Нужно вовремя умереть

Иногда Силко бывает невыносим. Джинкс полностью осознает это уже через пару лет, после того, как он забирает её с собой. Нет, она любит его. Правда любит, но в эти моменты — она бы лучше попыталась докопаться до Севики не в духе. Или отмыла бы весь бар, как тогда, когда одна из бомб с краской сработала не совсем так, как нужно. Или — что угодно будет лучше, чем его нудные попытки «научить ее жизни, бла-бла». Она постепенно учится предугадывать — но иногда все равно промахивается. Знает, что обычно такие случаются, когда меняется погода, или приближается что-то очень волнительное, или он несколько дней подряд не спит нормально, или — в общем, когда у него болит глаз. В смысле, сильнее обычного. И ей на самом деле немного стыдно. Потому что ему плохо, и он пытается отвлечься, а Джинкс самый близкий его человек — ну, из живых — он только ей по-настоящему доверяет, и она в самом деле хочет ему помочь. Но до чего же он нудный. Джинкс ему очень сочувствует. Первые минут десять. А потом начинает очень сочувствовать себе — это до того невыносимо, что ей хочется залить себе в уши расплавленный воск, потому что даже это будет лучше, чем попытки Силко «поделиться с ней жизненным опытом». Он всегда начинает одинаково. «Ты должна стать сильнее, Джинкс», «ты должна отказаться от прошлого», «Паудер больше нет». Потом «они нас предали» и «мы покажем им». А после — Вандер. «Он предал меня», «я доверял ему, как самому себе», «из меня как будто вырвали часть», «мне точно так же, как и тебе, пришлось учиться жить заново, собирать себя по частям» — и это может длиться часами. Все тянуться и тянуться, как будто время на самом деле — жвачка, и одна минута ощущается как три, нет, как пять, нет, как десять! Силко даже плевать, что она почти ложится на диван. Демонстративно пересчитывает трещины на потолке — две больших и девять маленьких. Выбирает торчащие из обивки нитки. Отковыривает лак с подлокотника — пытается хоть как-то себя развлечь. Силко ходит из угла в угол — как животное по клетке, она видела, они точь-в-точь так делают — даже не поправляет упавшие на лоб волосы и говорит. Говорит — говорит — говорит. Так много, что под конец у него голос становится совсем хриплым и царапающимся. Джинкс уже годам к четырнадцати понимает, что у него проблемы. Небольшие. Немного больше, чем у нее с Вай, но — ладно, ладно, у него гигантские проблемы! Если у Джинкс это камень, то у него целая скала, на которой поместятся Пилтовер с Зауном. Еще и место останется. Скала называется Вандер. И сказать, что Силко повернут на нем — значит очень сильно приуменьшить. Примерно как заявить, что у верхних и нижних хорошие отношения. Силко рассказывает, как Вандер его предал. И снова. И снова — и снова — и снова. Это еще хуже, чем заевшая в автомате пластинка, Джинкс может в любой момент подхватить и продолжить, потому что знает эту историю наизусть. Серьезно, без шуток. В детстве она думала, что он считает ее глупой, раз повторяет одно и то же, раз за разом. А потом Севика закатила глаза и сказала тем самым своим пугающим голосом: — Расслабься. Он всем это говорит. И до Джинкс — тогда еще больше Паудер — начало смутно доходить. Что дело все-таки не в ней. Дело в самом Силко. У него как будто болит внутри. Очень сильно. В смысле, не физически, из-за речных токсинов, которые знатно подпортили ему жизнь — это само собой и отдельно — а морально. Ей даже было его жалко — и до сих пор немного, когда раздражение от бесконечных нравоучений не перевешивает. Она знает, каково это — когда оставляют самые важные и близкие, оно навсегда с ней. Но она пытается, черт возьми. Идти — нет, слишком громкое слово. Ползти дальше. Карабкаться. Выживать и становится кем-то — новым, наверное, раз старую ее так легко выбросили. А Силко будто застрял. — Я уважаю Вандера, — говорит он. — В какой-то степени я даже благодарен. За тот урок, что он мне преподал, — говорит он. — Желание доказать ему иногда помогает держаться даже лучше, чем желание помочь Зауну, — говорит он. Вандер. Вандер — Вандер — Вандер. Интересно, может ли развиться всамделишная аллергия на имя? Джинкс надеется, что да. Тогда у нее хотя бы появится отмазка. Она пробует говорить Силко. «Ты каждый раз рассказываешь одно и то же», и «хватит», и «я устала от бесконечного повторения», и — а потом Севика отводит ее в сторону. — Думаешь, никто другой не пытался? — Джинкс неуверенно пожимает плечами, и она выдыхает, тяжело и устало, почти безнадежно. — Пусть говорит. Ему от этого легче. Джинкс, правда, этого совсем не видит. Силко как был кровоточащей раной, так ей и остается, сколько бы монологов про Вандера не задвинул. Он начинает рассказывать немного больше, когда она становится старше. — Мне снилась Ви, — признается она как-то утром, когда он бережно переплетает ей косы. — Как будто она тоже умерла на моих глазах. Тогда, — голос подводит. Джинкс неловко дергает плечами и вытирает нос тыльной стороной ладони. — Ты знаешь. И… она лежала в луже крови, и у нее шея была так вывернута. И ноги тоже. И глаза совсем стеклянные. Как бусинки. Будто у большой игрушки. Пальцы Силко замирают в ее волосах. Он выдыхает. Шумно и очень понимающе. А потом неловко наклоняется и прижимается лбом к ее затылку. — Я понимаю, — говорит он негромко, будто это что-то очень секретное, только между ними. — Очень больно? Джинкс всхлипывает и снова трет нос тыльной стороной. Она не хочет расклеиваться. Она не хочет выглядеть слабой перед ним — — Да, — беспомощно признается она. — Очень. Ему можно. Он понимает. Действительно понимает, в отличие от всех остальных. — Потом, — спрашивает Джинкс, борясь с этими дурацкими мешающимися всхлипами, — станет легче? Силко тяжело выдыхает. — В каком-то смысле. И это звучит не совсем успокаивающе. Но правдиво. — Тебе тоже?.. Он прижимается к ее затылку немного крепче. Молчит — долго, она начинает думать, что он вообще не ответит. — Да. Джинкс пытается дышать, как он учил: считает вдохи, и выдохи, и паузы между ними. Получается как всегда у нее — никак. — Это все время будет что-то плохое? — она жмурится и смыкает пальцы в кулаки. Она не хочет слышать ответ. Не хочет — не хочет — не хочет. Но она должна. Чтобы быть готовой. Чтобы не быть