Нужно вовремя умереть

— Почему ты никогда не рассказываешь, как получил этот шрам? — спрашивает Паудер, гоняя соломинку по своему коктейлю из молока, меда и специй. Показывает любопытным взглядом на закрытое широким браслетом предплечье, и Вандер замирает на мгновение. Рано или поздно это должно было произойти; каждый из его детенышей пытался вызнать, как он получил эту отметину. Обламывал зубы, пытался снова, и так по кругу, пока не надоедало. Видимо, пришло время Паудер. И все же он оказывается не готов. — Было бы что рассказывать, — пожимает плечами расслабленно. Слишком, это явно отдает фальшивкой, но у него никогда не получалось иначе. И вряд ли получится, пора признать. После всех этих лет. — Я уже толком и не помню. — Ви говорит, что ты врешь, — она бросает на него один из тех своих обезоруживающих взглядов. Ерзает на слишком высоком для нее табурете, устраиваясь поудобнее. — И здесь есть какая-то мутная история, о которой все знают, но никто не говорит. Внутри неприятно сводит. Вандер легкомысленно — все так же чересчур — фыркает. — Ей, конечно же, виднее. Еще молока? Паудер важно кивает, пододвигая стакан к нему. — Пожалуйста, — она внимательно смотрит, как он разбавляет остаток теплым молоком и добавляет еще щепотку специй. Удовлетворенно кивает. — Я думаю, что если бы это было действительно что-то важное, ты бы нам рассказал. Внутри, за ребрами сводит сильнее. — Само собой. Она немного хмурится — кажется, получилось совсем хреново. И неуверенно добавляет: — Ты же сам говорил, что врать близким — это делать им больно, даже если не прямо сейчас, то потом обязательно. Вандер изображает усмешку: — Хоть кто-то из вас меня еще слушает, — и продолжает мягко, может быть даже слишком, как не сказал бы никому другому из своих детенышей. — Кажется, скоро ты станешь моей лучшей ученицей. Паудер улыбается, немного застенчиво, но ярко. Впитывает похвалу, словно рукав пролитое пиво со стойки. Совсем не замечает его фальшивости. Показной расслабленности. Контролируемого — слишком ровного, слишком глубокого — дыхания. Пока что. Еще пару лет, и она тоже начнет. Может, когда-нибудь Вандер расскажет им. Когда поймет как, найдет слова. Когда внутри наконец зарубцуется и перестанет болеть. (Столько лет прошло. Столько гребаных лет, а оно до сих пор с ним, и болит точно так же, как в тот день. Время ни черта не лечит) Скажет: я получил этот шрам, когда пытался убить одного очень важного для себя человека. Самого близкого. Настолько, что никого ближе не было и не будет, потому что такая удача выпадает только раз в жизни. Не закатывай глаза, Вай. Я знаю, что ты называешь все это сопливой херней, но… я. Черт. Я любил его. И я ненавижу себя за то, что сделал. Каждый гребаный день. Я помню, что иначе было нельзя, на кону стояло слишком многое — или я думал так? Я говорю себе, что оно того стоило. Но иногда я не могу в это поверить. Вандер тяжело хмыкает и качает головой. Не такую историю они хотят услышать. Они хотят про то, как Силко пересек черту, а Вандер защитил Линии и взамен одной искалеченной смог сохранить сотни жизней. Они не хотят слушать о том, как он разваливается. Внутри него до сих пор кровоточащая незаживающая рана. Силко всегда был его уязвимым местом. (Иногда он встает утром с постели и не может вспомнить, стоило ли оно того. Особенно когда тот ему снится) Иногда, перед тем, как заснуть, Вандер водит по шраму кончиками пальцев (как это бы сделал Силко). Шершавая линия, впадинка, линия, потом изгиб влево — он знает его наизусть (столько лет). Он работает много, на износ, и обычно падает на койку от усталости, в мышцах тянет, особенно в пояснице, когда он успел так постареть — но, бывает. Сон не приходит сразу и мысли все-таки догоняют. И он гладит шрам и