***
Если бы у Габриэля спросили, насколько по шкале от ноля до десяти у него сегодня сумасшедший день, он бы, не задумываясь, нарисовал на лбу у этого человека знак бесконечности — желательно несмываемым маркером, чтобы неповадно было отвлекать вечно занятых дизайнеров от их вечно нескончаемых дел. Габриэль вздыхает, отодвигает от себя какой-то лист, то ли договор, то ли поставку, и смотрит прямо на Натали, вошедшую как раз поинтересоваться, как продвигается его работа. Как продвигается его работа?
Как продвигается его работа?
Да просто отвратительно!
Ему не хочется ни работать, ни сидеть в своем кабинете. Он устал, запущен жизнью, а в интернете пишут, что его списали со счетов и сдвинули с кресла завидных женихов! Между прочим, он еще «ого-го». Вон, даже Натали смотрит, не переставая — ей-то он
ну точно нравится.
— Нравлюсь тебе, да? — без предисловий спрашивает Габриэль, укладывая на раскрытую ладонь щеку, и Натали прикрывает глаза, кажется, задвигая свое желание треснуть начальнику куда подальше.
Ничего страшного, думает Габриэль,
это она от больших чувств.
— Мне посылать за Адрианом машину или нет?
Габриэль вздыхает. Ну что за люди, никакой романтики. Весь романтизм пропал еще в прошлом веке — вместе с его молодостью,
боже, неужели он правда уже ни на что не годен?
Да нет же, не может быть. Вон как у Натали руки трясутся, и не важно, что это потому, что она хочет его придушить. Никто не может утверждать наверняка. Таблички-то с указаниями над ее головой нет.
— Заберу его сам, — говорит Габриэль, изрядно удивив этим Натали. А что удивляться? Что он, не может съездить, забрать сына? Посмотреть на
красивых студенток условия его обучения. А там, может, на фоне Адриана он докажет, что опыт — это вам не пальцем известку колупать.
И, в конце концов, он ведь тоже не коников с г… переработанного материала лепить учился, он известный человек — дизайнер, модельер, богатый, стройный, с красивыми волосами…
На этом моменте Габриэль изрядно подвис. Натали тоже. Ну не мысли же она, в самом деле, читает? На всякий случай Габриэль думает о теореме Пифагора, затем о поклонении кошкам в Египте и, для закрепления, о цвете его носков по пятницам — нет, ни единого изменения на ее лице. Значит, не читает. Слава Богу! А то такого бы начиталась в его голове, что вряд ли бы сейчас он еще был мужчиной.
Ну или хотя бы просто был.
В общем, прямо сейчас, Габриэль Агрест — дизайнер, модельер, богатый, стройный, с красивыми волосами — поднимается на ноги и идет к выходу, где его уже ждет машина. По дороге из особняка к дороге он пытается вспомнить хоть парочку действенных подкатов, но на ум приходит только «эй, как дела» в лучших традициях Джо Трибиани. Хотя, возможно, это сработает — на особо впечатлительных дамах. Но не спрашивать же ему, насколько они впечатлительны, чтобы выбирать варианты комплиментов?
Можно, конечно, сразу подкатывать к тем, кто при виде него в обморок упадет. А что, удобно, что бы не сказал, а девушка уже в горизонтальном положении. Со всех сторон одни плюсы.
Может, наслать парочку акум? Убедить, что он неотразим, чтобы они точно не задумались о чем-то неправильном. Отлично сработает, наверняка, безотказно, пока не покажется это красно-черное недоразумение — на Ледибаг его чары почему-то не действуют. Ну и что с того, что он злодей, харизматичный же! У злодеев всегда самый большой фанатский состав, назови кого угодно — Локи, Ганс Грубер, Джон Милтон, Джокер… Девушки любят погорячее, да со сложной судьбой — это же прямо о нем. Главное, про Волдеморта не вспоминать. Габриэль на всякий случай ощупывает свой нос, убеждается, что он все еще на месте, и уверенно спускается со ступеней своего особняка.