слабой. — Нет, — и Джинкс шумно выдыхает от удивления. — Бывают и хорошие вещи. Он говорит, как будто слова — это что-то сложное и опасное. И каждое рвет горло изнутри, и ему очень, очень больно. — Недавно мне снилось, как будто он тоже здесь, — даже не нужно пояснять, о ком речь. Но он все равно произносит. — Вандер. Он всегда говорит его имя по-особенному. Никто так больше не делает, даже из тех, кто скорбел по Вандеру громче других. Это что-то… очень страшное. Даже немножко отдающее церковью, молитвой, преклоненными коленями и трауром. Джинкс невольно ежится. — Здесь — это в последней капле? — Да. Рядом с нами. Она покусывает губы изнутри — и все-таки напоминает. — Ты же его ненавидишь. Силко снова шумно выдыхает, прямо ей в волосы, и от этого так щекотно, что она вздрагивает. — Не совсем так, — он как будто очень осторожно подбирает слова. — Ты же сам говорил, что ненавидишь. — Это немного сложнее, чем кажется. Она пренебрежительно фыркает — ну конечно, сложные взрослые проблемы. Силко отстраняется. Снова берется за косу. — Я ненавидел его. В первые годы. После того, что он со мной сделал, — продолжает, когда она уже думает, что тема закрыта. — Но время идет, Джинкс. Ненависть затирается. И остается, — в его голосе почти неуловимо звякает напряжение, — много другого. — Я все еще не понимаю. — Поймешь, — она закатывает глаза, и продолжает вместе с ним, — когда станешь старше. Силко дергает ее за почти доплетенную косу — не всерьез, так, с формальным упреком. — Ладно, — бормочет она. — Это хотя бы лучше, чем кошмары. Силко почему-то молчит. И от этого молчания очень нехорошие мурашки по позвоночнику. До нее только спустя пару лет доходит. Силко снится Вандер — рядом с ними? Серьезно? Что за бред. Он не мог тогда этого сказать. Джинкс просто неправильно помнит. Наверное, он имел в виду — может, голову Вандера в какой-нибудь жуткой зеленой жиже в колбе? Или — или что-нибудь в этом роде, да ведь? Только вот она не жалуется на память. Силко говорил «Вандер, рядом с нами» — очень уязвимо, будто делился чем-то настолько же сокровенным, как ее кошмар. Она думает отстранено, когда он в очередной раз падает в свои «Вандер», «покажем им» и «нужно быть сильными». Вандер. Рядом. Как домашнее животное, подчиняющееся его любому приказу? Как барьер между всем этим беспорядком, творящимся вокруг и Силко? Как друг и второй отец для нее, будто этой размолвки никогда не было? Как — Как Вандер? Она даже как-то раз спрашивает у Силко: — Что ты имел в виду, когда говорил, что тебе снится Вандер рядом с нами? Севика за его спиной очень выразительно закатывает глаза. Силко замирает — совсем нехорошо. Даже опасно. Джинкс знает, что он ничего ей не сделает, но на всякий случай все равно отступает на пару шагов назад. — Поговорим потом, — как будто все тут кругом не знают, что он повернут на Вандере. Этот тон Джинкс тоже знает. Он очень похож на обычный, уверенный, но на самом деле немного отличается. Такой бывает, когда ей все-таки удается застать его врасплох. Никакого «потом», конечно же, не наступает. Силко не рассказывает ей, какого именно Вандера видит там, во сне. Но Джинкс же не слепая. И не глухая. И ей больше не десять лет. Она начинает улавливать — не то, чтобы несостыковки. Скорее вызывающие вопросы детали. Силко помнит, какую выпивку любил Вандер — серьезно, через двадцать-или-сколько-там лет. Силко помнит, в какое место Вандер ходил, когда ему нужно было успокоиться. Силко помнит, такое ощущение, что каждый из шрамов Вандера — «конечно, я же ему их и обрабатывал». Силко помнит, что Вандеру нравилась смесь из двух видов табака, что Вандер умел делать правильное молоко с медом и специями, что от воронянки у него чесался нос и выступали слезы, что — Джинкс хочется вредно заметить, что он мог бы составить гигантскую и очень занудную энциклопедию о Вандере. Может быть, ей немного обидно. Самую капельку. Сама она с каждым годом помнит о Вай все меньше — какой цвет ей нравился больше всего? Как она желала спокойной ночи? Когда щелкала по носу? Точно же помнит, что щелкала, но почему? Когда Джинкс — нет, тогда еще Паудер — делала что-то смешное, или глупое, или — Она не знает, как это спасти. И нужно ли это вообще. Силко ведь хранит, но — ему ведь от этого только больнее, разве нет? И Джинкс слышит, что говорят другие. Она вообще хорошо умеет слышать то, что ей не предназначено. Как один из тех, кого она смутно вспоминает, как постоянного клиента старой Последней капли, кидает шепотом «Силко таскался за ним, как брошенная псина, будто на поводке». Как другой, из неудачливых игроков в карты, вставляет во время спора «ну и как ты думаешь, на чьи деньги поставлена эта гребаная статуя в полный рост?». Как обдолбавшийся снова — он вообще бывает не? — Декард жалуется «мы хотели забрать тело этого ублюдка. Чтоб отплатить за все хорошее, понимаешь. Но Силко не позволил. Сказал, что утопит в цистерне с мерцанием любого, кто попробует». Джинкс слушает. Смотрит. Складывает между собой. И, наверное, чувствует себя немного обиженной — нет. Нет — нет — нет. Она чувствует себя чертовски обиженной. Ей уже давно не десять лет, а Силко как заевшая пластинка, продолжает петь о преданном братстве — херня. Ни черта это не братство, Джинкс знает, о чем говорит, у нее — вот это новость — когда-то была сестра. Она даже подкатывается к Севике, когда та забирает свою выпивку со стойки. — Вандер же для него не как брат, да? Севика выразительно закатывает глаза. — Спроси у него сама. — Он не ответит, — она пытается перехватить у нее кружки, чтобы помочь донести, но Севика только поднимает их выше, так, что не достать. — Не мои проблемы. Она пытается вернуться за столик, но Джинкс упорная — тащится за ней хвостом. — …у меня тоже была сестра, может, помнишь, Вай, ее звали Вай, да, но даже когда у нас все было здорово, я точно не хотела, чтобы она… Севика издает что-то очень напоминающее рычание. — Это другое. — Нет, это то же самое. Я же говорю тебе: у меня была сестра. Она с шумом ставит кружки на стол и оборачивается к ней. И Джинкс — как-то разом чувствует себя в несколько раз меньше. И глупее. — Ты не понимаешь, — говорит тяжело, словно припечатывает каждым словом. Джинкс прикидывает: если бы так было на самом деле, к