Будь моим смыслом

◆◇◆◇◆◇◆◇

пятница, 05:32, лабортория временной базы в Тайшань

Пыль после удара всё ещё висела в воздухе и теперь медленно оседала вниз, смешиваясь с запахом антисептика, металла и крови, который за последние часы настолько въелся в одежду, кожу и волосы, что давно перестал ощущаться чем-то отдельным. Горло неприятно саднило, словно вместе с воздухом приходилось глотать что-то сухое и мелкое. Ибо сглотнул и понял, что всё это время дышал короткими вдохами, как человек, который замечает это только тогда, когда тело само начинает требовать больше воздуха. Темнота вытянула наружу звуки, которые раньше терялись среди света, работающей техники и движения людей: где-то совсем рядом кто-то тяжело выдохнул через нос, чуть дальше подошва с тихим скрипом скользнула по полу, потом кто-то задел ногой рассыпавшиеся осколки, и они с неприятным шорохом прокатились в сторону. Почти сразу после этого по двери снова пришёлся удар. Где-то наверху коротко задребезжало крепление вентиляции, затем раздался следующий удар, потом ещё один, и постепенно становилось ясно, что после исчезновения И-4 что-то изменилось. Раньше заражённые двигались иначе. Они метались, сталкивались друг с другом, на время затихали, а затем снова наваливались на дверь. Теперь удары следовали один за другим, постепенно сливаясь в непрерывное давление. — Фонари, — голос капитана как обычно прозвучал ровно. Вэньхань последним нашёл и вытащил фонарь из-под перевёрнутого стола, и машинально стряхнул с рукава пыль. Свет качнулся по стене, разбросанным бумагам, скользнул по лицу Ли Вэйжи и ушёл дальше, а Ибо невольно посмотрел ко входу. Шкаф возле двери за это время будто ещё сильнее сместился в сторону. Раньше он стоял почти вплотную, подпирая искорёженный металл, теперь между ним и разорванным краем прохода оставался неровный просвет, на который взгляд всё время возвращался сам. За металлом продолжали двигаться люди. Иногда там мелькало лицо, иногда рука, иногда часть плеча, а потом всё снова исчезало среди других тел. Их было слишком много. Они наваливались друг на друга, продолжали лезть вперёд, будто не понимали, что уже давно упираются не в пустой проход. Возле стены неожиданно стало тесно. Вэньхань сместился на полшага в сторону, Сынён обошёл стекло и остановился неподалёку, освобождая проход, женщина с ребёнком незаметно пробралась в самый центр группы, потом рядом оказался кто-то ещё. Расстояние между людьми постепенно исчезло само. Ибо заметил это только тогда, когда Сынён, пробираясь мимо, машинально придержал его за локоть, чтобы самому не наступить на осколки, а потом сразу отпустил, даже не посмотрев в его сторону. Раньше за такое обязательно извинились бы, но сейчас вокруг оставались вещи важнее, потому что за перекошенным металлом продолжало двигаться что-то, от чего всё остальное начинало казаться слишком далёким. Чжоу Ронг всё ещё стоял возле схемы, опираясь ладонью о стену, и щурился каждый раз, когда чужой фонарь случайно проходил по лицу. Несколько раз он уже пытался заслониться рукой, потом перестал обращать на это внимание и снова наклонился ближе, проводя пальцем по переплетению линий и обозначений, которые в полумраке выглядели почти одинаково. — Если выход к парковке здесь, тогда можно попробовать пройти через административный сектор, — произнёс он устало, проводя рукой немного правее. — Хотя я уже перестаю понимать, куда смотрю. Капитан ответил не сразу. Луч его фонаря медленно скользил по схеме, переходя от одного сектора к другому, потом вернулся немного назад и остановился: — Здесь не получится. — Почему? — Лестница выходит в открытый переход. — Ты говоришь так, будто уже ходил здесь. — Планировка крупных комплексов редко сильно отличается. Чжоу Ронг медленно выдохнул через нос. — Ненавижу людей с хорошей памятью, — проговорил Чжоу Ронг, медленно выдыхая через нос. Рядом Вэньхань едва слышно усмехнулся, чисто автоматически. В этот момент за спиной снова заскрежетало. Звук прошёл по комнате длинным надсадным скрежетом, будто внутри конструкции что-то окончательно не выдержало и сместилось. Шкаф возле двери дёрнулся сильнее прежнего, протащившись ножками по плитке, а между искривлёнными краями проёма стало видно ещё больше движения. Капитан посмотрел туда всего один раз и вернул лучь фонаря обратно. — Вставайте друг за другом. Фонари ниже. За последние часы люди слишком быстро научились различать вещи, которые требуют объяснений, и вещи, на которые лучше просто реагировать сразу, поэтом и сейчас все просто покорно начали выполнять требуемое. Лучи фонарей начали пересекаться под ногами, кто-то осторожно обходил стекло, кто-то на секунду замедлялся, пропуская остальных вперёд, и вся эта короткая неуклюжая возня выглядела почти обычно, если бы за спиной снова не раздался тяжёлый скрип металла. — Начинаем движение к выходу, конечная цель — выход к транспорту. Действуем по предыдущему плану: первая группа во главе со мной, сержат