Нужно вовремя умереть

Силко знает, что они говорят. За его спиной — ни одной из этих крыс не хватает смелости сказать такое в лицо. Спросить. О, он бы рассказал, что случилось на самом деле, с удовольствием (он не забыл; это сродни речным токсинам — изменило его навсегда) Но они никогда не спрашивают. Он улавливает обрывки шепота, спешного и захлебывающегося — быстрее, успеть до того, как он войдет, застанет их. «…говорю тебе, с Вандером. Я сам не поверил, когда услышал. В смысле, да ты посмотри на них сейчас» «…ну да, прямо на том самом месте на реке, куда он сейчас ходит. Какая-то нездоровая хрень, скажи» «…наверное, трахались. Все по-разному говорят. Но если бы Вандер был просто как брат, вряд ли бы Силко настолько с катушек слетел. Он же одержимый намертво» Силко безнадежно выдыхает и прижимает кончики пальцев над бровью (глаз, как всегда, болит). Когда-то он заставлял их отвечать за свои слова. Устраивал показательные выволочки, чтобы до остальных дошло. Рассказывал, как все было на самом деле — снова, и снова, и снова. Что это Вандер предал его. Это Вандер отказался слушать, сразу бросился с обвинениями — к нему, который был ближе, чем друг, даже чем брат, даже — чем вообще кто-либо был и будет. Это Вандер пересек черту и поднял на него руку. Это Вандер искалечил его, заставил начинать все заново, с нуля, восстанавливать себя по частям, разваливаться и пытаться снова. Это Вандер — тот самый, которого теперь называют хранителем нижнего города, которого слушаются, с которым советуются и считаются (знали бы они то, что знает он). Это Вандер — Пустая трата сил. Правда — как всегда — банальна и скучна. Слухи гораздо интереснее. У Силко перед ними никаких шансов. (Поразительно. Сколько лет, а людям все еще не надоело) Он их коллекционирует, словно редкие пилтоверские безделушки. Слухи. Сплетни. Истории. Про них с Вандером. Про то, что Вандер спас Линии, и, если бы не он, Силко погубил бы чуть ли не большую часть взрослого населения Зауна. Смешно, до каких масштабов умудрилась дорасти та несчастная стычка в общественном сознании. «Спасение линий», «было бы столько жертв», «абсолютно безумный план» — Силко кривится. Он еще слишком хорошо помнит, что именно его тогда поддерживало большинство, а Вандера называли слишком осторожным. Даже трусом и пилтоверской подстилкой — но это уже шепотом и за спиной, потому что знали, что за слова придется нести ответ. Не только перед Вандером. Перед Силко тоже. Как бы они не спорили, как бы не кричали друг на друга, он не отрекался. Слишком верил в их связь. (До последнего думал, что в мире нет ничего, что могло бы разрушить их. Дурак.) Про то, что они были любовниками, и их регулярно выгоняли чуть ли не из каждого заунского бара, потому что они забывались и порывались разложить друг друга прямо в зале, чуть ли не на глазах у всех. Нет. Не были. Не пытались. Вандер никогда не проявлял интереса к мужчинам. Силко не из тех, кто бросается с головой, не просчитав шансов. Он наблюдал. Складывал. Взвешивал. Вандер заглядывался на девочек возле борделя, одобрительно щелкал языком их откровенным нарядам, пытался флиртовать (иногда даже успешно. Как-то раз ему даже скинули цену, очень сильно — но все равно недостаточно для их кошелька. Забавно: до этого Силко не подозревал, что способен испытывать удовольствие от безденежья). Говорил комплименты: всегда женщинам (даже Севике, сумасшедший), никогда мужчинам. Вывод был довольно очевиден. Силко тогда посчитал риск бессмысленным. Их связь — ни одно слово никогда не отображало того, что было между ними на самом деле — стоила гораздо больше его желания видеть Вандера в своей постели. (Дело было даже не в сексе. Дело было в преданности, полной и безраздельной. Он хотел Вандера не просто в своей