Ну и, на крайний случай, неотразимость в газетах всегда можно купить — взятка там, взятка здесь, и вот — весь Париж читает статью о том, какой он замечательный и какое у него шикарное чувство юмора. Подумаешь, нечестно! Зато продуктивно и быстро, и делать ничего не надо — за тебя все и напишут, и придумают, и достоинства опишут, реальные и даже выдуманные, чтобы наверняка. Габриэль садится в машину с таким видом, будто выходить из нее будет уже на подиуме под мелодии скрипки и сбрасываемые с потолка несчастными флористами лепестки роз — грациозно, изящно, со вкусом. Пожалуй, перебор с пафосом, но у него с этим точно никаких проблем нет, как и с самооценкой — придумывать имена и костюмы каждому злодею та еще задачка, а так он хоть на юморе весь этот проигрышный геройский балаган вывозит. Габриэль обещает себе в следующий раз наслать акуму на какого-нибудь клоуна-циркача, чтобы можно было назвать его как-нибудь наименее оригинально. А то вся фантазия в последние месяцы уходит на коллекцию Недели моды. Может, Злой Клоун? Или Клоун Зла? Ладно, над этим еще будет время подумать.
А сейчас он должен думать о более важных, буквально-таки возвышенных вещах — о собственной прекрасной персоне. И как кто-то может сказать, что он сдает позиции? У него же буквально милтоновское убеждение, он на подсознательном уровне может даже голубя убедить, что он орел. Не будет у него никаких проблем. И чего он вообще об этом думает? Уж точно не потому, что волнуется, Габриэль Агрест никогда не волнуется о том, что не понравится, это другие волнуются, что не понравятся ему.
Может, ему нужно было надеть шляпу? Точно, и снять ее, как Нил Кеффри одним ловким движением, стрельнув глазами.
Он цепляется пальцами за переднее сидение и пытается убедить водителя, что им срочно нужно вернуться назад за шляпой, но Горилла притворяется, что не понимает, на каком языке он говорит — так хорошо притворяется, что и сам Габриэль уже не уверен, что на эмоциях не перешел на китайский, он ведь так умен, что в его голове умещаются сотни языков. Ну, может, не совсем сотни. Может, где-то десяток. Чуть меньше, и два на уровне разговорных. Но это тоже много!
У лицея Горилла почти выпихивает своего незадачливого начальника из машины, громко хлопнув дверью — так громко, что это моментально привлекает внимание всех выходящих из здания учеников. Габриэль торопливо выпрямляется, тянется, чтобы снять шляпу — которой, оказывается, нет — и в итоге просто проводит рукой по волосам. Этого вполне хватает, чтобы несколько стоящих у ворот девушек мечтательно вздохнули и подхватили друг друга в попытке устоять на ногах. Габриэль едва не расцветает на глазах от собственной гордости — он только вышел из машины, а студентки уже так и падают к его ногам, выбирай любую! Но любую, конечно, не хочется.
Хочется хотя бы вон ту миловидную блондинку, стоящую где-то поодаль от основного корпуса и разговаривающую с каким-то парнем. Ан нет, с парнями точно в пролете — иначе полетит уже Агрест. Ну тогда вон ту, с ярко накрашенными губами у входа в лицей. Габриэль чуть щурится и мотает головой. Нет, ее тоже не хочется. О, а с кем это там разговаривает Адриан? Габриэль очень надеется, что это не его девушка, хотя, в целом, это и неважно, он же не встречаться с ней собирается, а всего лишь эго потешить, да язык размять — а как, это уже другой вопрос, — так что все будет в определенном порядке.
