слегка нагрелось от человеческого тепла, и оглядел всех присутствующих по-лисьи сощуренными глазами с пляшущими в них озорными огоньками, словно вся эта неловкая ситуация чем-то позабавила его. — Приятно познакомиться, Басен, — Хенитьюз озорно ухмыльнулся и стремительно покинул помещение, напоследок громко хлопнув дубовой, выкрашенной в белый дверью.