концу фразы она бы точно провалилась под пол, — что это такое. И я не понимаю. Со мной никогда не было чего-то настолько, — запинается, — настолько. И слава всем, кому есть дело до нашего проклятого города, что это так. Джинкс фыркает. Так бы и сказала — «это в самом деле совсем не братская штука» и «мы тут все думаем, что Силко был в него с головой». Но ей все-таки нужно проверить свою гипотезу. — Силко не ходит в бордель, — падает она на табурет возле Севики в очередной вечер. — Потому что документы ему приношу я. Джинкс мысленно хвалит себя — хорошо подгадала, она, видимо, в хорошем настроении, раз нормально отвечает. — Нет, — мотает головой, — по-другому. Чтобы отдохнуть. Севика очень проницательно улавливает взгляд, направленный на ее стакан, и берет его в руки. Просто берет, даже не отпивает. А Джинкс даже ничего такого не хотела. Ну, максимум кончик косы макнуть пару раз. — В его статусе это опасно. Джинкс фыркает. Севика что, за дуру ее держит — хотя, наверное, держит. — Но сюда-то тоже никто не приходит, — она укладывает локти на стойку. Севика ухмыляется — с неожиданным проблеском одобрения. Наверное, уже много выпила за сегодня. — Почему? — настаивает Джинкс. Одобрение Севики это хорошо, это странно, но приятно. Но это совсем не то, что ей нужно. Она смазано пожимает плечами. — Спроси у Силко. Джинкс закатывает глаза. — Чтобы он снова начал это свое бесконечное про то, как они с Вандером… Взгляд у нее очень выразительный. Джинкс даже случайно прикусывает кончик языка — и кривится. От боли и всей этой невыносимой недосказанности. — Это как у щетинозубов? — предпринимает она еще одну попытку. Не очень своевременную: Севика давится своим — что бы она там ни пила — и заходится то ли в приступе кашля, то ли смеха. Или того и другого одновременно. — Только с ним этой ассоциацией не делись, — отзывается очень и очень хрипло. Но главное, что не отрицает же. В следующий раз она ловит Севику — довольную, это важно — после выигрыша в карточную партию. — Какими они были раньше? Севика закатывает глаза. — Ты не можешь приставать к кому-нибудь другому? — Но ты же знала их обоих, — Джинкс жалостливо смотрит ей в глаза. На Силко всегда действует. На Севику, кажется, вообще нет. — Еще до всего этого вот. Она пытается обойти — разве еще не поняла, что бесполезно, Джинкс если прилипает, то намертво. — Что ты хочешь услышать? — рычит, но так, без настоящей злости. Джинкс уже умеет различать. — Не знаю, — признается честно. По взгляду, та не верит ей, совсем. — Что они любили друг друга прямо как во всех этих слащавых песнях, от которых тошнит, если слушать больше двух подряд, и… — Хотели вместе управлять Зауном и взять на воспитание кучу детей? — Севика пренебрежительно фыркает. В ее взгляде появляется что-то жесткое. — Может, как-то так и было. До того, как Вандер, — а это точно презрение, — не струсил и порушил все, чего они добились. Довольна? — Ага, — бормочет Джинкс, спешно отлипая. Вот рядом с такой Севикой быть рядом она точно не хочет. В следующий раз она подбирается к ней в передышке между партиями в «кто кого перепьет» — зачем они с ней играют? Она же всегда выигрывает. — Он взял меня к себе потому, что я была приемышем Вандера? Севика — у нее очень смазанные движения — хмыкает. — Иногда мне начинает казаться, что он взял меня к себе только потому, что я была соратницей Вандера, — отзывается сбито. А потом как будто стряхивает наваждение. — Что ты ко мне пристала? Иди спрашивай Силко. — Но он же мне не… Севика даже не дослушивает — бросается в следующий раунд, и подбадривающие крики напрочь заглушают все то, что хочет сказать Джинкс. «Бюро ответов на вопросы про Вандера и Силко» в лице Севики, кажется, закрывается. По крайней мере, когда Джинкс пытается подлезть снова, она отвечает монотонным «спроси Силко». Каждый раз. Не больно-то и хотелось. И так уже все понятно. Силко врет. Говорит с ней, как с маленькой — «брат» и «я доверял ему» вместо честного «мы были партнерами в том самом смысле, а потом он бросил меня, и я не могу отойти до сих пор». И Джинкс — вроде как немного зла на него за лицемерие. Не то, чтобы она прямо заваливается в его кабинет и требует ответов — но больше себя не сдерживает. Не оглядывается на все эти «ему это нужно», и «ему просто очень больно», и остальную чепуху — не может, потому что коктейль из обиды и злости с вишенкой из маленького предательства — но предательства же — жжется изнутри. — Когда Вандер предал меня, — начинает Силко свое бесконечное. Джинкс не дослушивает. Внутри вспыхивает зло, с отчетливым металлическим привкусом — слишком сильно укусила себя за щеку изнутри. — Хватит, — перебивает она громко. — «Когда Вандер предал меня», бла-бла, год за годом одно и то же. Я больше не могу, — запинается. Силко замирает прямо посреди движения — неестественно, неправильно, совсем не так, как обычно. Выглядит так, будто — Джинкс теряется. Будто она дала ему пощечину, вдруг, ни с того, ни с сего. Слова встают посреди горла. Они, оказывается, действительно могут царапаться. Ей хочется их проглотить, чтобы даже привкуса не осталось. Ей хочется стать меньше — такой, как десять лет назад. И подобраться ближе, и прижаться к его боку, и сказать «извини» и «я не знала, что тебя зацепит настолько». Джинкс упрямо поднимает подбородок и продолжает — потому что это правда, которая до него все никак не дойдет, ему ведь никто не говорит, все боятся и слушают, хотя знают эту историю наизусть. — Я не виновата в том, что ты больше не можешь спать с Вандером. Никто не виноват, кроме вас двоих, хватит уже перекладывать… Наверное, стоило сказать по-другому — точно стоило. Силко смотрит так, что слова в горле превращается в бетон и замуровывают его напрочь. Джинкс сглатывает. Она хочет продолжить — но не может. — Выйди. Как-то так — или очень похоже — он выглядел, когда она промахнулась и уколола не в зрачок, а рядом с ним. Он пытался сделать вид, что все в порядке, ничего страшного не произошло, но сразу ясно было, что ему очень, очень больно. — Но… Она пытается, хотя по спине жуткая вымораживающая волна. У Силко взгляд — как у раненого, загнанного в угол остроклюва. Когда видишь такой — это ничем хорошим закончиться не может. — Выйди. Сейчас. Она знает, что