Koi No Yokan

Nine Inch Nails — We’re in This Together

      Билл настукивал мелодию по колену.       Заразился все-таки от Роберта его привычкой. Ну а что сделаешь? Постель, слюна, зараза, привычки — у них все общее, вот и импульсивность тоже.       Это ведь неплохо, когда нет времени взвесить все хорошенько — принимаешь решения, как искры летят из-под кедов. Пробуешь, раскусываешь, раскатываешь по языку — твое-не-твое.       С годовщиной такой трюк не прокатит, конечно. Тут времени поразмыслить слишком много было — извелся уже, хоть подбрасывай монетку и советуйся с волшебным шаром. Стоит ли совать руку в улей и надеяться, что пчелы в хорошем настроении? Вопрос ведь не в том, ужалят они тебя или нет — они ужалят, — а в том, останешься ли ты жив после этого.       Да и Роберт помог не лучше пластикового шара с окошком и десятком ответов — делай, как тебе будет лучше.       Пока не ясно, попробуйте позже.       Со своей же матерью Роберт помирился. При встрече не успел и слова сказать, как она обняла его — обрадовалась, что он хорошо выглядит, улыбается и в голосе звучит огонек. Ну или о чем там тревожатся матери, когда долго не видят своих детей — даже взрослых. Биллу откуда знать?       Но Роберт прав. Решать не ему.       Билл откинул голову, выдохнув. Ладно, ладно. Он подтянул колено к груди, чтобы опереться подбородком, и набрал по памяти номер.       Телефон отозвался тихим треском в ухо. Словно дом, куда он звонил, не в одном с ним штате, не в одной стране — не в одном времени?       Хрен с ним. Чем бы ни кончился разговор, он сделал шаг навстречу, а это поведение ответс       — Алло.       Билл сел ровнее.       — Алло? — повторила Шерон.       — Мам… — он запнулся. — Мам, п-привет. Это я.       — Билл?       У тебя есть другие мам, это я?       Шутка неуместная — зла-а-ая — вот тебе и благие намерения. Роберту его кусачесть нравилась, но он просто не знал, как больно мой-вампиреныш может куснуть.       И не узнает. Билл тоже об этом забыл — может, разучился, может, сточил зубы. Давненько не грыз сам себя до обглоданных костей.       — Да. Привет. Как ты?       — Нормально. Ты как?       — Я х-хорошо.       Ну пока-пока. Рад был тебя услышать. Созвонимся позже.       Билл прочистил горло.       — Ты, наверное…       — Мы с твоим отцом разъехались, — заговорила Шерон одновременно с ним, и Билл замолчал. — Если тебе интересно.       — Я…       Не удивлен? Рад за тебя? Мне плевать?       — Мне жаль, — ответил Билл.       — Да-да. Хотела бы сказать, что мы остались хорошими друзьями…       Но вы и не были друзьями.       Билл вновь глотнул колкость. А многое до сих пор кололось, как крошки в кровати, что не дают уснуть и впиваются в бок, — их с отцом внезапный интерес к его жизни, например. Мамины обыски, отцовские угрозы — твои дружки знают, что ты несовершеннолетний? от меня ни цента не получишь, ты не будешь тратить мои деньги на наркоту, глаза покажи.       И как им обоим стало все равно, когда он съехал.       Но ссориться Билл не собирался — звонил не для этого.       — Ты сильно расстроилась?       — Если бы в моей жизни хоть что-то изменилось.       — Давай я п-приеду как-нибудь? — предложил он, пускай немного слукавил — и так собирался приехать, но не совсем ради этого. — Проведем день вместе.       — Конечно. Приезжай.       Если бы в ее голосе хоть немного радости послышалось.       — У меня еще есть комната?       — М-м, да, только…       Она помолчала. Билл слушал помехи, глядя в хмурое окно поверх единственного в их с Робертом доме растения — безымянной пальмы с крупными листьями-лапами.       Отвык уже от «своей» комнаты. Попробуй сказать тринадцатилетке, что он вырастет и у него не будет своей комнаты. Не то с возрастом оставьте-меня-все-в-покое проходит, когда больше не нужно прятать сигареты, порнушку и деньги в тайниках за книгами. Не то с правильным человеком приятно даже во сне дышать друг другу в лицо и обниматься, если в Портленд заглядывает летняя жара.       