постели — он хотел всего Вандера себе, только себе и никому больше. Чтобы было можно положить ладонь на колено или поясницу и сказать «это мое» в ответ на любой заинтересованный взгляд. Засыпать и просыпаться вместе — всегда. Утыкаться в шею или лопатки, дышать, чувствовать — соль, табак, тепло, рядом, живой, все в порядке. Не ограничиваться двумя стаканами во время попоек, чтобы не повело, не показалось хорошей идеей все это рассказать. Когда-то Силко много чего хотел) Он рассчитывал (надеялся), что сумеет перерасти это за несколько лет. И почти смешно от того, насколько сильно он промахнулся. Есть слухи про то, что все было понятно с самого начала. Уже годы назад знающие люди пророчили, что Вандер станет защитником линий, а Силко сдохнет в какой-нибудь канаве. Как быстро они все забыли. Что не было никакого Вандера и никакого Силко. Были Вандер-и-Силко, Силко-и-Вандер — всегда вместе, никогда по отдельности. Они даже не видели свое будущее порознь. Силко все еще хорошо помнит (сможет ли вообще когда-нибудь забыть — какой глупый вопрос. Он и так знает ответ). Что не Вандера называли хранителем и защитником нижнего города, о нет — их обоих. Это про них говорили, что они объединят Линии и наконец помогут Зауну поднять голову. Это им пророчили стать негласными хозяевами города. Это у них просили помощи, к ним обращались с проблемами, вокруг них постепенно начали сплачиваться. Это они — Вандер хранил и защищал кулаками, обостренным чувством справедливости и умением зажигать что-то внутри простыми словами. Силко хранил и защищал торговой сноровкой, чужой кровью на ноже и навыком выворачивать любую ситуацию себе (им) на пользу. И сколько было таких, как они — и сколько бездарно подохло, не успев ничего сделать, ничего изменить. Может, это бы случилось и с ними, будь они по отдельности. Вандера бы прирезали в очередной из бесчисленных драк, в которые он всегда порывался ввязаться, но так и не ввязывался — потому что Силко прижимал локоть к его солнечному сплетению и говорил «не надо». Силко бы указали на его место предельно унизительным способом, когда он снова попытался бы влезть туда, где ему не по зубам — если бы Вандер не становился рядом с ним, нет, даже чуть впереди, словно прикрывал, и очень выразительно спрашивал «проблемы?». Они дополняли друг друга. Сглаживали острые углы и неровности. Делали чем-то большим, чем очередными отбросами, выползшими из Сточных Ям. Чем-то значимым. Чем-то, что способно стать серьезной силой и изменить Заун под себя, сделать его другим — и все это знали. Из тех слухов растут другие — что их союз изначально был чем-то хрупким и ломким. Каждый из них ждал момент, чтобы перегрызть друг другу горло. Силко спазмически расчесывает искалеченную щеку. Ложь. Они даже понятия не имеют, о чем говорят. Он не знает, откуда вообще это пошло — и не хочет знать. Они говорили о будущем, само собой. Представляли, как даже спустя годы все так же будут вместе, рядом друг с другом. Вандер откроет свой бар — нейтральную территорию, на которой не будут иметь никакого значения разборки банд или мелкие склоки. Место, куда любой может обратиться за помощью и защитой — и получить их. У Силко будет свой кабинет на верхнем этаже. С большим столом из настоящего дерева, на котором можно будет нормально разложить эту чертову гору бумаг, которой все больше обрастают их дела от года к году. (Иногда он представлял, как такой должен ощущаться под спиной, если Вандер его на нем разложит, прямо среди всех этих безумно важных документов.) А по вечерам бы они запирались там на ключ, чтобы пропустить по стаканчику-другому. Только они двое, никого больше, и снизу, из бара, доносилась бы едва слышимая музыка и отзвуки человеческого шума, и они чувствовали, что это все — их. Это они