он никогда не сделает ей больно. Никогда, ни за что, и даже если она его случайно ранила, он не — Это тошнотворный удушливый страх — как химически туман, который забивает горло, и вдох не сделать, как не старайся. Силко ощущается как одна из ее игрушек-марионеток — держащаяся на тонких, расползающихся ниточках, которые вот-вот лопнут и будет. И будет что-то, да. Не очень хорошее. С чем точно не хочется быть рядом. Джинкс не сбегает — она просто стратегически отступает. А потом сидит в баре и тянет молоко с медом и специями, потому что ее колотит — не как говорят, а в прямом смысле, мелко и погано. Ей страшно — не столько от Силко, столько от самой себя. Это она. Ударила словами и сделала ему больно. Она не хотела. Не так. Ей просто нужно было ему показать, что все эти нескончаемые разговоры про Вандера — это полное дерьмо, и так нельзя, и все кругом от них устали, просто боятся сказать, и — Она хотела не так. Севика берет ее за ворот майки и встряхивает будто котенка. — Что ты натворила в этот раз? — лает, даже не пытаясь понизить голос. Хотя зачем — все же и так уже давно выучили, что если Джинкс пьет молоко с медом и специями, значит, случилось какое-нибудь дерьмо, в котором она сама же и виновата. — Я не хотела, — скулит она. — Просто неправильно подобрала слова, и. Так не должно было быть. Севика рычит — наверное, так делают большие злые кошки — и падает на табурет рядом. — Двойной, — бармену. А потом уже к ней. — Ты никогда не хочешь, но получается полное и беспросветное дерьмо, — Джинкс сжимается. Она знает. — Что ты сделала на этот раз? Джинкс упирается лбом в стойки. Мерзко пахнет прокисшим пивом, но сейчас, в общем-то, плевать. — Что он сам виноват, что больше не может спать с Вандером, — говорит она на грани слышимости. Кажется, опять не вовремя. Севика — судя по звуку — давится своим двойным и заходится надрывным кашлем. Потом говорит, очень хрипло, то ли от того, что выпивка попала не в то горло, то ли от злости — да, скорее все-таки второй вариант. — Дерьмо. А потом: — У тебя что, совсем мозгов нет? А после: — Как можно быть настолько идиоткой, чтобы сказать такое? Джинкс поднимает голову со стойки. — Как будто только у меня поперек горла стоят его рассказы о Вандере, — огрызается. — Вандер это, Вандер то, вы же все хотите сказать ему то же самое… Севика отвешивает ей подзатыльник. Не то, чтобы прямо сильный — она и сильнее может, Джинкс знает — но болезненный. — Дура, — рычит, низко и жутко. — После всего, что он для тебя сделал. — Но… Севика снова встряхивает ее за ворот, и Джинкс понятливо прикусывает язык. — Никто кроме тебя не виноват в том, что твоя сестра не осталась рядом. Джинкс каменеет — и снаружи, и изнутри. — Нравится? — скалится та, отпуская ее ворот почти что с брезгливостью. — Нам ведь тоже надоело твое нытье про мертвую сестру. — Это другое, — голос не слушается, и получается что-то среднее между хрипом и шепотом. — Это то же, что ты сказала Силко. Ты, — она больно толкает в плечо, — которой он доверяет как… Она качает головой. Так и не заканчивается — но и не нужно. И так все понятно. Джинкс, кажется, ненавидит себя. Немного. — Как он там? — она снова утыкается лицом в стойку. — Сказал, что его ни для кого нет, и закрыл кабинет изнутри. — Может, я тогда… Севика даже не дослушивает. — Нет, — и тон такой, что прямо припечатывает к табурету. — Ты уже с ним поговорила. Хватит. Даже не думай приближаться. — Ладно, — пусто отзывается Джинкс. Конечно же врет. У Севики много дел, она не может сидеть с ней, как верная псина, и гавкать, когда она поднимает глаза наверх, к кабинету. Бросает, конечно, что-то вроде «присмотри за ней» бармену — но кто он такой, чтобы пытаться остановить Джинкс. Сначала она подбирается к двери кабинета. Пытается посмотреть через замочную скважину, но бесполезно — Силко, видимо, не вытащил ключ. Наверняка знал, что она попробует. Джинкс прижимается щекой к дереву, прикладывает ухо. Слушает. И мурашки по спине — да. Он в самом деле говорит. Джинкс знает, что не с кем-то. Вернее, с кем-то — да, да, с Вандером, с кем же еще — но которого там нет. Силко в кабинете один. Это не что-то новое, но все равно жуткое. Джинкс не раз слышала, как он так делает — через закрытую дверь, Силко никого в такие моменты не подпускает, даже ее. Он говорит, что это помогает ему прочистить мысли. И успокоиться — этого не произносит, но Джинкс слишком хорошо его знает, чтобы не уловить связь. Силко с невеселым сухим смешком называет это «разговорами со старым другом». Джинкс — жуткой и очень нездоровой хренью. Это страшно. Это почти одержимо. Это — как ее разговоры с Майло и Клаггором. Неправильное и делающее больно. Джинкс глубоко вдыхает, чтобы хоть немного подуспокоить ноющее внутри. И идет забираться через чердачное окно. — …не могу представить, как ты справлялся одновременно с четверыми, — говорит Силком там, внизу, задумчиво и как-то неуловимо беспомощно. — Я-то и с ней одной временами не знаю, что делать. Внутри сводит немного сильнее. Джинкс сжимает зубы и напоминает себе — она облажалась. Он имеет право ее ругать. Она осторожно свешивается с балки. И — довольно предсказуемо, в общем-то. Силко пьет — в голову вдруг приходит, что она никогда не спрашивала. Он пьет эту невкусную крепкую гадость потому, что Вандер любил ее, а он хотел, чтобы ему было хорошо — или они любили ее вместе? В ближайшее время лучше все-таки не уточнять. У него расстегнут ворот и закатаны рукава на предплечьях — и у Джинкс немного кисло внутри. Может быть, она немного ревнует. Силко проявляет такое доверие только к двум людям — к ней и к Вандеру, который все никак не может умереть насовсем. Который его предал, который сделал больно и продолжает делать до сих пор — а Силко все так же обнажает шею и руки, когда говорит с ним. Силко даже наливает ему отдельный стакан. А потом просто выливает на улицу, хотя люди внизу, в баре, за такую выпивку убить готовы. И вот после всего этого, он будет продолжать заливать, что Вандер ему как брат. Джинкс мысленно кривится. Если бы Вандер не умер тогда — не бросил ее, нет, их, когда был так нужен — этот доверительно расстегнутый ворот и закатанные рукава были бы явно для него. Даже несмотря на то, что в прошлый раз, когда он держал