Он снова поправляет волосы, одергивает пиджак и так высоко задирает подбородок, что сам едва видит, куда идет, но идет — вальяжной, уверенной походкой, с ощущением, что все в этом мире, даже асфальт, принадлежат ему. Габриэль натягивает голливудскую улыбку, подходя к сыну, но вместо того, чтобы ответить на приветствие Адриана, склоняется перед девушкой, хватает ее за руку до того, как она успевает ее протянуть, и припадает к ее запястью губами.
— Что за нимфа вышла на солнечный свет из этого храма науки? — витиевато говорит Габриэль, с первых же секунд ощущая на себе ошарашенный взгляд Адриана, который пытается подать ему какие-то неоднозначные сигналы глазами. Он и сам уже понимает, что выбрал неверный тон для начала диалога, но остановить запущенное в действие колесо своего очарования уже не может. — Я сражен вашей красотой.
— О Боже великий… — пораженно бормочет девушка, которую Адриан минутой ранее звал Маринетт, и Габриэль растягивает губы в кокетливой улыбке.
— К вашим услугам, леди, Габриэль Агрест, — произносит он так довольно, что едва не мурлычет, и Маринетт внезапно смущенно хихикает, так и не вырвав руки из его пальцев, и прикладывает ладонь к горящим щекам.
Габриэль видит краем глаза, что у Адриана такое лицо, будто он вообще не понимает, как это могло сработать и больше всего на свете хочет провалиться хотя бы в тот же Ад.
— Ах, я знаю наизусть все ваши коллекции, — восхищенно выдыхает Маринетт и смотрит на их сцепленные руки, будто бы не верит, что это с ней происходит. Ее реакция ему очень нравится, настолько, что он находит себя мягко обнимающим Маринетт за талию — галантно, будто хочет постелить перед ней свой пиджак, чтобы она перешла через лужу.
— Я мог бы создать тысячу коллекций, очаровавшись лишь вашими васильковыми глазами, — голосом на несколько тонов ниже обычного говорит Габриэль, включая все свое очарование. — И красными, как розы, губами.
Кажется, такие подкаты сгинули еще в прошлом веке, но какая, к черту, разница, если девушка едва дышит, глядя на него огромными глазами? Работает же! Работает, так вам, тупые желтые газетки.
— Месье Агрест, я бы с превеликим удовольствием стала вашей музой, — щебечет Маринетт, прижимаясь к нему в ответ так крепко, что у него дух сводит. — Вы ведь такой знаменитый, такой талантливый, стройный, с красивыми волосами и длинными ногами…
— А ничего, что я все еще здесь? — машет прямо перед их лицами рукой Адриан, пытаясь вклиниться между ними, но Габриэль одним движением руки отодвигает сына в сторону. Эта девушка начинает ему нравиться. Она знает толк в мужчинах,
знает толк в нем, Габриэле Агресте! О чем это они там говорили? О розах, да? Он так и видит — ночь, луна, он лежит на прекрасных шелковых простынях в лепестках роз, она нависает над ним с этими ее яркими васильковыми глазами и… Ну и что, что все обычно по-другому, они, в конце концов, в двадцать первом веке,
«peg the Patriarchy»!
— Не хотите ли встретиться как-нибудь вечером? — игриво спрашивает Габриэль, погладив Маринетт по волосам и заправляя несколько прядей за ухо — она буквально млеет в его руках, растекаясь бессвязной лужицей из заикания и улыбки. — Я бы сводил вас в ресторан, а после довел бы до дома.
— Вам пришлось бы нести меня на руках, потому что ноги бы меня точно подвели, — неловко смеется Маринетт, и Габриэлю кажется, что все идет просто наилучшим образом. Он еще никогда не был так доволен собой.
— С превеликим удовольствием, миледи, — он целует ее руку, не отстраняя от себя, и где-то на фоне возмущенно пыхтит Адриан.
— Отец, тебя что, акума заразила?