Лин, вы возглавляете вторую группу, которая будет нас прикрывать. — Есть! — Выступаем. И вот так они наконец двинулись в соседний коридор, уходя прочь из этого кабинета, только вот темнота вокруг не исчезала, а глаза так и не привыкли к ней окончательно, сколько бы времени ни прошло. Свет фонарей выхватывал только отдельные куски пространства — несколько метров пола впереди, часть стены, край двери, уходящий под потолок короб вентиляции, — а всё остальное продолжало существовать где-то за пределами узкого луча. Это… Нервировало. Цепочка людей постепенно вытянулась, потом снова сжалась возле очередного поворота. Капитан почти не останавливался. Иногда его взгляд задерживался на табличках возле дверей, на указателях или схемах эвакуации, потом свет сразу уходил дальше. Постепенно усталость начинала менять вещи, которые обычно даже не замечаешь. Сначала исчезло желание смотреть по сторонам. Потом стало труднее постоянно держать внимание на нескольких вещах сразу. Взгляд уже не цеплялся за каждую дверь, за каждый тёмный угол или непонятную тень впереди. Он всё чаще возвращался к свету фонаря перед собой, потому что смотреть в узкий освещённый участок оказалось проще, чем пытаться удерживать глазами пространство вокруг, которого всё равно не существовало целиком. Темнота продолжала обманывать расстояния. Иногда казалось, что следующая дверь находится совсем рядом, но стоило сделать несколько шагов, как выяснялось, что до неё ещё идти и идти. Иногда стены неожиданно оказывались ближе, чем должны были быть, а повороты возникали почти перед лицом. Из-за этого всё здание постепенно начинало ощущаться странным, будто они уже слишком долго находились внутри чего-то одинакового. Коридор-дверь-табличка-свет-темнота-коридор. И Ибо решил смотреть просто в маячащую спину капитана, потому что его фигура постепенно стала восприниматься как единственная постоянная вещь среди всего остального. — У меня ощущение, будто ноги уже отдельно идут, — устало пробормотал Сынён. Ван Ибо вздрогнул. Он так сильно сконцентрировался на мысли: «Не смотри в темноту», что голос друга показался ему хлопком неожиданно открытой двери, а потом он вспомнил запах кофе из комнаты отдыха возле тренировочного зала, и воспоминание пришло настолько резко и не к месту, что несколько секунд не получалось отделаться от него. Память будто начинала хвататься за привычные вещи сама, как бы парень не уговаривал её уйти и дать место концентрации. Впереди капитан вдруг немного поднял руку и цепочка людей замедлилась. Лучи фонарей впереди как по команде медленно ушли немного выше и остановились. Ибо тоже пытался выхватить своим фонарём причину заминки, одновременно желая контролировать ситуацию и сгорая от напряжения, потому что останавливаться не хотелось. Хотелось как можно быстрее выбежать, сесть за руль и дать по газам. Даже при условии, что водить автобусы парень и не умеет. Только вот ничего, кроме очередной таблички и лестницы за проходом Ван Ибо не увидел. Капитан смотрел туда несколько секунд и перевёл свет левее, откуда показался ещё одни проход, уже более узкий, и сразу свернул туда. — Слушай… — Чжоу Ронг несколько секунд нахмурившись смотрел вслед Сяо, но потом замолчал и покачал головой, будто сам потерял мысль, просто идя дальше вместе со всеми. Свет ушёл дальше и неожиданно перестал упираться в стену. Другой сектор? Коридоры комплекса вообще начинали казаться странными местами. В начале пути всё вокруг выглядело одинаковым, а через какое-то время одинаковые детали начинали расходиться между собой. Где-то краска на стене темнела от сырости, где-то на полу оставались следы от тележек, где-то возле дверей лежали брошенные перчатки или документы. Люди всегда оставляли следы. Даже когда их больше не было рядом. Точнее были, но ЭТИХ людей, Ван Ибо предпочёл бы больше не встречать и уж тем более не видеть их следы. Кстати, да. Всё очень тихо. Луч его фонаря скользнул вдоль стены и ненадолго задержался на стеклянной двери справа. За стеклом виднелось помещение, заставленное металлическими стеллажами. Свет зацепил только часть пространства, но этого хватило, чтобы увидеть коробки, пластиковые контейнеры, какие-то папки и оставленную возле стола белую кружку с тёмным ободком по краю. Кто-то просто оставил её здесь. Возможно утром или днём. Ибо сам не заметил, как снова начал думать о совершенно ненужных вещах. Мозг продолжал цепляться за привычные мелочи с каким-то упрямством, словно пытался собрать из них что-то нормальное. Ибо снова пришлось насилу концентрироваться и мириться со странностью работы глаз в темноте. В начале казалось, что ещё немного и они привыкнут, как это обычно бывало, когда просыпаешься среди ночи, но время шло, а ничего не менялось. Теперь взгляд всё чаще обманывался. Иногда казалось, что впереди кто-то стоит. Потом свет смещался, и человек превращался в шкаф или тележку у стены. Иногда в углу появлялось движение. Потом оказывалось, что это просто