достигли. Они к этому пришли — через кровь, боль, нищету и безнадежность. (Они справились.) Вандер любил прикрывать глаза, будто вслушиваясь куда-то глубоко в себя, и добавлять какие-нибудь мелкие детали. Что в такие вечера пить они будут настоящий ионийский. Или что в кабинете обязательно будет должен стоять диван («давай признаем, — говорил он с тягучей и теплой усмешкой, — мы никуда не выйдем из него до утра, так пусть нам хотя бы будет удобно»). Силко тоже прикрывал глаза и представлял — только по-своему. Как слизывает этот самый настоящий ионийский у него с языка. Или как вжимается в диван лопатками, когда Вандер устраивается у него между ног и выцеловывает ключицы. Еще думал — может, спустя годы они все-таки придут, пусть не к этому, хотя бы чему-то похожему. Может, Вандер поймет, что их связь настолько глубокая, что просто не может сравниться ни с какой другой. Люди ведь меняются со временем — До чего же слабым он был. Насколько наивные вещи приходили в голову — а он не гнал их, принимал на веру. (У него всегда была особенная слабость к Вандеру — и раньше он непозволительно ей потакал.) Они даже присмотрели здание. Небольшой, медленно загибающийся бар на среднем уровне. «Последняя капля» — Вандер находил название забавным; говорил, что они не станут его менять. Силко, в принципе, был не против. Они ходили раз в пару недель просто поглазеть. Прикидывали — еще год-другой, и они смогут его выкупить. Или, может, повезет, и хозяина кто-нибудь прирежет, и они подсуетятся и возьмут это место в свои руки. Или — — Стойку можно оставить, — говорил Вандер, задумчиво наклонив голову. — А вот столы нужно будет раздобыть новые. — Потому что эти выглядят готовыми развалиться, если поставить на них кружку? — скептично уточнял Силко, и тот усмехался так тепло и открыто, что по спине проходилось волной, а потом спрашивал какую-нибудь глупость вроде «ты не замерз?». До чего же иронично все получилось, в конце концов. Вандеру досталась «Последняя капля». Признание, уважение, статус — «хранитель нижнего города», «тот, с кем нужно считаться», «он поможет, я точно знаю». А Силко — изувеченное тело, презрение и «только сумасшедший станет вести с ним дела». Раньше он любил задаваться вопросом — почему? Разве он все это заслуживает? Разве он — (Софистика) Силко вздыхает и прикуривает сигару. Нет. Вандер заслуживает испытать всю ту боль, что довелось пережить ему. Он сам заслуживает чертову Последнюю каплю, нормальный кабинет и жизнь без постоянного ощущения, будто речные токсины все еще разъедают его тело изнутри. Но всем на это плевать. Если он хочет справедливости, ему нужно взять ее своими руками. (А он хочет ее?) Любопытно, что, когда они обсуждали будущее, Вандер никогда не говорил о женщинах. Ни о тех девочках из борделя, на которых им тогда точно будет хватать денег, можно хоть каждую ночь брать новую и не выпрашивать скидку. Ни о гипотетической спутнице, которая будет помогать управляться с баром. Это всегда были только они двое — Вандер-и-Силко, Силко-и-Вандер. Вандер говорил о другом. О том, как они будут спорить о поставках бренди и музыке в зале. Пить вечерами в кабинете. Решать вопросы и помогать своим людям. Приводить в порядок бар после закрытия. Иногда все-таки встревать в неприятности, а потом зализывать раны друг другу (у Силко сохло в горле от его выбора слов). Хотя нет, все-таки врет. Не только они двое — еще дети. Не то, чтобы Силко хотел, но — Вандер да, и. Он не то, чтобы был против. Они говорили и об этом (было ли хоть что-то, о чем они не говорили тогда?). На самом деле, даже не один раз. Что из-за стычек с верхними на улицах все больше сирот и Дом надежды явно не справляется. Что потом, когда у них наконец-то будет «Последняя капля» и деньги, они смогут