Koi No Yokan

Joy Division — Atmosphere

      Музыку сегодня выбирал Ник. Беверли такое недолюбливала — говорила, что группа чересчур гротескная и однообразная, — и Ник, видимо, решил, что нашёл себе союзника в госте.       Он поставил винил «Fields of the Nephilim». Интересный выбор — особенно для человека, который прогрыз ему дырку в башке, утверждая, что «Black Wednesday» это сатанинское название.       — Я думал, они тебе нравятся. Вы же играли вместе.       — Один раз, — бросил Роберт в ответ. — Но да, они ничего. Если настроение подходящее.       Ник с Беверли лежали на диване, обнявшись. Сам устроился в кресле — сквозь бокал с джином на донышке разглядывал логотип «Bauhaus» — футболка досталась на каком-то концерте от знакомого не то за бесплатно, не то за красивые глаза. Вообще если много где бывал — и если глаза ничего, — насчёт повседневной одежды можно хоть всю жизнь не заморачиваться.       Он усмехнулся — а с «Fields of the Nephilim» тогда не очень прикольно получилось. Они выступали вместе на британском фестивале, и у них заболел бас-гитарист, ну и слово за слово — вот те плащ, вот те шляпа. Короче, он зачем-то солгал им, что ирландец — настоящий, в смысле, даже акцент изобразил, — и отыграл с ними три песни. Только потом пришлось отыгрывать ещё и театральную часть.       О, шут мой!       — Меня звали к ним, — добавил Роберт. — Когда они только собрались снова. В девяносто… Я не помню. Вроде в девяносто седьмом.       — Да ну, — хмыкнул Ник.       — Не веришь?       — Ты, конечно, прости. Но ты много помнишь из девяносто седьмого?       Он фыркнул.       — Ну это-то помню.       — А я верю, — Беверли повернулась к Нику. — Почему нет?       Конечно, верила. Они ведь наверняка обсуждали, что Ник будет делать, если уйдёт из группы её братца-торчка. Может, его тоже куда-нибудь звали — об этом они не стали говорить, когда всё забылось-замялось.       — Да я тоже верю, — ответил Ник. — Только не понимаю, почему они пригласили тебя. У тебя же есть собственное представление о музыке. Это как ни один уважающий себя писатель не станет дописывать за другого книгу.       — Понимаешь меня, как никто другой, — заметил Роберт.       «Black Wednesday» разваливалась на части — а что в его жизни тогда не разваливалось? — но это была его группа. Часть его самого, которую он не предал.       Беверли погладила Ника по руке — в её пальцах мигнул пустой бокал.       — Сделаешь? Пожалуйста. Мне так лень. Я не встану.       — Чего ни сделаешь ради тебя?       — И ради меня. — Роберт допил одним глотком и протянул ему свой стакан.       Ник покачал головой — а забрал всё-таки оба.       — Я хочу кое-что попробовать. Подождите минут десять.       — М-м, — проводила его Беверли. — Пьяные кулинарные эксперименты. Хорошо, что мы после прошлого раза ещё не перекрасили стенку.       — Ну и кто в этом виноват?       Она хохотнула — позвала его к себе, чтобы поцеловал, и шепнула что-то на ухо.       Все влюблённые выглядят так, будто делят секрет.       Роберт отвернулся. Из окон у Ника и Беверли виднелось ночное небо с пылью портлендской гари на облаках — оттуда, где он сидел. Стены в гостиной оттенка воспалённого нутра — китайские вазы, парочка картин тушью, что Беверли купила в Пекине, — в таких квартирах нужно пользоваться мундштуком, курить опиум и медленно сходить с ума какому-нибудь писателю.       Курить он бросил — на какое-то время — и медленно сходить с ума тоже не собирался, но всё же лучше, чем возвращаться к себе в пустую квартиру.       Он поднялся. Ворс ковра под ногами мягкий, словно водоросли, и нетрезвую голову унесло течением. «Fields of the Nephilim» запнулись, будто их настигла кара с небес его рукой, и пластинку он сменил на дебют «Clan of Xymox».       — А говорят, подружкой рок-звезды быть плохо, — пробормотала Беверли. — По-моему, я отлично устроилась.       — У меня есть теория, что в следующем туре он станет ужасным, — ответил Роберт. — Так что наслаждаемся, пока можем.       — Ну спасибо. Обнадёжил так обнадёжил.       Он обернулся, и Беверли кивком позвала к себе — подтянула ноги к груди, освобождая ему на диване место. Сел к ней — к её хитроватой улыбке и мерцанию в глазах.       — Ну что? — не выдержал он.       — Мы женимся, — выдохнула Бев. — Пока не выбрали дату, но… — она развела руками, как конферансье. — В общем, вот. Мы женимся.       Музыка и вспышки света — словно начало сценического номера — и аплодисменты, и цветы, и он в углу с конфетти.       — Поздравляю! Наконец-то.       — Наконец-то, — передразнила Беверли.       — Хотя да, чему я радуюсь? По кодексу братьев и сестёр я должен быть первым.       — Роберт, — она усмехнулась.       И сам улыбнулся ей — коснувшись плеча, будто легонько обнял.       — Я очень рад за вас. Правда.       — Спасибо. — Бев наклонила голову — пригрела щекой его ладонь на плече. — Кстати, ты первый, кто узнал.       — Оу.       Как вспышка в конце номера — думал ведь, что ни их свадьбы, ни её шутливых усмешек никогда не увидит.       Он кашлянул.       — Я могу рассказать Биллу?       — Да можешь, конечно. Ты же не можешь ему не рассказывать. — И коснулась его лба. — Иначе у тебя мозги расплавятся.       — Справедливо.       — Но я же понимаю, — Беверли откинула голову назад и фыркнула. — Мы ещё не назначили дату, и мне не хочется зимой, но я не могу больше ждать. Я отлично жила без свадьбы столько лет, а теперь у меня будто зуд под кожей. Ненавижу к чему-то готовиться.       Словно отражение себя в другом человеке. Хорошо хотя бы, у них семейной конкуренции нет — он бы всё равно в ней не выиграл.       — Мы не хотим чего-то грандиозного, — добавила она. — Думаю, мама предложит провести церемонию у неё. Да и, по-моему, это было бы неплохо, ты как считаешь? Но я не хочу ни обычного платья, ни свадебного марша, ни, упаси бог, арки.       — Я представляю.       Пальцем потёр цветочный ворс на пледе. Алкоголь из головы понемногу выветривался — как послевкусие свидания, где ты слишком старался и до смерти устал.       Хотел же, чтобы тебя обратно приняли. Чем ты теперь недоволен?       Хотел — только дорога слишком длинная и по пути сбил себе ноги.       — Вы же с Биллом придёте? — спросила Бев.       — Конечно. Кстати, ради этого он пойдёт на большие жертвы. Мне придётся уговорить его влезть в подобие костюма.       — Ну насчёт костюма мы ещё посмотрим.       Он усмехнулся. Всегда малость считал лицемерами субкультурщиков, которые, начиная со свадьбы, сбрасывают всё неформальное, как шелуху.       Случается с лучшими из нас.       — Мы будем странно смотреться, да? — пробормотал он.       — М? А, вы…       — Ну да, мы с Биллом в маминой усадьбе и всё прочее.       Беверли пожала плечами — словно потеряли по пути молчаливый уговор не беречь друг друга.       В девяносто седьмом у неё с этим проблем не было. Сказала бы, и как Билл будет дрожать октябрьским листком рядом с его матерью. И как он сам выбрал себе дорожку по городским обочинам-нычкам-клубам.       И чем его любовь заканчивается для возлюбленных.       — Я уже говорила… — Она прикусила губу на миг. — Слушай, хватит, ладно? Если ты счастлив, я тоже рада за тебя. Надеюсь, вы как-нибудь переживёте этот день.       — А куда мы денемся?       — В конце концов, вы вместе уже больше года. По-моему, вы подходите друг другу.       — Ты права. Видимо, это было судьба.       Он усмехнулся.       Встал — под её взглядом — под экзистенциальную тоску Ронни Мурингса, словно льда за шиворот сыпнули.       — Знаешь, что ещё хуже? — он указал пальцем на Бев. — Ты выходишь замуж за парня, который набил твоё имя у себя на запястье.       — О, пошли аргументы, — она состроила гримасу. — Тебя спасает только это.       — А я предупреждал.       — Это его предупреждали. Ему не зря говорили не связываться ни с тобой, ни со всей нашей семейкой.       Он ткнул жестом себе за плечо.       — Ты не сильно расстроишься, если я пойду?       Только не в девяносто седьмой — когда она днями думала, как найдёт его с посеревшим лицом и блевотиной у рта после передоза.       Помогала убрать в квартире перед рехабом, чтобы он потом не вернулся в хламной наркотский притон, пока сам прижимал вату со спиртом к свежим уколам, словно это способно защитить его от заразы в крови, если она есть.       Может, после такого обратно другом не становятся.       Может, после этого он и сам не мог позволить себе быть её другом.       Беверли пошла за ним — хмурилась, сложив руки на груди. За каждым её шагом тащились штанины, и костяшки она по привычке прятала в длинные рукава. Маму это бесило с их детства — она считала, что так выглядит одежда, которая досталась тебе от старшей кузины на вырост.       — Ты чего? — спросила Бев. — Ты же вроде говорил, что хочешь остаться.       — Ничего. Правда. — Он наклонился зашнуровать ботинки и прогнусавил: — Я просто хочу домой.       Не мог же сказать ей, что его до сих пор донимает детская болячка, из-за которой малышня не способна высидеть уроки. Нужно было вернуться на те стимуляторы, которые ему не помогали — от леденцов тот же толк, что и от прописанной дозировки. Если бы помогали, он бы никогда с них не слез.       Если бы только у героина не было побочек и привыкания, он бы никогда — никогда — не бросил.       Да никто бы не бросил. Весь мир сторчался бы за одно поколение. Только люди, которым знакома зависимость, видели крайнюю степень человеческой души — самую извращённую форму любви и самую отвратительную форму ненависти.       Ник вышел из кухни с парой бокалов в руках.       — Можете забрать закуски. Я там… — перевёл взгляд на него. — Ну и зачем я всё это делал?       — Я немного устал на студии. Хочу сегодня лечь спать в своей кровати.       — Это из-за меня? — спросила Беверли. — Я что-то не так сказала?       Помотал головой.       — Всё хорошо. Честно. Простите, ребят.       Взял у Ника бокал. Глотнул — только опалив горло — и поставил на комод.       — Поздравляю вас, — улыбнулся он. — Нет, ну правда, сколько можно жить с моей сестрой в грехе?       И махнул им рукой на прощание. Пока холодный ноябрьский Портленд не встретил его с распахнутыми объятиями.       Как самый верный друг.

***

      Дома тоже гудела музыка. Альбом «AFI», который они купили с Биллом, когда ездили на фестиваль в Калифорнию.       А в Калифорнии, кстати, готов больше, чем здесь, хотя казалось бы — погода благоволит на Северо-Востоке и совсем не располагает там. После ядерного взрыва выживут не только тараканы, но и готы из Калифорнии.       Он снял винклпикеры — на миг прикрыл глаза, когда коснулся ступнями пола, — и следом сбросил плащ, отряхнув от капель.       Билл выглянул в коридор. Прежде чем наградить его вопросами, одарил поцелуем — обхватил ладонями шею и привлёк к себе.       И губы вспыхнули огнём на замёрзшей коже.       — А что с тусовкой? — спросил Роберт.       — Да пошли они, — бросил Билл. — Я звонил Беверли час назад. Ты что, п-пешком шёл?       — М-г.       Завернул в круглосуточную кафешку поесть — в таких оббивал хром со стульев носком ботинка, ожидая встречи с приятелями-торчками. Только если бы готовил дома для себя сам, ещё сильнее раздразнил бы нервы.       Обоих потянуло обратно под свою башню с часами.       — Ничего, если я переставлю? — Роберт указал на спальню. — Я про твоих новых любимцев.       С Билловым кивком прошёлся по коллекции. Пластинки заняли пару ящиков и понемногу стали захватывать пол — бороться с ними невозможно, как с пустыней, что пробирается по некогда пышному речному оазису.       