качнулась тень. Мозг словно продолжал искать людей даже там, где их не было. Впереди капитан ненадолго остановился возле очередной двери. Луч света поднялся выше, скользнул по табличке, задержался на ней на секунду и ушёл дальше. Ибо не успел прочитать название. Заметил только, как Чжоу Ронг впереди снова нахмурился, потом перевёл взгляд на капитана. — Мы ведь сейчас не к парковке идём? — решил он наконец высказать свою мысль, которая слишком долго крутилась в голове. Впереди несколько секунд ничего не отвечали. Капитан продолжал смотреть куда-то дальше. — К парковке напрямую уже не получится. Холоднее стало не сразу. Сначала это ощущалось почти незаметно — воздух перестал быть тяжёлым. Исчез тот плотный лабораторный запах, который несколько часов подряд висел вокруг них смесью антисептика, пыли, крови и чего-то металлического, оседавшего где-то на языке. Дышать стало легче, но Ибо сглотнул, а горло всё равно оставалось сухим. За его спиной кто-то очень тихо что-то потёр друг о друга. Потом ещё раз: — У меня ощущение, будто на коже до сих пор пыль, — пробормотал Вэньхань, скорее себе, чем кому-то. Люди теперь говорили коротко, когда слова сами появлялись, а потом снова надолго уходили в тишину. Цепочка впереди опять сжалась. Впереди капитан неожиданно снова поднял руку. Движение остановилось само, будто короткий жест уже давно превратился в безмолвную команду, которую тело успевало понять раньше головы. Ибо сначала увидел только металлическую дверь впереди. Потом почувствовал холод, потому что воздух, тянувшийся из щели между створками, вдруг оказался другим. Чище. И гораздо холоднее. Холод ощущался странно. Не как сквозняк из приоткрытого окна или поток воздуха из вентиляции, который обычно замечаешь кожей почти сразу, а потом перестаёшь обращать внимание. Этот холод сначала вообще почти не замечался. Он просто медленно проникал под одежду, оседал где-то на руках, на шее, на лице, и только через некоторое время люди поняли, что машинально втягивают голову в плечи. Впереди уже снова двигался луч фонаря. Металл двери оказался тяжёлым, широким, со следами потёртостей возле ручки и несколькими неровными царапинами вдоль края, будто её слишком часто открывали чем-то острым или тяжёлым. Когда капитан потянул её на себя, петли коротко скрипнули, и звук ушёл куда-то далеко, растянулся в темноте и почти сразу исчез. Помещение за дверью оказалось гораздо просторнее предыдущих и свет фонарей не доставал до стен. Сначала Ибо вообще увидел только пол впереди, потом несколько рядов металлических стеллажей, уходящих дальше, потом белую плитку, а ещё через несколько секунд глаза начали собирать пространство. Темнота всё время заставляла делать одно и то же — смотреть-пытаться понять-снова смотреть. Глаза уставали от этого сильнее, чем от самого отсутствия света. В обычной темноте взгляд хотя бы постепенно начинал привыкать, различать очертания предметов, собирать пространство вокруг. Когда по обе стороны начинало оставаться слишком много темноты, люди сами постепенно двигались ближе друг к другу. Впереди капитан снова поднял руку и Ибо сначала не понял почему. А потом увидел. Дальше, между рядами стеллажей, что-то едва заметно качнулось. Сначала показалось, что просто свет неудачно скользнул, только вот движение повторилось, словно кто-то очень медленно прошёл между металлическими рядами… И исчез. Несколько секунд никто не двигался. В таких остановках уже появилась какая-то странная привычность. Раньше тело ещё пыталось реагировать быстрее головы — резко замирало, напрягалось, будто готовилось в любую секунду сорваться с места, но теперь усталость постепенно добиралась и до этого. Даже тревога менялась. Она больше не приходила острыми вспышками, а растягивалась внутри тяжёлым ровным напряжением, которое почти не уходило. Луч впереди медленно сместился немного влево. Потом вправо. Металлические стеллажи уходили далеко вперёд, разделённые одинаковыми проходами, и темнота между ними казалась глубже, чем должна была быть. Свет выхватывал край полки, коробки, часть стены, потом скользил дальше, а пространство за спиной почти сразу снова исчезало. Движение больше не повторялось и капитан медленно опустил руку. Цепочка людей снова сдвинулась. Теперь шли медленнее, шаги сами становились осторожнее, а расстояние между людьми опять сократилось почти незаметно. Воздух здесь оставался холодным. И чем дальше они проходили между рядами стеллажей, тем сильнее это ощущалось. Холод постепенно пробирался под одежду, цеплялся за руки и лицо, а вместе с ним появлялся ещё какой-то запах — слабый, едва различимый, настолько знакомый, что Ибо сначала даже не понял, за что именно зацепилось внимание. Несколько человек вокруг начали делать одно и то же — почти незаметно смотреть по сторонам. На одной из стен появился указатель. Свет скользнул по нему всего на секунду и ушёл дальше. Потом неожиданно вернулся назад. Капитан остановился и медленно поднял фонарь выше.