Интересно, у родителей поначалу так же было?       Вряд ли. Билл большой любви между ними не помнил. Зато скандалы и месяцы натянутого молчания запомнились — какое-то время думал, что у всех родители ссорятся и иначе не может быть.       — Мы еще на решили, что будет с домом, — ответила мама. — Но пока комната есть.       — Хорошо. Тогда я…       — Приезжай, — добавила она чуть теплее.       — Спасибо.       — Только предупреди. Я могу уехать на выходные.       — Ты с кем-то встречаешься? — Билл ухмыльнулся. — Дава-ай. Колись.       Она цокнула языком.       — Если бы. Просто предупреди, чтобы ты не ждал под дверью.       Ладно. Словно собрался в гости.       Да и комната прощалась с ним уже чужой — он перед отъездом выбросил-отдал несколько коробок барахла и оставил пустые полки. Ну хотя бы не жалел, что где-то там в Дерри по нему скучает плюшевый тигр и что его ждут любимые старенькие кеды и аквариум с золотой рыбкой. Простились на равных.       — А ты? — спросила мама. — Встречаешься с кем-то?       — Да, — ответил без запинки. — Я живу кое с кем.       — Тогда сам колись, — в голосе заслышалось любопытство. — Как ее зовут?       — Ма-ам.       — Что? Мне нельзя спросить?       — Да нет, — ответил Билл. — Просто я живу с парнем. Только не говори, что ты удивлена и это т-так неожиданно.       Она вновь помолчала. В динамике что-то щелкнуло, хотя связь не оборвалась. Билл глянул на экран — телефон продолжал отсчитывать время.       — Ты же не рассказывал мне о своей жизни, — ответила наконец Шерон. — Я не знала.       — А то, что у меня в комнате висели постеры Брэндона Ли и Белого Герцога?       — Я не знала, что это индикатор, — усмехнулась она.       О, еще какой. Он впервые задумался о сексе-любви-ориентации-мужчинах, когда увидел Дэвида Боуи в образе Герцога по телику. Потом были другие рокеры — много кожаных курток, надетых на обнаженное тело, облегающих кожаных брюк, косметики и выразительных скул, а прически такие, что его бы избили в школе лишь за это.       Ему и «Black Wednesday» школьный приятель давал послушать. Только гитариста их не показывал — тогда бы никаких вопросов-сомнений.       Билл дотянулся до тумбочки и, подцепив стакан, выпил глоток воды. Пересохшее горло приняло дары с благодарностью — голос немного посвежел.       — Ну я мог бы радужный флаг повесить. Но т-ты знаешь, где бы он оказался в тот же день.       — Билл…       — Если тебе еще интересно, его зовут Роберт, — перебил Билл, чтобы ей не пришлось договаривать. — Он играет в группе. Пишет музыку.       — Музыкант? — хмыкнула она.       — Ага, — только и ответил Билл.       — Ты доволен?       Он сдержал смешок. Ответ ей не понравился — тут и стеклянному шару задавать вопросы без надобности, — но она больше ничего не сможет с этим сделать.       Смотри, мам. У тебя есть взрослый сын, который любит другого парня — музыканта, хм, — смирись, или мы закончим этот разговор, да и все следующие, прямо сейчас.       Принципами тоже заразился от Роберта. Либо тебя принимают целиком — как ты есть, либо они тебя недостойны. В жизни все не так просто, само собой, но ему повезло — в его жизни за последний год все стало намного проще.       — Да, все хорошо.       — Тебе… Тебе хватает денег? Чем ты занимаешься?       Живу на обочине. Собираю объедки по мусорным бакам за ресторанчиками и супермаркетами. Все, как вы и обещали.       Он зажмурился и стиснул кулак. Ты сам ей позвонил ты сам ей позвонил ты сам ей позвонил ты сам       — Я учу историю искусств, — ответил Билл. — Знаю, звучит бесполезно, — и по-гейски, хе-хе, — но мне н-нравится. И… Всего хватает.       — Хорошо. Я рада.       — Слушай, мам.       Он встал с кровати. Подошел к окну, упираясь взглядом в небо над крышами соседних домов — словно ища поддержки у пролетающих мимо голубей и чаек. Ну или у копошащихся за окнами жизней-силуэтов.       — Ты же знаешь, зачем я з-звоню? — спросил Билл. — Просто хотел… Ну ты понимаешь.       Чтобы ты не была одна. Просто хотел сказать, что я еще здесь.       Она выдохнула.       Пошелестела чем-то в трубку, словно тоже решала, стоит ли ступать на минное поле.       — Я в этом году не была у него, — ответила Шерон. — Если хочешь, можем вместе поехать.       У самого вдох стал комом в горле.       Билл открыл окно. Звуки с улицы подмешались в тишину комнаты, а с ними и холод, как невидимый шпион. Как будто нашептывая — забыл уже, Билли, что человек-то ты так себе? мерзни-мерзни-       сдохни, Билл.       Пускай так. Пускай хреновый человек. Пускай что угодно — он не выдержит поездку на кладбище с ней.       — М-может позже? Я с-сейчас… Много учебы.       — Как хочешь. Тогда я сама съезжу.       — П-просто я не думаю, что он там, — пробормотал Билл, словно в оправдание. — После смерти… Мне кажется, после смерти люди прод-должают жить в какой-то другой форме.       — Никогда не думала, что ты набожный, — ответила она.       — Да я не… Ладно, забудь.       В конце концов, для нее это не утешение — живем в мире из плоти, крови и костей.       — Я х-хотел взять кое-что, когда п-приеду, — перевел тему Билл. — Ты не вы-выбрасывала вещи Д-джорджи?       — А ты как думаешь?       Проняло холодом сильнее, чем из окна.       — Прости.       — Так что ты хотел?       — Пару фоток, — ответил он, опустив взгляд, будто она могла его видеть. — И помнишь, у него были з-заклепки на шнурках? В форме зверей. Черепахи, слоны.       Она вновь хмыкнула. Билл закрыл окно, стряхивая мурашки. Что хуже — помнить все мелочи, словно они перед глазами каждый день, или забыть — до замыленного образа?       Пару ночей назад проснулся с мыслью — заблудилась на кромке полуяви и полусна — он забыл, как звучит голос Джорджи.       Ткнулся лицом Роберту в обнаженное теплое плечо. Его ровное дыхание, далекий звон из церкви — три утра. В воспоминаниях-разговорах ясно услышал, как Джордж зовет его Билл Билл Би-и-илл иди прикол покажу. Только после этого он уснул.       — Можешь поискать, — ответила Шерон. — Я ничего не выбрасывала.       — Спасибо. И мам…       — Да?       — Я никогда этого н-не го-говорил. Мне очень жаль, что так п-получилось. Правда.       Представил себе, как она сейчас сидит перед теликом в домашней одежде. На столе чашка с апельсиновым соком, рядом упаковка печенья. Звук у телевизора выключен. Плед в неброскую клетку. И погода у нее такая же, как и здесь, — дожди по всему штату.       Кажется, она шмыгнула носом.       — Мне тоже, — пробормотала она. — Я столько раз прокручивала в голове, как объясняла ему правила дорожного движения. И показывала на улице, что он должен делать.       — Да, и…       — И нашу последнюю встречу. Как он выглядел. Что последнее я ему сказала.       Билл выждал, но спрашивать не стал — наверное, она хотела оставить это воспоминание себе. Каждому ведь нужны воспоминания, о которых больше никто не знает.       — Да, я тоже, — сказал он. — Я п-постоянно думаю, что все могло быть по-другому. Если бы он вышел на пять минут р-раньше или если бы мы занялись чем-то вместе, или…       — Ты должен был следить за ним, — ответила Шерон.       Он прикусил щеку с внутренней стороны. В носу защипало — потяжелело в груди, словно его прижали к стене, — послышалось?       Мне послышалось?       Ну, ты ее понял, Билл.       Он отвернулся, словно каждым вдохом хватаясь за что-то знакомое — смятый край покрывала, новенькие медиаторы «BW» в коробке, картина с океанским берегом — один приятель из колледжа подарил ему свою работу, — и листья-лапы у серого окна.       Ты ее слышал.       — Хорошо, я… — Билл пробормотал. — Я п-перезвоню тебе, когда б-буду ехать.       — Я не…       — Пока, мам.       И бросил трубку — бросил телефон на кровать — нахер ее оправдания, прощания, нахер ее ответы.       