Теперь мерцали под светом настольной лампы, как под Луной тускло блестят жала пустынных насекомых — в каждом ядовитом укусе пекут мысли из прошлого. Говорят, запах лучше всего хранит воспоминания, только это ложь. Музыка — это губка воспоминаний. Некоторые песни точно так же приходится выбрасывать.       Эту он не слушал пять лет.       Альбом припрятал — чтобы Билл не узнал по обложке.       — «Joy Division»? — догадался он ещё до того, как Стивен Моррис вступил с барабанами.       — Откуда ты…       — Я слушал их ещё до в-встречи с тобой. Думал, ты их не сильно любишь.       Да нет, когда-то были его любимой группой — постоянно включали «Joy Division» вместе с Энди.       Может, хватило чистой воды, чтобы из губки воспоминаний отжать всё дурное и оставить только хорошее. А это вообще получается у кого-нибудь?       Хватило духу, чтобы встретиться с песней и вернуть её себе.       — Слишком банально? — спросил Роберт.       — Может, немного.       — Ещё бы, гот, который грустит под «Joy Division». Если я включу «Disintegration», пристрели меня.       Стартовый наркотик для нынешних готов.       Билл стрелять не собирался. Взял его за руки — обложку отбросил к проигрывателю — и сплёл с ним пальцы.       — Walk in silence, — запел Билл тихонько.       Голову положил ему на грудь, ладонью пробравшись за спину — в неспешном, словно он проявился из самой этой песни, танце. И Роберт закрыл глаза — будто тоже падал в тишину и в музыку, и в Биллов голос. Самый родной на свете.       — Don't turn away, in silence       Your confusion       My illusion       Worn like a mask of self-hate       — Люблю, как ты поёшь, — шепнул Роберт и прижался щекой к его макушке.       Билл пел тихо — не хватило силы голоса Иэна Кёртиса, — но внутренней силой способен обогреть и его. Вытащить домой с холодных портлендских улиц.       People like you find it easy       Naked to see       Walking on air       Hunting by the rivers, through the streets, every corner       Abandoned too soon       — Don’t walk away in silence, — пропел Билл. — Don’t walk away.       Если бы песня длилась час, могли бы и столько танцевать. Хоть до самого утра, и ночь придержала бы рассвет за капюшон, чтобы подарить им немного лишнего времени.       На последних звуках ударных повёл Билла за собой — сам лёг на кровать, и Билл устроился сверху. Словно якорь, что не даёт уплыть слишком далеко — гуляя по воздуху и охотясь у речек.       — Беверли и Ник женятся, — сказал он.       — Наконец-то.       Роберт прыснул.       — Ну почему сразу наконец-то, а? Только им этого не говори.       И Билл наклонился к нему — подбородок пристроил около его сердца на сложенных ладонях.       — Как думаешь, почему они раньше этого не сделали?       — Не знаю. В браке будет легче с юридическими вопросами. Может быть, они хотят завести ребёнка. Наверное, такая логика.       — Ты из-за этого расстроился?       — Да нет, конечно.       Положил руку Биллу на спину, гладя его легко — то расправлял, то собирал вновь складки полосатого свитера. Отогревал искусанные ноябрьским Портлендом пальцы.       — И я же не расстроился, — добавил он. — Немного поразмышлял о том, как изменится их жизнь. Тем более мы с Ником работаем, — он вздохнул. — Я рад за них. Просто…       — Нужно привыкнуть, — договорил Билл.       Наверное.       Блестящие музыканты часто хреновые родители и ещё более хреновые супруги. Только Ник вряд ли будет плохим отцом и мужем — он предан «Black Wednesday», но верностью с семьёй всегда легко делился.       — Нужно привыкнуть, — повторил Роберт.       — А ты когда-нибудь хотел, чтобы у тебя были дети?       Сам приподнял голову — прочесть на его лице, шутка это или нет. Словно Билл готов искать причину этих огорчений, где бы она ни оказалась.       — Я не помню, — прищурился он, — может, я когда-то говорил тебе, что я гей? Или как-нибудь между делом всплывало в разговоре?       