Служебный сектор. Транспортный блок. Морг.

— Точно… — прозвучало это настолько тихо, что было даже невозможно разобрать, кто именно это выдохнул. Странным образом за всё время путь успел заслонить собой всё остальное. Сначала была лаборатория. Потом дверь. Потом темнота, переходы, лестницы, развилки, необходимость смотреть под ноги, прислушиваться, постоянно следить за движением впереди. Мысли всё время цеплялись за что-то ближайшее, и вещи, которые ещё недавно казались важными, постепенно уходили куда-то дальше, словно оставались за очередным поворотом вместе с уже пройденными коридорами. Про морг говорили раньше. Все это слышали. Ли Вэйжи тогда объяснял маршрут, показывал ответвления, говорил про резервный центр и служебный сектор, но с того момента прошло уже слишком много всего. Иногда мозг начинал сам выбирать, что оставлять внутри, а что выбрасывать. Сейчас это неожиданно вернулось обратно. Исюань впереди слегка поднял голову, посмотрел на указатель и почти сразу отвёл взгляд, будто там не оказалось ничего такого, на чём хотелось бы задерживаться. Сынён какое-то время молчал, а потом устало потёр шею и выдохнул: — Я вообще думал, он пошутил тогда. Никто не ответил. Потому что объяснять здесь было нечего. Усталость постепенно делала странные вещи. Она забиралась куда-то глубже мышц и тяжёлых ног, начинала медленно разбирать внимание по частям, и мысли тоже становились другими. Какие-то вещи неожиданно выпадали полностью, а какие-то наоборот прилипали слишком сильно. Впереди капитан уже снова двинулся дальше. Он даже не обернулся. Просто пошёл вперёд, и цепочка людей снова начала собираться следом, как собиралась уже десятки раз за последние часы. Ибо задержался возле указателя ещё на несколько секунд. Потом перевёл взгляд дальше. Коридор впереди снова сузился. Стены здесь уже выглядели иначе — светлее, почти без табличек и стеклянных вставок, а вдоль потолка тянулись трубы и закрытые вентиляционные короба, которые раньше почти не встречались. Луч фонаря капитана иногда поднимался чуть выше, выхватывал их на секунду, потом снова уходил вниз. Впереди никто не разговаривал. Даже привычное шуршание шагов постепенно изменилось. Люди всё ещё двигались той же цепочкой, но теперь расстояние между ними опять незаметно уменьшилось. Свет ушёл немного левее и выцепил, несколько пустых каталок у стены. Одна была придвинута почти вплотную к проходу, другая осталась чуть дальше, возле стены, третья стояла под углом, словно кто-то торопился и бросил её прямо во время движения. Колёса у одной оказались вывернуты в сторону. Ткань, которой обычно закрывали поверхность, наполовину сползла вниз. Вокруг снова начинало возникать место, где совсем недавно были люди и сейчас людей здесь уже не было. За каталками пространство будто начинало постепенно меняться. Стены становились пустее, свет фонарей скользил по ним дольше, уже почти ни за что не цепляясь. Иногда луч проходил по небольшим металлическим табличкам с номерами помещений, иногда выхватывал закреплённые на стене схемы эвакуации или старые листы с инструкциями, уголки которых успели немного отойти от поверхности, но всё остальное постепенно начинало сливаться. Шаги тоже звучали иначе. Раньше звук постоянно распадался на множество мелочей: кто-то задевал дверь, кто-то касался стены, где-то дребезжал металл, иногда скрипели петли или что-то перекатывалось по полу. Сейчас всё это постепенно исчезало, и движение людей начинало звучать почти одинаково — мягкие шаги, одежда, дыхание. Ибо сначала пытался запоминать маршрут. После лаборатории казалось важным понимать, где именно они находятся, сколько успели пройти, куда свернули, где были лестницы и пересечения коридоров, но потом движение превратилось в какую-то непрерывную полосу времени, где одно помещение медленно сменяло другое, а взгляд постепенно переставал задерживаться на деталях. Впереди капитан снова слегка поднял руку. Луч фонаря ушёл немного вправо прямо на большую металлическую дверь. Одна створка оказалась приоткрыта примерно на ширину ладони. Вторая оставалась закрытой. Несколько секунд никто не двигался. Потом капитан сделал шаг ближе. Свет скользнул в узкую щель, приоткрыв кусок стены, светлый угол, часть пола и белое пятно, поначалу принятое за ткань, — потом взгляд Ибо задержался на плотных белых пакетах, лежавших на каталке. Позади кто-то тихо втянул воздух — организм среагировал раньше мысли: за последние часы все