представляет. Как бы могло сложиться иначе. Если бы он был спокойнее. Если бы Силко был уступчивее. Если бы они не горячились, а смогли просто поговорить. Вандер представляет Силко — без шрамов на лице, с нормальными глазами. Здесь, в Последней капле. Обустроившего себе кабинет, как он всегда хотел, и по-прежнему занимающегося мутными делами, грозящими невозможной тонной проблем, и они бы наверняка спорили по этому поводу, долго и громко (а потом мирились. Тоже долго и тоже громко). Силко бы наверняка тоже засиживался до последнего (а может и нет. Может, они бы не тонули в работе настолько, если бы им было, к кому возвращаться. Они всегда были жадны друг до друга). А потом приходил бы сюда, в постель. Перебирался бы через него к стенке, неловко задевая коленями. Прижимался к боку — неудобный, костлявый, жесткий. Терся щекой о горло и тепло дышал в ключицы. Позволял себя поцеловать — ага, как будто сам бы не хотел, Вандер всегда видел его насквозь. А еще — погладить по ребрам. И так и не убрать ладонь. (Вандер пьянеет от этой картинки: Силко здесь, рядом, в его руках, теплый, сонный. Живой) Их бы обоих называли хранителями Нижнего города. Его сторожевыми псами. Хотя нет, пес — это скорее Вандер. Силко всегда больше был похож на того, кто держит поводок. Иногда Вандер гладит и другой шрам — на два пальца ниже ребер. Представляет — Силко, конечно, кого же еще, он пытался других, но его мысли обязательно соскальзывают; это всегда Силко. Только теперь немного иначе. Не сонного и податливого, доверительного жмущегося. Другого: сжимающего колени у него на боках до боли, царапающегося до крови, подставляющего шею. Просящего — нет, Силко бы не стал просить. Притянул бы за затылок, прижал к своему горлу и потребовал: «укуси» (как красиво бы он звучал со сбитым голосом, захлебывающимся дыханием). А потом «сильнее». И «ты думаешь, я стеклянный? сильнее, черт возьми» — и Вандеру пришлось бы отрываться и выдавать что-нибудь вроде «у тебя и так сейчас кровь пойдет», а потом зализывать то, что через пару часов станет безобразным синяком. У Силко всегда было какое-то нездоровое собственничество — и Вандеру всегда срывало от этого крышу. (Силко бы не застегивал верхнюю пуговицу на рубашке. Оставлял ворот чуть приоткрытым, чтобы при определенном наклоне головы можно было заметить — это вот. Знак принадлежности) Вандер бы смог понять и выучить, как ему нравится. Как точно делать хорошо. Как гладить, сжимать, прикусывать кожу, целовать, толкаться внутрь. Научился бы читать его — по дыханию и подрагиванию мышц, звукам, которые он издает. Почти смешно, что он уже столько лет представляет их секс. Разный — сонный по утрам, перед открытием бара, как будто им все так же пятнадцать, и они никак не могу напиться друг другом; быстрый, в кабинете Силко, на его столе, среди всех этих ужасно важных бумаг; тихий, чтобы не услышали дети, и громкий, чтобы непременно услышали те ублюдки за дверью, которые думают, что в праве требовать их времени. (Он ненавидит себя за то, что так и не рискнул. Побоялся потерять дружбу, запятнать братство. Если бы он все-таки попробовал. Если бы собрал смелость и прижал Силко в каком-нибудь из переулков. Выдал глупость вроде «я много думал об этом». Поцеловал — как хотел, кажется, всегда, так давно, что не помнит себя без этого. Может, тогда бы все не развалилось. Может, тогда бы они смогли найти выход) (От этого было бы проще или сложнее? Он не знает, как звучит Силко, если разложить его на столе или принеси ему, усталому под вечер, кофе. Если опуститься перед ним на колени, придерживая за бедра, или целовать с утра во все эти безобразно-прекрасные синяки. Как он задыхается, дрожит, запрокидывает голову, стонет — или не стонет вовсе? Может, он тихий. Может, он кусает