Билл поглядел вверх, будто припоминая.       — Да вроде бы было что-то такое.       — И ты до сих пор со мной, — он улыбнулся. — Повезло же мне.       — А если серьёзно?       Бормотал себе под нос — Билл постукивал по цепочке, что пригрелась серебристым змеёнышем у него на ключице.       Сам потёр лоб — кожа горячая, как бывает после заиндевелой улицы, — и смазал маслянистую плёнку.       — Нет, — ответил он. — Если честно, никогда не хотел. Мне кажется, моя жизнь и так неплохая. Я не хотел бы менять её таким образом.       Билл наклонился, щекотнув ему подбородок носом.       Но сам примолк — вопрос, который не подразумевает «А ты, Билл?». Не потому что он юный — об этом размышляешь и раньше. По другой причине — из-за неё Билл маялся каждый год в середине октября, точно свечка на сквозняке.       Поэтому вопрос выбрал другой:       — Так а с тусовкой что?       — Ох, — Билл цокнул языком. — Нафиг.       Опустил колени на кровать и овил ему бёдра — забарабанил по логотипу, вторя мелодии.       Ухватывали возможность коснуться друг друга, словно чтобы не потерять в толпе или чтобы заклинания не развеялись. Когда обретаешь что-то, всегда ведь побаиваешься играть с судьбой, верно?       — Они начали расспрашивать меня про наши отношения, — объяснил Билл. — Эти придурки видели нас в «Ауре».       — Страшно мне завидуют?       — До смерти. Да блин, все вопросы были в основном про секс. Мне н-надоело, и они решили, что я стесняюсь, — Билл скривил губу. — Мне же не интересно, как они трахаются. С хера ли их это так заботит?       Тот самый Билли, который готов откусывать за него головы. Даже в глазах — воинственный огонёк.       — Короче, я сказал им, что во время секса мы в-выпускаем жгутики из интимных мест, — он поднял указательный палец. — И потом эти жгутики сплетаются.       — Фу, какая мерзость, — Роберт поморщился. — Я бы никогда.       Сам тоже поднял палец, и Билл кольнул его своим.       Вместе рассмеялись — тыча друг в друга где придётся, пока Билл не заставил его прятать рёбра от щекотки.       — Короче, я уехал с Майком, — сказал Билл. — Он не задаёт мне тупых вопросов.       Взял его за руки.       — Имеешь право не отвечать.       Не пускать никого в их квартиру и в их постель, где влюблённые делят свои секреты.       — Интересно, как твои приятели представляют себе жизнь с музыкантом, — пробормотал Роберт. — Думаешь, им приходит на ум это? — Он указал на них обоих. — Вся эта болтовня. Прочее.       — Да мне п-плевать на них. Мне не всё равно, что ты расстроен.       И Билл обнял прикосновениями его ладони.       Роберт выдохнул — опустил голову обратно на кровать, куда к запаху свежевыстиранного белья вскоре подмешается их тепло.       Его согревало Биллово, как любимый плащ в промозглый день, когда силуэты ходят по улицам, как замёрзшие тени.       — Да я не… — Он потёр бровь. — Хорошо. Есть одна вещь, но это трёп ни о чём.       — Я слушаю.       — Угадай, что сказали маме её подруги, когда я стал одеваться в свои чёрные шмотки?       Билл повёл плечами.       — Мама подумала, что у меня депрессия, — ответил Роберт. — Подруги сказали, что это подростковое и скоро пройдёт. Знаешь, что мне ответили, когда я сказал, что хочу создать свою группу?       — Пройдёт? — догадался Билл.       — И так далее, и так далее, — он мотнул рукой. — Суть ты уловил. Всё, что мне когда-либо нравилось, я должен был перерасти.       Даже отношения. Долго и счастливо рядом с ним не обещало ужиться. Не совпадали графиками — он не любил вставать рано по утрам и слишком поздно возвращался домой.       — Ну так они были неправы, — Билл поднял кулак и потряс, словно тренер перед спортсменом, в которого никто не верил. — Ты показал им.       — Да, но знаешь в чём настоящая проблема?       С шутками Билл повременил — вновь опустил руку.       