успели увидеть слишком многое, но некоторые вещи всё равно ощущались иначе. Вэньхань впереди немного выпрямился. Сынён смотрел куда-то в сторону двери и почему-то очень внимательно разглядывал металлическую ручку. Капитан ещё несколько секунд спокойно и неподвижно смотрел внутрь, потом без слов толкнул дверь шире, и вся цепочка снова начала двигаться следом. Пол внутри оказался чуть скользким, будто его недавно мыли, и каждый шаг теперь отдавался негромким, но отчётливым звуком, словно помещение прислушивалось к ним. Каталок было больше, чем показалось сначала, — они стояли в ряд, некоторые чуть сдвинуты. Пакеты, что лежали на ближней, выглядели плотными, тяжёлыми, и от одного их вида в груди становилось тесно. Капитан сделал ещё один шаг, свет фонаря качнулся, выхватывая из темноты край стола, металлический блеск края раковины, тёмный проём в дальнем конце помещения — ещё один коридор, уходящий кудато вглубь. Никто не произнёс ни слова, но в этом молчании слышалось общее, невысказанное понимание: они вошли туда, где смерть перестала быть чем-то далёким и стала частью обстановки, такой же привычной, как холод или темнота. Капитан чуть повёл лучом, проверяя углы, и только после этого сделал ещё один шаг вперёд, а остальные потянулись за ним, стараясь ступать тише, будто боялись разбудить то, что здесь давно уже не спало. Шаг за шагом они втягивались в помещение, и каждый старался держаться чуть ближе к соседу. Никто не смотрел подолгу ни на каталки, ни на пакеты — взгляды скользили по поверхностям, цепляясь за углы, за тёмные проёмы, за любой намёк на выход, будто если задержать взгляд хоть на секунду, реальность этой комнаты станет слишком настоящей. Впереди, сразу за лучом фонаря, двигалась первая группа солдат — они шли плотно, прикрывая собой тех, кто был позади, и сканировали пространство перед собой короткими, выверенными движениями, будто каждый угол мог таить угрозу. Капитан вёл их, не замедляясь, будто нарочно не давал себе и остальным времени на разглядывание: луч фонаря метался по стенам, выхватывал куски кафеля, тёмные стыки, дверные косяки, снова и снова возвращаясь к дальнему проёму — к тому самому коридору, который уходил вглубь. Сразу за солдатами, в самом центре цепочки, шли гражданские: женщина прижимала к себе ребёнка, пряча его лицо у себя под подбородком, и шагала так, словно боялась, что если хоть на миг остановится, то уже не сможет сделать следующий шаг. Ребёнок не плакал, не спрашивал ничего — он просто вцепился в её куртку, сжавшись в маленький тугой комок, и это молчание было страшнее любого крика. Рядом с ними, чуть сбоку, двигался старый мужчина: он шёл, низко опустив голову, опираясь на чьюто руку, и время от времени едва заметно вздрагивал, когда луч света выхватывал из темноты очередную каталку. Его шаги были тяжёлыми, неторопливыми, и остальные невольно подстраивались под этот ритм, чтобы не обогнать его и не оставить позади. Вэньхань шёл сразу за капитаном, плечи его были напряжены, пальцы чуть согнуты, будто он готов был в любой момент схватиться за что угодно — за стену, за рукав, за самого капитана, — лишь бы не дать себе остановиться. Сынён держался чуть позади, и его взгляд, прежде застывший на дверной ручке, теперь метался из стороны в сторону, как будто он пытался запомнить все выходы сразу, на случай если один из них вдруг исчезнет. Ибо замыкал эту короткую цепочку, и именно ему сильнее всего хотелось ускорить шаг, догнать остальных, слиться с их ритмом, чтобы не оставаться наедине с тишиной, которая здесь звучала иначе. Сзади, замыкая группу, шла вторая группа солдат: они двигались спиной вперёд, прикрывая тылы, и их взгляды скользили по тёмным углам, по каждому подозрительному проёму, по любой тени, которая могла оказаться не просто игрой света. Они почти не издавали звуков — только тихий шорох подошв да едва слышный лязг снаряжения, но в этом молчании чувствовалась собранность, готовность в любую секунду вскинуть оружие и закрыть собой тех, кто не умел защищаться. Пол попрежнему был скользким, и и9зза этого двигаться быстро не получалось: приходилось ставить ноги осторожнее, переносить вес плавно, чтобы не поскользнуться, и эта вынужденная медлительность только сильнее раздражала, заставляла сжимать зубы и смотреть только вперёд. Свет фонаря дрогнул, выхватил край ещё одной каталки, на которой что-то лежало, прикрытое тканью, но Ибо успел отвести взгляд раньше, чем мозг успел