— Я что, по-твоему, без акумы не смогу доставить удовольствие девушке? — с некоторой долей обиды кидает Габриэль Адриану, который все еще пытается отлепить их друг от друга, явно накидывая на обороты своей быстро работающей нервной системы побольше паники — для профилактики.
— Я был уверен, что твой последний раз был восемнадцать лет назад, — пыхтит Адриан, но с пятнадцатой попытки все же сдается, потому что Габриэль просто плавно ведет тающую в его объятиях девушку к машине. А сын… Ну что, сын, сам что ли до дома не дойдет? Как по Парижу скакать, так это мастер, а как из лицея дойти, так карету мне, карету! Обойдется, папе нужнее.
— Миледи, не желаете ли взглянуть на фамильный особняк Агрестов, — он крепче сжимает пальцы на тонкой девичьей талии, — изнутри?
Все складывалось, как он и предполагал: пришел (точнее, приехал), увидел (точнее, отобрал у сына) — победил (точнее, зафлиртовал до потери рассудка и потащил в машину, чтобы увезти к себе домой). Как-то нескладно получается. Габриэль хмурится, смотрит на девушку, готовую с ним хоть на луну, и вздыхает.
— Покажу вам цветы из наших садов, в это время года там особенно чудесно, а потом вы сможете уехать домой с моим личным водителем, — нехотя добавляет он, чтобы не выглядеть уж слишком отъявленным извращенцем, и Маринетт начинает кивать головой, как китайский болванчик.
Так вроде лучше. Он ведь хороший, хоть и злодей. Злодеи, знаете ли, тоже женские границы соблюдают. Вот взять хотя бы… взять того же… черт возьми, он не хочет брать Волдеморта, но пока он единственный, кто приходит ему на ум. Это он мужские границы не соблюдал, а женские еще как, даже, скорее, увеличивал эти границы до крайности.
Но так Габриэль не хочет, он же еще мужчина в самом расцвете сил, и розы он последний раз нюхал, ну, может, не восемнадцать лет назад, но довольно давно. Что ему, собственно, мешало?
Он очаровательно улыбается поднявшей голову Маринетт, глядящей на него с обожанием, и открывает перед ней дверь машины. Она просто идеальна, потому что едва не падает в обморок от его галантности. Он нашел свою мечту! Будет показывать ей сады, петь серенады и рисовать ее портреты. И не важно, что пел он так, что после этого вряд ли он сможет ее еще увидеть, чтобы нарисовать портрет.
А как она прекрасна! Восхитительная женщина. Вот бы еще разбиралась в моде, они бы тогда вдвоём разрабатывали коллекции… А то одному так грустно и одиноко…
— Вы знаете, я ведь ваша фанатка, я увлекаюсь дизайном и собираюсь поступать в университет с творческим уклоном! — довольно произносит Маринетт, не замечая, как округляются от удивления и неверия глаза Габриэля Агреста. — Когда-нибудь я надеюсь работать с вами, месье… месье Агрест?.. С вами все в порядке?
— Выходите за меня, — севшим голосом просит он, даже толком не задумавшись. А что? Он не стар, богат, весьма красив, и она тоже. И, к тому же, чего ждать? Она идеальна, он идеален, вместе они эту идеальность возведут до максимальной точки!
— Куда… выйти?
Ой.
Она быстро-быстро моргает, пока Габриэль раздумывает, а не выйти ли ему, ну, например, в это чудесное большое окно. Да что ж оно не открывается-то? Кто придумал автоматические стеклоподъемники, что за звери, думающие о людях с тонкой душевной организацией?
Васильковые идеальные глаза все еще смотрят на него, просверливая дыру у него во лбу. Ладно, так тоже можно, так даже лучше, приятнее.
— За меня? — уточняет он, краснея от напряжения. Конечно, это вовсе не потому, что ему очень стыдно, ему не бывает стыдно, он же, блин, Бражник, а не булочки в пекарне продает.