пальцы или запястье. Вандер безнадежно просрал свой шанс когда-либо все это узнать. Другой вопрос — смог бы он вот так продолжать жизнь с этим знанием) (Вандер знает, как задыхается и хрипит Силко, когда умирает. Как бьется, прогибается в пояснице, смотрит — это навсегда с ним. И, наверное, это единственное, чего он заслуживает) Иногда, когда Силко снится ему несколько ночей подряд, он дотаскивает себя до борделя. Даже не нужно объяснять — за столько лет они уже и так прекрасно знают, что ему нужно. Это всегда женщины, никогда мужчины (почему-то это кажется предательством. Почти изменой. Какая несусветная глупость). Всегда стройные — даже худощавые — короткостриженные, темноволосые. Всегда похожие на Силко. Ничего странного — он не бьет и не калечит их, не заставляет бить или калечить себя. Просто трахает. И им совершенно все равно, что иногда он называет их другим именем. Иногда (никогда) у него получается забыться. Чаще (всегда) нет. (Силко это больше, чем темные волосы и выпирающие кости. Это живой ум, и тягучие движения, и привычка задумчиво поглаживать горло, и проницательный взгляд, и отвратительное чувство юмора, и умение говорить с ним только взглядом и понимать с полу-жеста, и голос, от которого по спине волна за волной, и — Силко это Силко. Его никто и никогда не сможет заменить) За эти походы в бордель он тоже себя ненавидит. За то, что девочкам приходится принимать на себя его боль. За чувство вины. За беспомощность — он не знает, что делать. Год идет за годом, а за ним следующий, а он все так же не справляется; внутри болит, словно от напрочь переломанных ребер, которые никак не срастутся, и легче не становится. Десять лет назад он шептал лежащей под ним девочке «Силко» — сейчас он шепчет другой то же самое и придерживает за бедра так, как держал бы его. (Это вызывает у него безнадежный смешок. Мог ли он хотя бы представить, что хоть где-то в его жизни будет стабильность?) — Снова? — тяжело спрашивает Мадам, стряхивая пепел с сигареты. Вандер отводит взгляд, чувствуя себя пятнадцатилетним подростком. Ему даже не нужно отвечать. Вопрос риторический. Это «снова» продолжается уже чертову кучу лет и явно не собирается заканчиваться. — Послушай, — говорит она устало и понимающе, как будто может представлять, каково это, быть одержимым кем-то настолько. — Тебе надо хотя бы попробовать переключиться. Возьми Киару, или Лейси, или кого угодно, не похожего на этого ублюдка. От этого будет гораздо больше пользы. (Он пробовал. Бесполезно) — Обязательно. Она закатывает глаза. Они оба прекрасно знают, что он не возьмет ни Киару, ни Лейси, ни кого угодно еще, не похожего на Силко. Все так же будет притаскиваться как побитая собака и брать — как минимум его напоминающих. — Это нездоровое дерьмо, Вандер, — настаивает она, но будто формально, без огонька. Не удивительно: ее запал иссяк уже на втором десятке таких вот попыток вправить ему мозги. — Ты ведешь себя, как подсевший на эту новую химическую дрянь. — Я знаю. — Тебе надо хоть что-то делать, если ты не хочешь оставить свою четверку без отца. В первый раз, когда она сказала вот так, он вспылил. Сейчас — Вандер только шумно выдыхает. — И это я тоже знаю. Она раздраженно затягивается и нарочно выдыхает дым ему в лицо. — Так какого ты ни черта не делаешь? — У меня, — Вандер пожимает плечами, — не получается? Она стряхивает пепел еще раздраженнее. Откуда вообще берет столько эмоций на этот повторяющийся из раза в раз диалог? — Херня, — и смотрит на него так, будто может видеть насквозь. — Я начинаю думать, что ты просто не хочешь. Тебе нравится страдать. — Ты меня раскусила, — усмехается. (Может быть, она права. Вандер думал об этом после первого раза, когда она кинула в него эти слова, будто склянку масла и спичку. Может