зафиксировать детали. Он не хотел ничего запоминать. Он хотел только одного — чтобы этот коридор наконец показался, чтобы можно было шагнуть в него и оставить эту комнату позади. Дальний проём приближался медленно, будто пространство сопротивлялось их желанию уйти и растягивало каждый метр. Но вот капитан уже почти у цели — ещё шаг, ещё полшага, — и луч фонаря упирается в противоположную стену, выхватывая очертания чуть приоткрытой двери. Кто-то уже прошёл здесь до них и не стал закрывать её до конца. Капитан шагнул в проём, и остальные потянулись за ним, один за другим, почти бегом, стараясь не оглядываться, не задерживаться ни на секунду. Первая группа солдат рванулась вперёд, расширяя коридор безопасности, а вторая, прикрывавшая тылы, отходила последними, шаг за шагом, не поворачиваясь спиной к помещению, пока не втянулась в узкий проём следом за всеми. И когда они наконец оказались в следующем коридоре, когда дверь морга осталась позади, на мгновение стало легче, но облегчение было коротким: коридор впереди был тёмным, незнакомым. К привычному холоду понемногу примешивался едва уловимый запах улицы — сырой воздух, пыль, металл и где-то вдали — остатки ночной влажности, будто сама тьма понемногу впускала снаружи дыхание мира, которого они так долго не чувствовали. Впереди капитан впервые за долгое время остановился чуть дольше и замер возле большой служебной двери, над которой тускло светилась аварийная надпись: «Резервный транспортный сектор». Усталость снова начинала возвращаться в тело, стоило только остановиться. Пока они двигались, всё внимание забирали шаги, повороты, узкие проходы и необходимость неотрывно смотреть вперёд, но стоило замереть хотя бы на полминуты, как тело тут же начинало напоминать обо всём остальном — о ноющих ногах, о напряжённой спине, о пересохшем горле и об одежде, которая за последние часы словно стала чужой, тяжёлой и неудобной. Ибо медленно повёл плечом — ткань неприятно потянулась возле шеи, и только тут он осознал, что уже давно машинально пытался поправить воротник, сам не замечая этого движения. Впереди капитан слегка нажал на дверь, и тяжёлый металл очень медленно сдвинулся — ровно настолько, чтобы внутрь мог пройти человек. За дверью оказалось темнее, и луч фонаря, скользнув вперёд, выхватил из мрака широкий проход, стены и колонны, а ещё дальше — длинные тёмные силуэты, в которых взгляд поначалу не мог разобрать ничего определённого. Несколько секунд все стояли, не зная, на что смотреть, но постепенно очертания складывались в знакомую форму: автобусы — не один, а сразу несколько, они застыли в глубине помещения, уходя в темноту почти одинаковыми прямоугольными силуэтами, и свет лишь по кусочкам возвращал им реальность — часть лобового стекла, край кузова, металлический бок, тусклое отражение на окнах. Автобусы выглядели до странности нормальными посреди всего этого кошмара, настолько нормальными, что взгляд сам цеплялся за них, будто вот-вот кто-нибудь выйдет из кабины, скажет, что произошла ошибка, что всё закончилось и дальше нужно просто сесть внутрь. Никто не произнёс ни слова — все просто смотрели вперёд, удерживая в себе эту хрупкую надежду, пока Ли Вэйжи не остановился: он попрежнему держался чуть позади остальных, опустив голову, и смотрел куда-то вперёд, поверх лучей света, а спустя несколько тягучих секунд вдруг очень спокойно произнёс: — Левый автобус не открывайте. — Почему? Ли Вэйжи не ответил. Он продолжал смотреть туда же. Секунда. Ещё одна. Потом взгляд слегка дрогнул, будто только сейчас до него дошло, что остальные продолжают стоять и ждут. — Что? — Почему левый? Ли Вэйжи слегка нахмурился и очень медленно перевёл взгляд на автобусы: — Я… — и замолчал, растерянно моргнув. — Не знаю. Вэньхань очень медленно перевёл взгляд с него обратно вперёд. Сынён потёр глаза ладонью: — Отлично, — пробормотал он устало. — Просто прекрасно. Но даже это прозвучало без раздражения — сил на него уже почти не оставалось. Капитан всё это время молчал и лишь однажды ненадолго посмотрел на Ли Вэйжи, а потом перевёл фонарь вперёд: луч света медленно скользнул по ближайшему автобусу — по стеклу, двери, номеру, — и ушёл правее. Ибо сам не понял почему, но почти сразу заметил одну вещь: капитан не пошёл к левому автобусу и никак это не прокомментировал — просто повернул немного правее, словно решение уже было принято и никакого разговора только что не произошло. И именно это заставило