На запястьях по паре браслетов и около костяшек присела чернильная муха — края свежей татуировки ещё малость шелушились. Приехал сюда с одной сумкой, а оброс вещами-украшениями-воспоминаниями — новой музыкой.       Вроде бы без ядовитых укусов.       Он ведь уже не совсем такой, каким улизнул из Дерри.       — Рано или поздно ты приходишь к другой мысли, — произнёс Роберт. — Если все считают, что ты должен что-то перерасти, значит, для остальных это естественно. И тогда ты неизбежно останешься один.       Билл склонил голову — пара прядей упали на нос — и сгрёб футболку у него на груди, словно хотел встряхнуть.       — Это ещё откуда? Я даже не знал, что ты о таком д-думаешь. Вокруг тебя же всегда хватает людей. Ты и сам знаешь, какой ты.       Конечно. Рядом с теми, кто может что-то дать, всегда полно приятелей. Как только вернулся к работе на студии, вон их сколько слетелось.       — Да я не совсем об этом, — ответил Роберт. — Имею в виду, что я не такой, как был в восемнадцать. И точно не такой, как был в двадцать пять. И мне кажется, что, когда я сдохну через двадцать лет от какого-нибудь инфаркта, я всё равно не буду знать, написал ли я всё, что хотел, и доволен ли я. Понимаешь?       Билл поёрзал, разминая ноги — словно вдруг заметил, как сделалось поздно и как он устал за день, и какие тяжёлые под весом теней веки.       Но кивнул.       — Да, наверное.       — Я хочу писать музыку, которая будет вечной, — вздохнул Роберт. — Мои песни привязаны к субкультуре, но это ничего не значит. Это не значит, что их должны перерасти. Я хочу писать о том, что важно всегда.       — У тебя получается, — ответил Билл. — Это т-только слова, но…       Раз слов не хватило, пустил в ход поцелуи.       Да и заверения не нужны. Чтобы никто не сказал, что в мире есть проблемы поважнее его музыки и чёрного лака на ногтях.       — Так лучше? — оторвался от поцелуя Билл.       Навис над ним — достаточно далеко, чтобы очертания лиц не расплылись — достаточно близко, чтобы чувствовать его всей кожей.       — Вообще-то да, — усмехнулся он. — У тебя бывает такое, что мысли в голове начинают раскручиваться и ты не можешь остановить это? Даже если нет настоящих причин.       — Конечно.       — У меня, по-моему, вообще никогда не бывает свободного места в голове. Хотя я недавно понял, что мне легче, если я могу уйти из какой-нибудь ситуации и оказаться в постоянной точке, где мне хорошо. Вот я и пошёл домой.       — А тут я, — Билл сверкнул улыбкой.       — Это неожиданный бонус, Дракулка.       Билл коснулся губами его шеи, и он подставился под поцелуи.       Довериться кому-то — это как договариваться со школьным приятелем, что вы никада не променяете скейт на серый минивэн и никада не станете водиться с девчонками.       О, шут! — он снова повёлся.       Но если нет, какой в этом смысл? Если музыкант не любит — или не ненавидит — что-то слишком сильно, он может хоть сразу в гроб запечататься. Писать рекламную музыку, от которой тошнит посетителей в Мэн-молле.       На такую жизнь он свою иглу не променял бы. У героинщиков вон тоже постоянные точки — даже падение и то постоянное.       Но променял бы вновь на свою.       Билл двинулся выше — своими губами к его. Обнял, словно обнял бы свою собственную погибель. Любовь может разрушить и может собрать заново — если бы не рисковал, он давно был бы мёртв.       А Билл целовался так, словно предпочёл бы умереть рядом с ним. Разве можно любить его меньше?       Разве можно вообще ничего и никого не любить?       — Смешно, — пробормотал Роберт. — Ты младше меня. А я переживаю, что ты вырастешь из наших отношений. Переживал то есть.       Сказал это вслух?       Билл приподнялся. Поджал губы, словно кто-то на тусовке включил самую заезженную песню у самой популярной в мире группы.       — Фу, какая мерзость, — ответил он. — Я бы никогда.