быть, какая-то часть его думает, что он всего этого заслуживает. Может быть, другая часть надеется, что всей этой болью можно искупить то, что он сделал с Силко. Может быть, какой-нибудь ничтожный огрызок от него слепо и глупо верит, что все еще можно вернуть обратно, если доказать Силко, что он расплатился сполна) Иногда он смотрит на Паудер и ловит себя на мысли, что они бы могли поладить. С Силко. У них есть общее — живой, незаурядный ум и стремление стать лучше, доказать всем свою силу. Легко представить, как он пробовал бы объяснить ей, что физическая сила и умение держать удар не главное. Да, в этом они проигрывают Вандеру и Ви, но их преимущество в другом, и важно не пытаться за ними угнаться, а научиться правильно использовать то, что у них с Паудер есть. Она бы наверняка уязвимо подтягивала колени к груди и прижималась к его боку. Он бы наверняка говорил с ней тем своим особенным тоном — мягким и непривычным, почти нежным. Припасенным только для своих, для самых близких. (Вандер знает, что он умеет так говорить. Что у него внутри есть эти мягкие уязвимые части — которые он тоже изувечил своим предательством) (Иногда ему снится, как Силко говорит с ним тем самым тоном. Смотрит доверительно и открыто. Не уклоняется от прикосновений. В этих снах Вандер храбрее, чем в жизни. Ему хватает смелости поцеловать изувеченную скулу, шрамы в углу рта. Губы) Иногда Вандер ходит в то место. Где все закончилось (его жизнь). От этого не становится легче, только хуже, сны потом особенно яркие (он заслужил). Но — это ему нужно. И он сидит там, на берегу, и представляет — что ему еще остается. Иногда — как бы сложилось, если бы у него хватило сил, и Силко все-таки умер в тот день (внутри болит до невыносимого. Он не знает, как мог бы с этим жить. Хотя сейчас же как-то живет. И сам себе возражает: а разве это жизнь, Вандер?). Иногда — если бы Силко утянул его за собой, и они оказались бы в той токсичной водной могиле вместе (может, это заштопало бы их связь. Снова срастило вместе, только теперь уже навсегда). Иногда — если бы они прокричались друг на друга и пошли в кабак (он уже знает этот сценарий наизусть. Его любимый. Именно этот заканчивается Силко в Последней капле, в его постели — нет, в их постели. Это их комната, их кровать, их жизнь, их детеныши и дела. Так гораздо правильнее). Он знает, что Силко тоже сюда приходит. Даже видит его временами — все-такой же худой. Только сутулиться, кажется, стал больше. И двигаться немного иначе. Да, точно. Плавности гораздо больше — теперь это что-то совсем непристойное, навевающее о борделе (хотя, может, это у Вандера проблемы с головой). Силко, кажется, тоже лихорадит — бывает, он заходит прямо в воду, в то самое место, и внутри Вандера все кричит и плавится. Бьется мыслью: сумасшедший, какого черта, не хватило ему раз хлебнуть всей этой химической дряни (Вандер так виноват). Хочется броситься. Хочется вытянуть его на берег — как должен был сделать в тот день. (Упасть на колени, схватить за руки, как какой-нибудь сумасшедший, не давая вырваться. Захлебываться: я так виноват, я так и не смог себя простить, я чуть не рехнулся — или уже? — от боли, ты рад? Я заплатил не меньше, чем ты. Хочешь, заплачу еще больше. Хочешь, выколи глаз и залей в рану отравленной речной воды, хочешь — что угодно, Силко, я любую боль вынесу, только. Давай попробуем снова) (Как-то раз он оказывается здесь пьяным. Выпивка почти дает ему смелости. Почти дает сил подойти и сделать — все это, что хотел. Почти) Вандер никогда не подходит. И никогда не подойдет. (Он знает, что Силко не даст ему шанса. Уже давал — и Вандер его просрал, только через года осознав, какая ценность была у него в руках) (Память, вина и фантазии — это все, чего он заслуживает)