Хлопнул рукой по стене. Пара шагов по комнате — успокоиться успо       схватил свои заметки с комода и разбросал — разорвал — скомкал — сука сука сукасука. Толкнул коробку с медиаторами — посыпались, как дождевые капли.       Пнул ногой рюкзак, словно он в чем-то виноват, и тот выблевал ручки-наушники-обертки-шоколадные-батончики-крем-для-рук. Билл собрал горсть и кинул на пол       да катитесь все нахер. На-а — на! сдохни свали.       Должен был.       Должен был?       Да пошла ты       Ты сам ей позвонил.       И что? Что?       Он рванулся из комнаты, хлопнув за собой дверью. К пальцу прилип кусок бумаги, и Билл стряхнул его. Ладони гудели, он шлепал голыми пятками. Искал       разбить, расколотить, разорвать что-нибудь       заорать       А лучше прямо сейчас сдохнуть. Ей бы это понравилось.       Стал старше, ответственнее — как же как же — да хер тебе.       Сейчас бы       Но он не был один. Он       Он остановился.       Роберт глядел на него настороженно, повернув голову и опершись рукой о спинку дивана. Между гостиной и коридором двери у них не было — значит, его истерику, как гром от молнии, он слышал       стыдно       Билл дернулся в ванную, включить воду и выплакаться там — никто не хочет подставляться под горячую руку и выслушивать нытье сопляка — никому ты не нужен, Билл, возомнил о себе, но       Роберт пойдет за ним       правда?       подумай лучше — да кто ты вообще       Роберт пойдет за ним       он       он не хотел плакать один       Билл обошел диван и лег — Роберт едва успел убрать блокнот, что держал на коленях. Положил руку ему на спину и гладил все время, пока он плакал       глотал слезы и давил сложенным кулаком нос, прижимаясь к его груди щекой.       Должен был.       Как будто он сам не знал, что родители — все родственники, соседи и полицейские, что приехали на вызов, — винили его в смерти Джорджа.       Как будто он не ревел с того октября до зимы каждый вечер.       Как будто родителям не было плевать на них с Джорджем — что у них на душе, ладят ли они. Соседские девушки сидят с детьми возраста Джорджи за пару баксов, но договориться и достать доллар из кармана слишком сложно. У парня же есть старший брат. И какая разница, что у него там в голове — какая разница, что он скорее язык себе отгрызет, чем с вами чем-то поделится — какая разница, что он ненавидит себя — он же подросток, это пройдет, они все такие.       Как будто он не представлял, что умер бы, наглотавшись снотворного в ту хэллоуинскую ночь. И родители подумали бы — удивляться нечему, я бы на его месте       Как будто он не думал, что в глубине души Роберт тоже презирает его, как и они все. Что он не заслужил в своей жизни такого человека.       Он плакал, пока Роберт гладил его по спине и, обнимая, перебирал ему волосы — пока рыдания не превратились во всхлипы — пока слезы не кончились. Пока не смог расслышать стук сердца, и боль       немного притихла.       Билл сел, пряча лицо за челкой.       — Прости, — гнусаво сказал он. — Я просто…       — Все хорошо.       — Ты н-не…       — Я не знал — ты хочешь побыть один или со мной. — Роберт улыбнулся ему. — Я рад, что ты пришел.       легкой улыбкой, после которой немного веришь, что ты кому-то дорог. Роберт не каждому дарит такие.       Дотянулся до салфеток и дал ему одну, чтобы прочистил нос. Билл высморкался.       — Я там… — сложил салфетку и бросил на стол. — Я там вещи разбросал. Твои медиаторы…       — Соберем.       Кивнул.       — Хочешь рассказать, о чем вы говорили?       Он поднял глаза — Роберт вытер его щеки шершавыми пальцами. Горячее отекшее лицо, но прятаться Билл не стал. Напомнил себе — они видели худшее друг в друге и все равно остались рядом.       Билл набрал воздуха в легкие, чтобы пересказать разговор с матерью, но Роберт и так все это слышал. Как и Билл догадывался, что он ответит.       — Я скучаю по нему, — выдохнул Билл вместе этого. — Очень.       — Я знаю.       — Правда, — и слова понеслись сами собой: — Они думают, что только им плохо. Но он был и моим братом. Я х-хотел, чтобы мы дружили, как вы с Беверли. Мне нравился Джорджи. Мы цапались, но я все равно его любил.       Роберт гладил его плечи, словно боялся оставить хоть на миг, — гнал мурашки своими ловкими руками, как будто встретился с несговорчивой мелодией.       — Я знаю, — повторил Роберт. — Я же видел вас вместе.       — Как д-думаешь, он это знал?       — Конечно. Вспомни, как мелкий на тебя смотрел.       — Он все время хотел, чтобы я его послушал. Но я говорил…       Кормил Джорджу все, что мать с отцом скармливали ему. Если они не хотели слушать своих детей, зачем им вообще дети?       — Он мне р-рассказывал — типа по секрету, — Билл потянул носом, — что его в школе поцеловала девочка.       — Ого, — Роберт усмехнулся. — Это на одну девчонку больше, чем у тебя.       — В его-то возрасте, — Билл и сам улыбнулся невесело.       Скоро со смерти Джорджа пройдет столько же лет, сколько дней рождения он отметил тортом и газировкой. Когда разница удвоится, Джорджиному братцу не будет и тридцати.       Может, если бы он прожил еще пару лет. Хотя бы пять. Чтобы променял заклепки-черепахи на спортивное снаряжение или плеер с любимой музыкой, или       Нет. Все равно бы не хватило.       — Слушай, Билл. — Роберт почесал нос. — Я подумал…       — М?       Билл сел ровнее, чтобы Роберту не пришлось наклоняться. Спрятал пальцы под колени, шершавя подушечки тканью джинсов. От слез сделалось прохладно, но этот холод не тревожил — словно успокаивающее минорное звучание взамен полыхающих щек.       И Роберт своими большими руками грел его.       — Это не то, что ты хотел бы услышать, — сказал он. — Я думал о первой годовщине смерти моего отца. Послушаешь?       В ответ лишь кивнул — ничего, говори.       Роберт улыбнулся — лапками морщинок у глаз и ямочками на щеках. Только Биллу почудилось, что эта улыбка для него самого — или, может, для паренька в рваном костюме, которого они когда-то встретили.       — Я, конечно, делал вид, что мне все равно, — продолжил Роберт. — Мы с Бев даже на семейный ужин не пошли.       — Чтобы тебя не заставили играть на пианино, — добавил Билл.       — Именно.       Паренек в рваном костюме был той еще заразой. Он обожал играть на фортепиано — Билл это знал, — но вот чтоб по просьбе…       А нужно было правильно его просить — дать ему банку пива, и тогда он, словно салонный тапер, сыграет «Iron Maiden».       Но если без шуточек, видел же, что теперь Роберт жалел — поэтому хорошо помнил, как хреново быть подростком.       А дальше? Будет лучше — он так говорил?       — Мама все равно хотела провести с нами годовщину, — сказал Роберт. — Можешь представить себе наши лица. Убить выходной на прогулку с матерью.       — Если бы меня увидели пацаны со школы с мамой и Джорджи, я бы…       Переглянулись — ну ты понимаешь.       — В общем мы гуляли в районе гавани, — продолжил Роберт. — А когда начался дождь, уговорили маму зайти в кафе. Кафешка была мусорная, — он махнул рукой, мол, вааще не для туристов место. — Мы заказали сэндвичи с лобстером и креветок. Провели там несколько часов, пока не кончился дождь. И знаешь что? Мне понравилось.       Билл представил себе Флоренс Грей, что искоренила свой ирландский акцент, оставив лишь янтарные волосы, в хламной портовой забегаловке. Йодистый запах водорослей, что облюбовали бока лодок и стойки причалов. Видел, как Флоренс потягивает газировку, заедая сэндвичем. Платком вытирает соус в уголке рта Бев и у Роберта с носа — несложно догадаться, кто из них запачкался специально.       Роберт улыбался, и Билл невольно улыбнулся вместе с ним — самая заразная улыбка из всех, что он видел. Как солнце, что блестит после ливня на мостовых.       — Это был такой хороший день, — сказал Роберт. — Мы смеялись так, что у меня болели щеки. И я тогда подумал… Ну знаешь, мы ведь не должны веселиться — неуважение к умершему и все прочее. Но я подумал, что папе тоже понравилось бы, если бы он был с нами.       Билл промолчал. Только коснулся его щеки, словно хотел запомнить пальцами улыбку, у которой свет ярче, чем холодная серость из окна.       Чтобы всегда ее узнать.       — Я тоже скучаю по нему, — добавил Роберт. — Иногда представляю, что он рядом. Это смешно, да?       Билл помотал головой.       — Упрекает, что я скоро разучусь управлять лодкой.       — В прошлый раз у тебя н-неплохо вышло. Особенно ирландский акцент.       — И хвалит меня, когда я делаю что-то, — у Роберта сверкнули глаза, — безрассудное.       — Вроде драки за гитару?       — Да-а. Или влюбляюсь в человека, с которым знаком одну ночь.       Теперь Билл улыбнулся шире.       Мысль из ниоткуда — брызнула из-под пальцев на его плечах, как черновые ноты. Роберт не сделает ему больно. Случайно они встретились или нет, Роберт из тех людей, что будут любить тебя до скончания веков.       Ужасная черта, если сталкиваешься с предательством или смертью. И Билл пообещал себе, что никогда его не предаст — сердце у самого не такое чистое, но оно стало чище.       — Я к чему, — сказал Роберт. — Может, сделаем что-то, что понравилось бы Джорджу?       — Например…       — Сходим куда-то.       Билл прикинул — что могло бы роднить их с восьмилетним ребенком.       — Ему нравились фотокабинки, — вспомнил Билл. — И он любил стрелять за п-призы. Ты умеешь?       — Ну так, — Роберт повертел рукой.       — И-и… Подожди, — он оживился. — Джордж всегда выпрашивал у родителей деньги, чтобы дать уличным музыкантам.       Роберт приложил ладонь к груди.       — Мой маленький герой.       — Думаешь, что-то будет работать? — Билл указал сквозь окно на серые тучи. — Там уже моросит.       — Мы найдем.       Они улыбнулись друг другу — найдут, найдут. Им никогда не было скучно, сэндвичи с лобстером продают и в дождь, а, если обняться, холодно не будет даже на ветру.       Джорджу понравилось бы с ними. И Джорджу понравился бы Роберт.       И…       Мелкий был совсем еще мелким — смотрел на любого парня постарше во все глаза, — но, кажется, Джорджи считал его другом. Обрадовался бы, что его запомнили по рожицам в фотоавтоматах и выигранным плюшевым тиграм.       Наверное, после смерти продолжаешь жить именно так — в том, что ты любил.       — Спасибо, — он поднял взгляд на Роберта. — Вообще за все. Что г-говоришь со мной об этом.       Роберт кивнул ему.       Билл поморгал, гоня резь из-под век, и вытер лицо еще раз. Криво улыбнулся, чтобы обнажить один шип пирсинга, и указал на блокнот.       — Что это? Новая песня?       — Новая песня.       Блокнот Роберт накрыл ладонью, словно чтобы ритм не испортился, как незастывший клей. Билл сделал вид, что тянется подглядеть — приподнялся и перекинул одну ногу ему через колени.       — Не покажешь? — подразнил носом к носу, глянув на него сверху вниз.       Робертовы зеленые глаза тоже хитрили.       — Пока нет.       — Отвлекаю тебя?       — Отвлекай.       Не дал ему уйти, обняв за спину. Сгреб ткань футболки, не то щекоча, не то почесывая короткими ногтями — словно пальцы пытались тайком наиграть незаконченную песню.       Билл сам пощекотал его дыханием — легко — легко — легко коснувшись губами — пригрелись руки на плечах, большим пальцем погладив татуировку. Будто на мягкой теплой коже шеи отметка для поцелуев-прикосновений.       Роберт держал его так, глядел на него так, что он и сам — не отвернешься от такого взгляда — начинал себя любить. Верил — есть за что. И верил — есть что отдать взамен. Иного Роберт не заслуживал.       — Я вечером допишу. Она… — Роберт прищурил один глаз. — Несложная, но мотив хороший.       — Я люблю такие.       — Думаю, тебе понравится.       И Билл поцеловал его. Конечно, понравится — в этом он не сомневался.