— За вас? — ее голос срывается на ультразвук и она оседает в его объятия без чувств. От радости. Точно, как он мог подумать иное. Габриэль смотрит на ее губы, на затылок Гориллы, снова на ее губы, на собственные колени, и пытается прикинуть, развеет ли чары поцелуй, если чар, собственно, никаких и нет?
— Видимо, предлагать дизайнерское партнёрство пока немного рановато, — бормочет Габриэль несколько потерянно, и машина внезапно останавливается у самого особняка. Его дверь резко открывает Натали, и они встречаются с ней глазами.
Искра. Буря. Безумие. Папка в ее руках приземляется на его макушку.
— За что?!
— Ты в курсе, что украл какую-то девицу, когда ехал за Адрианом, и в итоге его же и забыл? — спрашивает она холодно, и Габриэль пораженно замолкает, смотря на нее во все глаза. Адриан? Какой Адриан? А-а, Адриан…
— Ну, сам дойдет, у меня тут миссия невыполнимая, то есть выполнимая и весьма приятная, не мешай, женщина, — пафосно произносит Габриэль, выходя из машины и смотря на Натали сверху вниз.
Второй раз за несколько минут ему прилетает папкой по голове. Даже несмотря на то, что он выше. Даже несмотря на то, что он Бражник, ее начальник, модельер, дизайнер, и просто хороший, замечательный, великолепный человек… Ну подумаешь, жениться хочется? Кому нет-то? Тем более — на такой девушке. Да он ее со всеми своими мотыльками познакомит — Арнольдом, Карпеллой, Цифиной, и еще тысячей других. У них будут прекрасные совместные будни и прекрасные гусенички в люльках! Мечта, а не жизнь…
Натали бьет его снова, заставляя отойти в сторону, и помогает выйти из машины очнувшейся, дезориентированной девушке. Огромные глаза тут же находят Габриэля — Маринетт расплывается в улыбке и протягивает к нему руки. Может быть, и есть чары, вот же они, иначе почему он с такой же глупой улыбкой идет ей навстречу… Пытается, потому что Натали встает прямо между ними, холодно глядя сначала на одну, потом на другого.
Ревнует, осознает Габриэль, и пытается очаровательно ей улыбнуться, но, заметив, как начинает дергаться глаз Натали, прекращает свои попытки.
Или не ревнует?
— Ты за сыном уехал, а привез девушку. У тебя есть хоть одно адекватное объяснение?
— Ну смотри, — кивает Габриэль и все-таки, огибая Натали по дуге, обнимает Маринетт за талию. — Мы оба дизайнеры, мы оба красивы, в расцвете сил — расцвет разный может быть, — умны, в общем и целом, идеальны. Маринетт знает Адриана, теперь она знакома с тобой, что еще нужно?
— Где Адриан? — упорно повторяет Натали, и Габриэль начинает догадываться, по какой именно причине он все это время ей не нравился. Конечно, ведь ей интереснее был Адриан! Что ж, возраст — не порок!
— Агрест, ты нормальный? — снова спрашивает она.
— Смотря что считать за норму, — тут же выкручивается он, потому что, определенно, он не нормальный. Он идеальный! Иначе зачем вообще весь этот мир здесь? — Не волнуйся, Натали, я не продал Адриана за долги, он сейчас сам дойдет. Если что, даю вам благословение на брак, совет да любовь и все такое, только бабочек не трогайте.
— Я увольняюсь, — севшим голосом произносит Натали, пихает ему в руки злополучные папки и стремительно выходит за ворота. Габриэль недоуменно оборачивается ей вслед. Ну чего сразу увольняться-то? Подумаешь, влюбилась в сына начальника — он же дал добро! Никогда ему не понять эту женщину. Он смотрит на Маринетт. Впрочем, какая разница? Теперь у него есть самая прекрасная девушка на свете, и они идут смотреть его сады, которые он посадил своим прекрасным бабочкам.
***