руки на шее Силко, в этом явно не было ничего приятного. И тот до сих пор каменеет от любой попытки прикоснуться выше ключиц, даже когда это пытается сделать Джинкс. И успокаивался бы Силко тогда явно по-другому — как те парочки в баре, которые забывают, что они вообще-то не одни, и Севика оттаскивает их за вороты и выкидывает за порог с каким-нибудь «снимите себе комнату, ублюдки!». Джинкс кривится. Нет, она видела, что эти парочки делают, но — представлять так Силко с Вандером как-то не очень хочется. Силко — там, внизу — вдруг осекается и замирает. — Джинкс. И голос тоже другой. Не тот расслабленный и раскрытый, которым он жаловался — ладно, пусть будет Вандеру, как бы жутко это не звучало — на нее. Другой: четкий, почти громкий. Вызывающий те самые неприятно-холодные мурашки. — Я же попросил. Джинкс замирает. Лихорадочно думает: как он вообще понял? Что-то выдало. Наверняка. Только вот что. Может, если она сделает вид, что ее тут нет, он — — Пожалуйста. Мне нужно побыть наедине с собой. Она шумно выдыхает и свешивается. Тут же натыкается на его пристальный взгляд. — Извини, — бормочет сбито. — Я не хотела. Правда. Он шумно выдыхает. Прижимает кончики пальцев над бровью, как будто у него вот-вот начнется мигрень. — Потом, — как будто просит. И добавляет, даже еще мягче, от чего Джинкс хочется выдать еще пару-тройку «извини». — Ладно? Взгляд у него тоже становится уязвимее — прямо как минуты назад, когда говорил с Вандером. И у Джинкс есть очень большое подозрение — почти уверенность — что если она скажет «нет», он ее не прогонит. Закроет свое больное и расцарапанное где-нибудь поглубже и будет говорить, что она еще ребенок, и он сам был таким, и не злится, и — все в этом духе. — Ладно. Силко выдыхает — с явным облегчением — и кивает — с такой же явной благодарностью. Джинкс не может с ним так поступить. Она выбирается обратно через чердачное окно, стараясь не подслушивать — оно отдает очень личным, и ей потом всегда стыдно, когда все-таки улавливает их разговоры. Потом. Они могут поговорить потом, и ничего страшного из-за этого не случится. Конечно же потом Силко с ней об этом не говорит. Ясно, что дело в словах. Она просто неправильно подобрала, вот и все. Просто в следующий раз нужно немного мягче. И — конечно же Джинкс пробует уже через пару дней. — Почему ты не рассказываешь мне о любимых моментах? — спрашивает, когда он снова заводит свое «ты должна доказать им, что сильнее». — С Вандером. Ну, знаешь, все эти совместные дела, и попойки после них, и общая мечта, и. Все в этом духе. У Силко напрягаются плечи. Он замирает, прикрывает глаза, шумно выдыхает. Но не вышвыривает ее вон, уже прогресс. — Потому что я пытаюсь научить тебя, а не просто рассказываю истории из прошлого. Джинкс выразительно кривит губы. — Ты говоришь одно и то же, — стонет она. — Вот уже много-много лет подряд. — И ты продолжаешь делать все те ошибки, — Силко качает головой, опираясь бедром о край стола. — Наверное, тебе стоит подобрать другой метод, — бормочет она угрюмо. Тема выскальзывает из пальцев. — Видимо, этот не очень-то работает. Силко, помешкав, подходит ближе. Опускается рядом с ней на диван, прижимается плечом к плечу. — Может быть, — замечает миролюбиво, — тебе просто нужно больше времени. Я сам, — тон как будто на мгновение прошибает чем-то болезненным, — тоже не сразу понял. То, что следовало бы. Джинкс устало выдыхает. — Лучше расскажи что-нибудь другое, — просит она, сползая ниже и прижимаясь виском к его плечу. — О том, что вы устроили в одной из южных шахт. Она слышала об этом от одного из смутно-знакомых торговцев на окраинном рынке. Здоровская история. А от Силко наверняка будет еще лучше. Его плечо почему-то напрягается под ее виском. — Или как вы всегда ходили отмечать удачные дела в доки, и Вандер… — Хватит. Джинкс сжимается. — Я не понимаю, чего ты хочешь добиться, — говорит Силко практически так же, как обычно, но на грани ощущений неправильно. — Но хватит. — Почему ты не хочешь об этом говорить? — Джинкс жмурится и жмется крепче. Обвивает своими руками его руку. Силко тяжело выдыхает — но все-таки немного расслабляется. Или заставляет себя расслабиться — наверняка. Просто не хочет ее расстраивать. — Потому что, — он медлит, словно пытается подобрать слова, но получается из рук вон плохо, — это не имеет никакого смысла. — Неправда. Силко не отталкивает — хотя он бы никогда не оттолкнул — и она продолжает. — Я имею в виду, мне тоже больно рассказывать про Вай, — она бездумно царапает пуговицу у него на манжете, — но после этого становится легче. Силко все еще не отвечает, и Джинкс говорит дальше. — И, — она спешно прикусывает язык. Наверное, не стоит сдавать Севику, какой бы мерзкой она временами не была, — разные люди говорят, что тебе это тоже идет на пользу. Когда ты говоришь про Вандера. Силко выразительно хмыкает. И очень проницательно уточняет: — И под разными людьми ты имеешь в виду Севику? — Нет, — он снова хмыкает, и Джинкс уступает. Почему-то Силко всегда видит, когда она врет и недоговаривает. — Не только. — И с каких это пор ты прислушиваешься к ее мнению? — Ни с каких, — фыркает. Прислушиваться к Севике, какой бред. — Это исключительный случай. Она просто давно знает и тебя, и Вандера... Кажется, снова говорит что-то не то. Силко осторожно высвобождает руку и поднимается с дивана. — Гораздо больше мне пойдет на пользу знать, что ты усвоила урок. Я много раз говорил, но повторю снова: оставь Паудер в прошлом… Джинкс стонет, падая боком на диван. Невозможно. Невыносимо. Несправедливо. Она пытается заходить с мелочей. — Это любил Вандер, — спрашивает, взвешивая в ладони фляжку, — или вы оба? Силко даже не поднимает глаз от бумаг. — Мне гораздо интереснее было бы обсудить, каким образом в последней партии алкоголя оказались твои, — он бросает очень выразительный, острый взгляд, буквально пригвождающий Джинкс к месту, — мышеловы? Она издает неловкий смешок. Аккуратно ставит фляжку обратно на стол. Кажется, у нее только что появились очень срочные дела. — Почему ты не приглашаешь девочек сюда? — пробует снова. Изображает пальцами заколотую на бедре юбку и фальшивую улыбку, обозначая, о каких именно девочках идет речь. — Это потому, что ты все еще любишь