Ибо внимательнее посмотреть сначала на Ли Вэйжи, а потом на спину капитана — ведь за последние часы он начал замечать, что некоторые слова капитан пропускал мимо, а некоторые просто молча принимал, ничего не объясняя остальным. Через несколько секунд люди уже снова шли вперёд. Автобусы стояли длинным рядом, уходя в темноту, и чем ближе группа подходила, тем сильнее исчезало ощущение чего-то привычного. Фонари выхватывали детали: на одном стекле тянулась широкая тёмная полоса, на другом кузов был помят возле колеса, у следующего дверь осталась приоткрытой, возле ступеней лежал опрокинутый пластиковый стакан, а рядом — пропуск на ленте. Ибо задержал на нём взгляд: фотография, имя, синяя полоска. Таких здесь, наверное, были сотни, но сейчас пропуск выглядел как вещь, которую не стали бы бросать, если собирались вернуться. Впереди капитан немного замедлился — луч света задерживался на дверях, под колёсами, возле автобусов, уходил между ними и возвращался назад: проходы между рядами были узкими и тёмными. Справа Вэньхань неожиданно качнулся, будто нога зацепилась за что-то, и Ибо машинально повернул голову; тот почти сразу выпрямился. — Нормально, — произнёс Вэньхань раньше, чем кто-нибудь успел что-то спросить, и опустил фонарь ниже. На полу лежал серый небольшой рюкзак: один ремень был вывернут в сторону, молния раскрылась примерно наполовину и изнутри выглядывал уголок какой-то упаковки. Ибо скользнул взглядом по группе и вдруг поймал на себе неподвижный, чуть отстранённый взгляд Ли Вэйжи — тот смотрел вперёд, в промежуток между автобусами, туда, где свет ещё не успел разогнать темноту. Лицо Ли Вэйжи оставалось спокойным, но потом по нему медленно прошла тень. В этот момент капитан впереди без слов поднял руку, и группа разом замерла. Свет ушёл немного левее: между двумя автобусами что-то стояло. Сначала Ибо увидел только неподвижные человеческие ноги. Капитан несколько секунд удерживал луч на уровне пола, затем медленно повёл его вверх. Сперва стали видны брюки, затем край светлого халата, рука. Человек стоял между автобусами немного боком, почти скрытый тенью; в первое мгновение силуэт казался обычным, но птом они увидели, что голова его низко опущена, плечи слегка поданы вперёд, правая рука странно вывернута возле тела. Никто не двигался. Даже воздух будто застыл: за эти часы все успели понять, что хуже всего бывают моменты, когда ничего не происходит — только тишина и ожидание того, что вот-вот начнётся. Ибо почувствовал, как пальцы сами сильнее сжались на фонаре — он осознал это лишь спустя несколько секунд. Вэньхань впереди замер, даже Сынён перестал переступать с ноги на ногу, хотя до этого делал это постоянно. Тело человека между автобусами едва заметно дрогнуло — искало точку опоры, качнулось и тут же попыталось выровняться. Голова его очень медленно поднялась вверх. В свете фонаря проступило лицо — запавшие глаза, побледневшая кожа, следы крови возле подбородка и слегка приоткрытый рот, а взгляд начал скользить мимо них, прямо за спины. Ли Вэйжи вдруг очень тихо произнёс: — Он нас не видит… — и замолчал. Никто даже не повернул голову в его сторону. В этот момент заражённый медленно шагнул в сторону, потом ещё раз — и растворился между автобусами. На несколько секунд всё застыло, тишина сделалась особенно тяжёлой. Потом капитан едва заметно опустил руку — и вдоль цепочки людей прокатилось тихое облегчение: все разом выдохнули. Люди никак не могли сдвинуться с места. Разум уже всё просчитал, а тело ещё цеплялось за напряжение. Ибо краем глаза заметил, как Вэньхань наконец разжал пальцы: до этого он стискивал фонарь так, что костяшки побелели. Рядом Сынён тихо выдохнул через нос, провёл ладонью по лицу и на миг задержал её на глазах. Почти сразу опустил руку. Капитан уже снова шёл вперёд. Они миновали один проход между автобусами, потом другой. Тени ложились иначе: узкие щели между машинами резали свет фонарей на острые полосы. Стоило лучу чуть сдвинуться вправо — и мнимый силуэт рассыпался: оказывалось, это отблеск на стекле, угол металлической рамы или спинка кресла. Справа мелькнула открытая служебная дверь, чуть дальше — ещё одна. На полу валялся чей-то бейдж, у стены покосилась перевёрнутая тележка. Вещей становилось всё больше. В кружке у стены, в ручке, закатившейся под колесо, в куртке, брошенной на сиденье у окна автобуса, — всё говорило о поспешном уходе. Впереди капитан чуть замедлил шаг, потом поднял