попытаться хоть что-то сделать. Взять хотя бы нескольких. Дать им возможность не шариться по мусорным бакам, и спать в тепле, и — разве этого мало? Они никогда не говорили «стать родителями» — слишком серьезно звучало, почти пугало, Силко, по крайней мере. Вандера, кажется, нет. У него всегда был особенный взгляд, когда они это обсуждали. Живой. Очень теплый. Он говорил «взять парочку под крыло», «сделать хоть что-то», но чаще — «завести детей», и это отзывалось в Силко… странным. Горячо-тягучим, почти пьянящим и скептичным. Ему хотелось спросить, как к этому отнесется женщина, на которой тот рано или поздно женится. Ему хотелось крепче прижаться плечом к плечу и слушать. О том, как на ночь им будет читать Силко («разве что только бухгалтерские отчеты»). Что Вандер научит их держать удар и бить правильно. Что Севика точно умеет плести косы и, конечно, закатит глаза, но покажет, если ее хорошо попросить. Что — Силко ненавидит об этом вспоминать. Вандер, конечно, получил и это тоже. Он слышал про его детей. Даже видел как-то раз, по совпадению случайностей — как Вандер показывал старшей, как бить с заблокированной ведущей рукой. А младшие подбадривали, очень громко и шумно. Они выглядели — так, как он представлял годы назад. Связанными друг с другом. Семьей. (В этом есть и хорошее: дети явно не для него. В тех их разговорах не было ничего, кроме его глубоко влюбленного стремления угодить Вандеру) (Ложь. Он знает это, у него не получается обмануть самого себя — по крайней мере, в этом.) Еще один занятный слух в его коллекции — о прикосновениях. «Он всегда носит высокие воротники», «ты же знаешь, как именно Вандер пытался его убить?», «я слышал, что он перерезал горло шлюхе, которая попыталась погладить его по шее». Правда. Вандер изувечил его не только физически. Это что-то в голове. Что вспыхивает и заставляет цепенеть, отзывается слепым ужасом внутри и невыносимыми картинками в памяти — только от одного прикосновения выше ключиц. (Силко ненавидит беспомощность. Каждый из этих моментов, которые ей пронизаны. Заходящееся сердце, пронизывающую глаз боль, липнущую от пота к лопаткам рубашку — и почти панику. Когда осознаешь глупость всего этого, но не можешь даже пошевелиться. Тело не слушается. Тело снова и снова переживает тот кошмар, в который его бросил Вандер) У него подрагивают пальцы, когда он застегивает ворот рубашки с утра. Расстегивает вечером. Водит по горлу, пытаясь заставить себя привыкнуть снова, перестать бояться, перестать цепенеть. Не все прикосновения несут боль. Столько лет прошло, разве не должно стать легче (видимо, нет). Он касается кончиками пальцев, но иногда (практически всегда) срывается. Скользит ладонью вперед и смыкает вокруг шеи — как это делал Вандер. Не настолько сильно, чтобы в самом деле стало трудно дышать (его накроет; он впадет в совершенно тошнотворный приступ из истерики пополам с паникой — он знает, он… пару раз забывался). Просто пальцы на шее. Основание ладони упирается в выемку между ключиц. Можно осторожно погладить большим пальцем ямку под ухом. Можно не удержаться и спазмически впиться ногтями. (Суррогат. Это совсем не то. Не так. Ладонь Вандера ощущалась иначе. Больше. Тяжелее. Теплее. На пальцах уже тогда были мозоли, шершавые и царапающиеся.) Даже такая мелочь отзывается внутри бурей. Невозможной смесью: заходящимся сердцем (так легко почувствовать пальцами), сорвавшимся дыханием, невыносимо горячим в основании позвоночника и подрагивающим в коленях. Страхом — и возбуждением. У него никогда не получается остановить себя — плеснуть в лицо водой, прижать под глазом, погрузиться в монотонные отчеты. У него столько способов — и он не пытается прибегнуть ни к одному из них. (Он не хочет. Это единственное, что остается ему теперь, когда