Вандера и до сих пор скучаешь по нему? Силко с какой-то безнадежной усталостью трет ладонями лицо. — Это из-за того, что почти все мое время уходит на попытки воспитания невыносимой дочери. Джинкс, я же просил. — Упс, — смеется она неловко. — Забыла, — пододвигается ближе. — А если честно? Это как у пилозубов, да? Один раз и на всю жизнь. Силко очень нехорошо щурится. — Почему новый бармен все утро кричал, что если ты подойдешь к нему ближе, чем на пять шагов, он уволится? Срочные дела оказываются довольно постоянной штукой. — Я не помню, чтобы Вандер говорил о тебе, — пробует снова через пару вечеров, когда Силко расплетает ей косы. Его пальцы запинаются. Кажется, это снова что-то не то. — Выбирай, — говорит отстранено. Даже слишком. Видимо, зацепка получилась чересчур серьезной, — о чем хочешь поговорить: твоей выходке на подъемнике… — Но он постоянно трогал повязку, под которой тот шрам на руке, что ты ему оставил, и ходил на реку. — …требование управляющего не пускать тебя на южный окраинный рынок… Почему-то не помогает. Джинкс спешно пытается вытащить из своей памяти еще хоть что-нибудь, что указывало бы, что Вандер не забыл. Что на самом деле такой же одержимый, и не было у него никакой жизни толком после стычки с Силко — в смысле, тоже; время остановилось для них обоих. — …или о том, как Севика кричала у меня в кабинете, после вашей последней вылазки. — Она не кричит, — поправляет Джинкс тихо, — она рычит. Как большая кошка. Но Силко явно не собирается давать ей пощады. — Так что? Какую из предложенных тем ты хочешь обсудить, — очень нехорошая, выразительная пауза, — первой? Джинкс неуютно сжимается. Даже приятные ощущения от пальцев в волосах какие-то уже не очень приятные. — Наверное, я все-таки хочу помолчать. — Хорошее решение. И ничего удивительного, что у Джинкс не получается его обыграть — пока что, ага. С его-то опытом всех этих сложных намеков, запугивания и как-будто-дипломатических-но-не-совсем переговоров. Она научится. У нее отличная мотивация — избавиться от всех этих невыносимо лицемерных разговоров про «он был мне как брат». Нет, не был. Братьев не затаскивают в койку и не хотят растить с ними детей, Джинкс в этом вроде как понимает. Она больше не маленькая. Силко пора перестать врать — даже если он это опять делает, прикрываясь ее благом. Она заслужила честности. И — это ведь неправильно. Несправедливо. Что она может прийти к нему после кошмара и рассказать, что ей снилась Вай. И от этого ей больно, и плохо, и хочется плакать, и — она так скучает, что внутри все как будто разрывается. И легче — даже в какой-то степени, как он говорил тогда — вот вообще не становится, время не лечит. А Силко носит все это в себе. Ему ведь тоже больно, она знает. Все знают, и говорят об этом у него за спиной, и — Она хочет помочь ему, как он помогает ей. Потому что после того, как делишь эту боль с кем-то на двоих, пусть ненадолго, но в самом деле немного отпускает. — Ты бы хотел, чтобы это делал Вандер? — спрашивает Джинкс, вгоняя иглу ему в зрачок. Силко вздрагивает, но совсем не так, как обычно. Тяжело и страшно, и запрокидывает голову очень рваным, неправильным движением. И дышит — очень нехорошо. Хрипло. Сбито. Совсем не в ритм. — Я промазала? — она откладывает шприц, наклоняется растерянно. Все-таки не стоило спрашивать именно в этот момент. Надо было потом. Силко, видимо, дернулся — и игла попала не туда, не в зрачок, поэтому ему сейчас так больно. Джинкс тянется к его лицу — взять в ладони, посмотреть на глаз, понять, куда ушло лекарство — Силко отворачивается от ее рук. Хрипит: — Хватит. И это звучит тоже очень и очень плохо. Совсем не как Силко. Вернее, как Силко, но не в лучшие его дни. Он опирается локтями о колени и даже не пытается стереть вытекшее на щеку лекарство как обычно, оно течет дальше и впитывается в ворот рубашки. Выглядит так, словно ему очень и очень больно — и, наверное, в этом причина. Одна боль накладывается на другую, физическая на моральную, и — даже для него это чересчур. Джинкс чувствует себя совсем маленькой. И глупой. И — Джинкс. Все, что она делает, приносит только проблемы. — Извини, — бормочет, пододвигаясь ближе. А потом еще немного. И еще. Пока не оказывается у него на коленях — утыкается лбом в ключицы, обвивает руками. Больное и поломанное к такому же больному и поломанному. — Я только хотела, чтобы тебе стало лучше. Силко молчит — но не потому, что злится или что-то в этом роде. Слишком занят — выравнивает дыхание. Джинкс легко улавливает этот ритм — четыре секунды на вдох, две на паузу, четыре на выдох. Он говорил, что это на самом деле помогает навязывать спокойствие, и привычность, и — что так еще может быть. Джинкс не знает, ей никогда не помогало. — Извини, — повторяет жалко, крепче вжимаясь лбом. Его ладони осторожно укладываются ей на плечи. Она добавляет невпопад. — Я иногда хочу, чтобы косы мне заплетала Вай. Силко все еще молчит. Все еще считает вдохи и выдохи. Но его пальцы понимающе сжимаются у нее на плечах. Что-то вроде бессловесного — «все будет хорошо», и «продолжай», и «я здесь для тебя». Он ведь знает, что от этого становится легче — почему не хочет сам попробовать? — Она вообще не умеет, — Джинкс осекается. Силко хмыкает: болезненно, безнадежно и очень понимающе. Он иногда сам вот так забывается, она знает. — Не умела. И это было бы долго и вроде как немного больно, когда она слишком сильно дергала, и. Получилось бы точно что-то отвратительное. Прямо как у тебя, когда ты еще только учился. Силко снова хмыкает, только теперь немного менее безнадежно и более насмешливо. Его дыхание начинает походить на нормальное. Естественное, а не подчиненное этому глупому счету про себя. Джинкс неловко трется щекой о его ключицы. — Но она бы рассказывала всякие истории и изображала разных монстров. Может быть, даже моими волосами. Они бы хорошо подошли на роль каких-нибудь жутких слизней. Силко осторожно укладывает подбородок ей на макушку. Хорошо. Джинкс всегда нравилось, когда они вот так собирались в клубок. И все сразу становилось несерьезным и несущественным, и — очень далеким. Как будто есть только он и она, а все остальное будет когда-нибудь потом. Даже Майло с Клаггором никогда не лезут в такие моменты. Наверное, боятся