фонарь выше. Луч скользнул дальше между рядами и упёрся в большие служебные ворота. За ними угадывалось что-то новое — пространство там будто становилось шире. И где-то далеко, едва уловимо, Ибо вдруг снова почувствовал запах улицы — на этот раз он пробивался сильнее. Капитан медленно повёл фонарём вдоль ворот. Толстый металл, вертикальные направляющие, блок управления у стены. Рядом — несколько пластиковых контейнеров, составленных друг на друга. Дальше, в узких щелях между секциями, что-то едва проглядывало снаружи. Ибо не сразу разобрал, что это. Секунды тянулись, прежде чем очертания сложились в понятные формы: тусклые жёлтые точки — фонари. Чужие. Потом силуэты машин, ещё какие-то очертания. И вдруг он понял: это не помещение. Это улица. Он сам не заметил, как чуть выпрямился. Позади кто-то тоже поднял голову, потом ещё один. Люди странно реагировали на намёк на внешний мир. За эти часы стены стали привычной реальностью, почти единственной. А теперь впереди было что-то другое — пространство, воздух, небо, пусть и едва различимые. Сынён тихо втянул воздух: — Серьёзно… — произнёс он едва слышно. Ибо смотрел вперёд и вдруг поймал себя на мысли: он уже не помнил, сколько времени прошло с того момента, когда они в последний раз были снаружи. Внутри комплекса время давно потеряло привычные очертания — остались только коридоры, двери и постоянное движение. Капитан подошёл к панели возле стены. Луч фонаря скользнул по кнопкам, по тёмному экрану, по толстому кабелю, уходящему вверх. Питание не работало — экран оставался чёрным. Несколько секунд капитан стоял молча. Потом опустил взгляд ниже. Свет ушёл вдоль стены — к металлическому шкафу, к ручному механизму открытия. Почти одновременно где-то позади сержант Лин очень тихо сказал: — Капитан, на три часа… Все сразу заозирались. В его голосе звучало что-то непривычное — спокойное, но от этого слова становилось не по себе. Он смотрел не на ворота, а чуть правее — между автобусами, туда, где темнота ещё несколько секунд назад казалась пустой. Капитан повёл фонарём правее. Свет скользнул по стеклу, сиденьям, металлическому поручню, выхватил пустоту, тень, проход. Потом луч чуть сдвинулся — и обозначил фигуру. Человек сидел у колеса, почти сливаясь с автобусом. Голова опущена, одна рука поперёк живота, вторая чуть в стороне. Белый халат, тёмное пятно на груди. Неподвижность, но какая-то другая. Перед ними был просто человек — уставший, севший на пол и не сумевший подняться. Несколько секунд стояла тишина. Потом Сынён тихо произнёс: — Он… И не договорил, потому что человек пошевелился. Голова его дрогнула, плечо качнулось, а затем медленно, с видимым усилием, поднялась рука. Перед ними мог быть живой. Капитан уже шёл вперёд. Остальные потянулись следом, почти не задумываясь. С каждым шагом в свете фонаря проступали новые детали. Тёмное пятно на халате оказалось кровью — она ещё не засохла, ткань возле складок влажно поблёскивала. На рукаве виднелись смазанные отпечатки пальцев, возле воротника — глубокие заломы, будто человек всё время дёргал ткань. Капитан первым присел рядом и отвёл фонарь чуть в сторону, не светя прямо в лицо. Человек медленно поднял голову. Лицо у него было совсем молодое — наверное, всего на пару лет старше Ибо. Под глазами залегли тёмные круги, кожа отливала сероватым, губы потрескались. Он смотрел только на капитана, будто остальных и не существовало. Наконец губы едва шевельнулись: — Вы… вы оттуда?.. — произнёс хриплым, сорванным голосом и, тяжело сглотнув, продолжил: — С третьего? С верхних? Капитан коротко кивнул: — Да. Человек ещё несколько секунд удерживал взгляд, а потом плечи его заметно опустились. — Я думал… уже всё… Лестницы перекрыли… Потом все побежали вниз… Потом кто-то начал кусаться… — слова выходили медленно, цепляясь друг за друга. Он то и дело замолкал: — Я побежал сюда… автобусы должны были выезжать… сказали ждать… — Он очень медленно поднял взгляд. — Сколько прошло? Ибо невольно перевёл глаза на остальных. Никто не спешил отвечать. Вопрос прозвучал странно. Наконец Чжоу Ронг устало потёр шею: — Даже дня нет. Человек моргнул — раз, другой — и несколько секунд просто смотрел на него. — Нет… — прошептал он, не в силах поверить. — Не может быть… От этих слов внутри у всех что-то потяжелело. Если даже им казалось, что минула целая вечность, то для него, просидевшего в темноте среди автобусов, эти часы и вовсе могли растянуться в бесконечность.