Вандера нет рядом.) Иногда (всегда) он представляет, как это могло бы быть. Если бы они попытались принять друг друга снова и восстановить связь. Если бы Вандер признал ответственность и честно попытался помочь — перерасти весь этот кошмар с прикосновениями, в котором Силко завяз (разве это не было бы справедливо?). Осторожно бы расстегивал его ворот, пуговицу за пуговицей. Гладил костяшками горло — невыносимо осторожно, почти благоговейно, словно Силко это что-то хрупкое (что-то, о чем нужно заботиться). Потом — дотрагивался бы самыми подушечками. И да, конечно, без конца спрашивал «это нормально?» и «ты уверен?» (не то, чтобы Силко находил это раздражающим). Прошелся по той самой чувствительной выемке за ухом. Бережно бы повел в сторону, чтобы погладить под челюстью, а потом вниз — по кадыку — и еще ниже — очертил бы ключицы и прижался подушечками между ними, слушая пульс. Это было бы сложно — не до волны-приступа, но близко, совсем рядом (по крайней мере, в первые разы). Это было бы невозможно хорошо, как ни с кем другим никогда не было и не будет, быть просто не может (ни с кем другим не связывает столько. Вандер — это не просто брат или человек, который пытался его убить. Вандер — это часть его). Иногда Силко развлекает себя мыслями, что было бы, если бы Вандер заметил, как он реагирует. Не только панически заходящимся сердцем и болезненной, почти лихорадочной дрожью (не только страхом). Еще и запрокинутой головой, напряжением в пояснице, клокочущими в горле звуками. Цепляющимися за него пальцами, которые пытаются прижаться, оказаться кожа к коже (желанием тоже). Иногда он представляет, что Вандер замирает тяжело и тревожно. Молчит (тоже тяжело, тоже тревожно, почти страшно). Медленно отводит ладонь. А потом на его лице начинает проступать — вероятно, это будет смесь. Силко навскидку может предположить в ней растерянность, даже усталость, нечто сродни неприязни, может быть, что-то рядом с отвращением — потому что помощь и заглаживание вины Силко превратил в это. Конечно, тот бы пытался сдержаться — но это же Вандер. У него никогда толком не получалось прятать эмоции. Или это Силко просто всегда слишком хорошо его читал (по выражению глаз и линиям вокруг губ, наклону плеч и положению рук — иногда ему даже казалось, что он знает Вандера лучше, чем себя самого). Может, тот бы просто сжал пальцы на переносице. Может, вышел бы, хлопнув дверью. Может, сказал что-нибудь вроде «почему ты всегда все усложняешь?». Или «я не собираюсь разгребаться с твоим моральным дерьмом». Или «я сделаю вид, что не заметил; приведи себя в порядок» — и снова тот сценарий с хлопком дверью. Силко смеется, хрипло и захлебывающееся. Да, это больно. Но правдиво. Он знает Вандера. Он знает, что у него нет ни шанса на взаимность — даже из жалости (ему не нужна такая. Он не до того опустился, чтобы довольствоваться настолько унизительным — и сам же смеется: правда, Силко?). Иногда он ее все-таки представляет. В этих мыслях Вандер не отводит руку — продолжает гладить и укладывает вторую на внутреннюю сторону его бедра. Смотрит, будто избитая, вышвырнутая из дома псина. И говорит — «я так виноват». «Если тебе это нужно, хорошо». «Я попробую». «Ты знаешь, я люблю женщин, но. Хотя бы руками, думаю, смогу». Силко морщится. Едва уловимо, но ощущается фальшь. Вандер не чувствует вины — он вполне счастлив в своей новой жизни и не терзается моральными вопросами. Он не переступит через себя, чтобы сделать ему хорошо — даже если будет ощущать себя обязанным (Силко даже не ненавидит его за это. Он ненавидит себя — за то, что все еще испытывает в этом потребность). Бывает — после особенно тяжелых дней и мучительных приступов — Силко все-таки идет дальше. Позволяет себе вообразить абсолютную фальшивку — глупую, невозможную, нереалистичную. Взаимность. Как будто Вандер тоже его хочет — и гладит горло не пальцами, а губами. Хотя и пальцами тоже: по ребрам и животу, не глядя пытается распутать ремень и говорит — ну конечно же он говорит. Всякий бред в его духе: что Силко все равно красивый, что для Вандера он всегда был больше, чем брат и друг, чем все, просто он поздно осознал, это пришло только со временем. Что Вандер тоже его хочет — не только здесь и сейчас, в постели, а вообще, всегда, рядом с собой. (Что их связь переживет все это: предательство, почти-смерть, ненависть, годы порознь. Они все еще есть — и всегда будут. Вандер-и-Силко. Силко-и-Вандер.) Силко называет это остатками себя-слабого. Что ни делай, а некоторые части никак не хотят умирать. Сопротивляются и бьются до последнего — поразительная живучесть. Когда-нибудь он их сломает — но пока есть дела важнее. (Он пытался. У него не получается.) Еще до него доходят слухи о борделе — хотя, пожалуй, он бы предпочел их не слышать (тоже ложь; они занимают отдельное место в его коллекции — или его одержимости?). Что Вандер всегда берет невозможно худых, темноволосых и короткостриженных. Похожих на него. Он не думает, что это попытка унизить. Нет, Вандер всегда был выше этого (ему должно хватить того, что Силко остался калекой и упал на самое дно). Это, скорее, еще одна до тошнотворного отвратительная ирония. Вандеру просто нравится такой типаж. Силко не имеет к этому никакого отношения (это всегда женщины, никогда мужчины. Он был прав тогда). (Такая мелочь. Такая глупость — которая разрушила настолько много. Если бы Силко родился женщиной, ему бы не пришлось запирать все это и надеяться перерасти. Если бы Вандеру нравились мужчины, у них была бы совсем иная жизнь.) (До него доходило, что этих девушек Вандер называет «Силко» — очередная выдумка, сродни той, что они были любовниками. Красиво, но безжизненно. Он слишком хорошо его знает.) Один из самых любимых слухов в его коллекции — будто Вандер ходит на то самое место. Не в годовщину или памятные даты — просто так. Раз в пару недель, как когда-то они вместе ходили смотреть на Последнюю каплю. Это правда. Вандер сидит на берегу, смотрит на воду. Иногда прикладывается к бутылке — редко, Силко заставал его за этим всего пару раз. Они знают друг о друге. Силко чувствует его взгляд. Иногда пересекается с ним своим. Вандера всегда было легко читать, но именно в эти моменты не получается, как не пытается. У него странное выражение глаз и болезненно сжатые губы. Напряженная и ссутуленная спина. Он выглядит — как тот Вандер из его нежизнеспособных мыслей, который говорит «извини» и «я бы хотел попробовать снова». (Вандер выглядит как человек, которого Силко видит в зеркале после приступов — измученный и поломанный. Переживший почти что агонию и знающий, что легче не будет, нисколько. Уставший. Очень и очень сильно.) (Ему хочется попробовать подойти. Опуститься рядом, соприкоснуться плечами, как раньше, будто не было всех этих лет. И спросить: ты еще помнишь, старый друг? Как приходили сюда же прочистить голову и побыть наедине друг с другом. Обсуждали планы у Иерихона. (Собирались вместе выкупить Последнюю каплю, взять туда пару-другую сирот и быть вместе до самого конца.) Может быть, Вандер тоже скучает по всем этим моментам. Может быть, он не отвернется, сжав зубы, а скажет после тяжелой и тревожной паузы — «я помню». Может быть, они хотя бы смогут перестать делать вид, что друг друга не существует.) В такие моменты Силко приходится напоминать себе — он чрезмерно склонен выдавать желаемое за действительное. (В этом нет никакого смысла. Вандер доволен своей жизнью — и места Силко в ней явно нет.) (Боль, ощущение неправильности и усталость — это все, что ему остается.)