Силко. — Я понимаю, — негромко говорит он. И голос — тоже не такой, как обычно. Хриплый. И сбитый — как тогда, когда Джинкс сказала глупость, и он прогнал ее и закрылся в кабинете до следующего утра. Она чуть толкает локтем. Ну же. Правда за правду. Джинкс рассказала ему про косы и Вай. Теперь его очередь. Силко тепло и шумно выдыхает ей в макушку. — Да, — сдается, он правда наконец-то сдается, и Джинкс обнимает его крепче. — Я хотел бы. — Это было сложно? — не удерживается, фыркает. Силко немного ведет подбородком, устраиваясь удобнее. — Сложнее, чем ты думаешь. Джинкс издает скрипучий звук. Она уверена, что это разве что только с непривычки. — Теперь ты довольна? — Еще нет, — она снова слегка толкается его локтем, и он выдыхает, не болезненно, само собой, она же слегка, но очень, очень устало. — Я тебе рассказала, что сделала бы Вай. Теперь твоя очередь. Силко молчит так долго, что ей приходится дернуть головой. Напомнить — она все еще здесь. Не растворилась и не исчезла, так же, как и его проблемы с Вандером — и все еще ждет ответа. — Не уверен, — у него очень скованный тон, — что смогу. Джинкс щекой чувствует, как бьется его сердце — неритмично, неправильно. Думает: наверное, ему тоже страшно. — Хотя бы попробуй, — просит. — Ради меня, — его пальцы смыкаются на плечах почти до боли. А потом он, видимо, вспоминается. И заставляет себя их разжать. — От этого действительно становится легче. Он по-прежнему молчит — как будто хочет возразить, но почему-то останавливает себя. Да ну, глупость какая. Джинкс помогает ему. Достает из своей памяти старое, почти напрочь выцветшее: — Я помню, что он был очень бережным, когда промывал наши раны. Мои сбитые коленки. Содранные костяшки Вай. Следы от драк. В памяти — тусклым и неразборчивым, как чернила забытой на солнце листовке. Запах табака и — совсем немного — выпивки, жжение в ссадинах, к которым осторожно прижимался смоченный платок, «еще совсем немного». Она не помнит лица Вандера, но почему-то все цвета теплые и как будто уютные. — Да, — Силко говорит медленно. И глухо. Будто его слова проходят через толщу воды. — Он был. — И с тобой бы тоже. Силко тяжело выдыхает ей в макушку, и она осторожно гладит его по спине. Все хорошо. Она рядом. Она не даст ему утонуть в воспоминаниях. — Когда-то, — начинает Силко. Замолкает. Снова выдыхает. Спазмически сводит пальцы. Расслабляет их и пробует снова. — Когда-то он тоже промывал мне раны. А я ему. Мы, — еще одна ломанная пауза, — заботились друг о друге. Я помню. — Ты халтуришь, — подталкивает Джинкс. Силко хмыкает, продолжает: — Ладно. Он бы уколол намного точнее моей рассеянной дочери. Он всегда, — и снова пауза. Наверное, слова никак не хотят выходить после всех этих лет молчания, — подходил к вопросам основательно. Джинкс снова гладит его по спине. Правильно. Вот так. Слово за словом. Это сначала трудно и рвет горло изнутри — а потом в один момент вдруг становится потоком, который не остановить. — Он бы наверняка потом тебя поцеловал, да? — наводит она туда, куда нужно. — Нет. Очень сухое. И болезненное — не явно, но Джинкс знает его, она не может не чувствовать. — Почему? — и сама же отвечает. — Потому что вы друг друга ненавидели? Она изображает пальцами кавычки у него на спине. — Нет, — и в этот раз даже не приходится из него тянуть, он сам поясняет, не дожидаясь движения локтем и очередного «а почему?». — Потому что если ты испытываешь к кому-то определенные чувства, это еще не значит, что он испытывает их в ответ. Джинкс неуютно замирает. — Оу, — бормочет. Это не то, что она представляла. Она спешно пытается нашарить в своей памяти хоть какие-то обрывки. — Но он много думал о тебе. Очень. Шрам и то место на реке. Силко мягко обрывает ее. — Не в том смысле, в котором я бы хотел. Джинкс — не знает, что сказать, чтобы ему было легче. У нее такого не было. Вай любила ее так же, как и она сама, а потом ушла навсегда, и от этого было так больно, что она думала, что сойдет с ума. А Вандер не любил и ушел — и это, наверное, еще хуже, хотя она даже представить не может, как можно такое пережить и не рехнуться, не воткнуть себе в горло нож. Она обнимает его так крепко, как только может. Она хотела бы уметь забирать боль. Тогда бы взяла у него и — зачем? Джинкс ведь и со своей-то справиться не может, куда ей еще больше. — Больно? — спрашивает тихо. Силко, судя по движению, усмехается. — Немного. Джинкс фыркает. Он что, серьезно? — Врешь, — и упрекающе толкается лбом. — Я же знаю, что не немного. Силко бережно потирает костяшками ей между лопаток. — Ты у меня очень умная. Джинкс почему-то хочется плакать. Внутри — остро и несправедливо. Она хотела, чтобы все было по-другому. Чтобы Силко поделился с ней, и ему стало легче — не чтобы они вдвоем вот так разваливались. — Я скучаю по Вай, — говорит, чтобы отвлечься. — Иногда очень сильно, — пальцы начинают компульсивно вырисовывать у него на спине. — А ты? Под наклоном вниз, прижать, под наклоном вверх. Маленькая аккуратная «V» у него на спине. Вандер. Вайолет. — Ты и так знаешь ответ. Он едва уловимо вздрагивает — когда понимает, что именно она вычерчивает, видимо. И чуть сводит лопатки. Не так, будто хочет стряхнуть эту букву — а словно спрятать ее. — Смысл в том, чтобы именно сказать, — настаивает Джинкс. Снова рисует — вниз, прижать, вверх. И снова. Интересно, Силко никогда не хотелось татуировку? — Хорошо, — выдыхает он. И интонация не совсем прямо «я говорю это только потому, что ты просишь». А как будто пусть отчасти, но все-таки понимающая. — Я тоже, — ожидаемая острая пауза, куда же без нее. — Скучаю по нему. Джинкс кивает. Вот так. Правильно. Он молодец. — Сильно? — Сильно. Джинкс представляет: маленькая аккуратная «V» между его лопаток. О который бы никто не знал, даже не догадывался, включая ее — Силко любит отгораживаться и прятаться за слоями одежды. Может, лениво думает Джинкс, она в самом деле там есть. Небольшая, размером с подушечку указательного пальца. Как отметка принадлежности или клеймо. Чтобы снаружи было то же, что и изнутри. — Расскажи мне историю, — просит так же, как годы назад. — Про те свои сны. Где Вандер рядом с нами. И Вай, наверное, тоже, да? — она против воли сжимает пальцы, впиваясь ему в лопатки. — Должна быть. — Конечно. Силко коротко жмется губами к ее макушке. И рассказывает. И — это ужасно. Джинкс страшно от того, что это в его голове. Она хочет сказать «хватит», или «прекрати», или «это еще хуже, чем бесконечные нотации» — но только цепляется за его плечи и слушает. Интересно, Силко так же умирает изнутри, когда она рассказывает про Вай? В его голове такой ад. Он рисует настолько чистую, отточенную и выверенную картинку, будто прорабатывал ее в мыслях все эти годы, один за одним. Как Вандер не спорит с ним там, на фабрике, а говорит, что был не прав. Что теперь понимает и просит помощи — и Силко ведь не зверь, он протягивает руку тому, кто был когда-то братом, даже во много раз большим. И никто не умирает — почти, кроме миротворцев, но кому есть до них дело. Как Заун не приходится завоевывать Мерцанием и подкупами, кровавыми стычками и шантажом, он сам раскрывается перед Силко, потому что Вандер — это ключ. Пока он прижимает ладонь к его пояснице и говорит «мы снова вместе» никто не посмеет даже просто кинуть презрительное «пусть эта тварь возвращается в ту дыру, из которой выползла». Как Последняя капля становится их общим логовом, а потом и домом. Символом их союза — и по подворотням снова слышится шепот «да всегда было ясно, что они снова сойдутся». — Когда-то мы были Силко-и-Вандер, Вандер-и-Силко, — говорит он хрипло и уязвимо. Так болезненно, будто ему раскрошило ребра и обломки теперь колются изнутри. — Никогда порознь, всегда вместе. Джинкс жмурится и жмется к нему крепче. И слушает дальше. Как Вандер осторожно придерживает его за подбородок, вгоняя иглу в зрачок, а потом заземляет прикосновениями. Держит ладонь на колене или пояснице. Позволяет крепко, почти до боли вцепиться себе в предплечье. Говорит: «уже почти все» и «сейчас пройдет». Бережно собирает подушечками вытекшее на щеку лекарство. Как Силко обрабатывает ему раны. Иногда шьет, возвращая то самое «уже почти все» и «сейчас пройдет». Накладывает повязки. Проверяет каждый день, потому что «это же Вандер, дай ему волю, и он про себя напрочь забудет». Как совсем поздними вечерами они позволяют себе пропустить по стаканчику-другому в баре. Джинкс хочет фыркнуть что-то вроде «ага, и все бы считали, что вы спите вместе» — но она только крепче жмурится и сжимает зубы. Кажется, что голос сейчас откажется подчиняться напрочь. Как Силко все равно заметит в ней потенциал, между ними ничего не изменится, они все равно станут отцом и дочерью — разве что Вандер немного поможет сгладить острые моменты. И наверняка будет говорить, что Силко ее слишком сильно балует, но — что вообще понимает в воспитании дочерей, лучше бы за Вай лучше присматривал. Как — Силко как будто топит ее словами. Невыносимой картинкой того, как могло бы быть, но никогда не будет — потому что они с Вандером налажали. Джинкс дрожит. Думает: как он вообще может вставать с постели по утрам, если у него в голове такое? Она всегда знала, что он сильный, но — никогда не думала, что настолько. Она бы не смогла. Нет, если бы ночами разматывала в своих мыслях такое. И сколько деталей. Как Вандер больше не носит широкой повязки на предплечье. Как Силко учится не бояться раскрытого ворота. Как Вай иногда подменяет Вандера за баром, когда они закрываются в кабине «обсудить дела» — ага, конечно, так она и поверила. Как Джинкс разрисовывает не только его пепельницу и кружку, но и кружки Вандера и Вай, и никто не ругается на нее, потому что все знают, что она только хотела их порадовать. Джинкс слушает — с отвратительными колкими мурашками, и комком в горле, и невыносимой тяжестью под ребрами, и чешущимися глазами. И думает — Что не хочет так. Не хочет разматывать у себя в голове бесконечный клубок из «а что, если бы». Если бы Вандер и Вай не бросили их. Если бы они с Силко были — немного другими, и смогли сделать все правильно, и никому бы даже в голову не приходило их оставить. Не хочет жить прошлым. Не хочет застыть во времени. Не хочет — так, как Силко. Ее все сильнее тянет оттолкнуть его и всхлипнуть «хватит» или «прекрати, я больше не могу». Но она терпит. Слушает — а он говорит и говорит, даже несмотря на то, что его голос начинает хрипеть и садится. Будто он тоже тонет. Или уже утонул — в этой самой картинке — напрочь. Только потом как будто приходит в себя. — Ты устала? — спрашивает тяжело и охрипло ей в волосы. Джинкс неловко кивает. Голос, кажется, непременно подведет, если она попытается ответить словами. — Правильно, — Силко смазано целует ее в макушку. — Тебе уже давно пора спать. Я, — Джинкс не может заставить себя поднять головы, но точно знает, что взгляд у него сейчас почти наркотически расфокусированный, — немного потерялся. Извини. Она заставляет себя отстраниться, неловко пряча лицо. Краем глаза успевает заметить — на рубашке остались пятна от туши. — Потом дорасскажешь, — голос в самом деле соскальзывает и ломается. Джинкс раздраженно вытирает глаза запястьем. — Ладно? — Ладно. Конечно же он ей врет. Джинкс пытается потом — напомнить об обещании, вытянуть на разговор. Ей самой не хочется, внутри все дрожит и бьется от воспоминаний о том вечере — но это же Силко. Она хочет помочь, даже если это сложно, и больно, и выворачивает наизнанку, и — Так будет правильно. Но Силко почему-то не хочет — отговаривается, находит причины, даже, кажется, избегает несколько дней. А потом Джинкс начинает замечать… вещи. Тени у него под глазами, как будто он совсем плохо спит, еще хуже обычного. Гораздо большую резкость в движениях. Срывы, слишком частые, так быть не должно, он же всегда держит себя в руках до последнего — но тут вдруг из-за какой-то совсем глупой промашки кричит на Севику. И гораздо чаще наливает себе выпить. И Джинкс приходит в голову мысль — такая простая, что внутри все сводит и затапливает неловкостью, почему же она не пришла раньше, ну почему. Что Силко может быть другим. Что он мог настолько закостенеть и срастись с этим бесконечным «Вандер» на языке и под ребрами. Настолько привыкнуть, что болит, что без этого уже не получается. Все разваливается. Что это Джинкс становится легче от таких разговоров. А ему нет. Ему — наоборот. Что, кажется, она сделала не лучше, она сделала хуже. Снова. В очередной раз. Как всегда.