Не верь, Не бойся, Не проси

      Последние страницы романа с лёгким шелестом переворачивались одна за другой. Текст расплывался, лишние мысли вытесняли значение напечатанных на желтоватой бумаге чернилами слов, в глубине которых фантазия должна рисовать живую и красочную картинку выдуманного мира.       Но не сегодня.       Образы главных героев ускользали от меня и под натиском подсознания окончательно теряли очертания, превращаясь в размытые пятна.       Вечером, когда я вышла из клуба, заметила стоящую около обочины машину и её владельца, сидящего на водительском сидении. Видимо, Витя ждал меня. Наши взгляды встретились. Его наполненный смутной надеждой на то, что я всё-таки сяду в машину, и мой – разбитостью. Так устала от всего происходящего. И я, демонстративно развернувшись, пошагала вдоль улицы, в сторону метро. Причина проста − не настроена на разговор.       За окном уже давно сгустились сумерки. Я сидела на застеленной постели и читала книгу, прислушиваясь к звукам квартиры. По идее, Витя должен быть сейчас дома. Небось поехал кутить куда-то. Эта мелькнувшая догадка подливала масло в огонь, что никак угасал. Перекидывается на другую ветвь радостных мгновений и медленно уничтожает всё вокруг.       Лязг ключа в замочной скважине рассёк тишину, и я слегка дернулась, опустив роман на колени. Уловив ленивые шаги, с каждой секундой становившиеся отчётливыми, я прикусила нижнюю губу и уткнулась в книгу, всем видом показывая, что занята куда более увлекательным делом, чем нетерпеливым ожиданием его прихода домой.       Пчёлкин вошёл в спальню и, прислонившись плечом к массивному шкафу, с издевательским умыслом постучал по деревянной боковой стенке. Я подняла взгляд и посмотрела на нарушителя моего внутреннего равновесия, приметив в его руках букет белых лилий. Моих любимых.       — Слышишь – уже хорошо, — как-то удручённо проговорил он, и я, нервно дрогнув уголком губ, вернула взгляд на пожелтевшие листы.       Витя присел рядом, на край кровати, и наглым образом положил на меня, поверх книги душистый и холодный букет.       — Будем продолжать дуться?       Я промолчала. Моё внимание больше привлекли нежные белые лепестки, и я почувствовала прикосновение ладони на коже голени, отчего та покрылась мурашками, а затем неожиданный легкий укус в согнутую голую коленку. Я вздрогнула и, посмотрев на Витю, в глазах которого горели искры от собственной шалости, упрямо отползла к изголовью кровати.       — Скажешь что-нибудь? — он всё равно приблизился и положил подбородок на мою коленку, щекоча гладкую кожу суточной щетиной.       — Думаю, это у тебя есть, что сказать, — спокойно ответила я.       — Что именно?       — Например, про ту сцену, что ты устроил в кабинете.       Искры тут же потухли.       — А мне нечего сказать, — надменно приподняв брови, произнёс Витя. — Хотя нет, есть. Очень хочется верить, что этот кудрявый усвоил самый ценный урок − нельзя засматриваться на чужую поляну.       «Чужую»? Он говорит так, как будто я всецело принадлежу ему.       — В противном случае я весьма популярно объясню.       И, конечно же, помимо грубой силы, других способов не знаем.       — Если не признаёшь, что поступил глупо, зачем тогда букет принёс?       — Не нравятся? — хмыкнул он. — Чтобы ты перестала злиться. Но извиняться я не собираюсь, просто не за что, — и пожал плечами.       — Понятно, — обречённо выдохнула я.       С ним разговаривать бесполезно, как об стенку горох. Он же всегда прав. Кинув книгу на покрывало, я встала с кровати и, оставляя Пчёлкина в одиночестве, пошла на кухню, чтобы поставить лилии в вазу. Когда стебли погрузились в прохладную воду, из спальни донёсся заливистый смех.       И чего ему вдруг смешно стало?       Довольный Пчёлкин остановился на пороге кухни и для наглядности повертел открытой книгой с тёмно-красной обложкой. Через секунду я поняла, что он держал в руках мой роман, а через две секунды увидела его палец, зажатый между страницами, там, где лежала специально оставленная закладка.       Нет, нет, нет…       — Не знал, что ты таким увлекаешься, — усмехнулся он, смотря в книгу.       — Отдай! — чувствуя, как краснели щёки, воскликнула я и хотела забрать свою собственность от резко загоревшихся голубых глаз, но Витя не дал этого сделать, ловко уходя от моего нападения.       — Ещё закладку оставила. Чтоб перечитывать? — он перелистнул страницу, и я, зная, какая сцена описана на ней, запаниковала. — А ещё столько времени строила из себя святошу.       — Витя, — жалобно попросила я, но ему было всё равно.       — «…Габриэль, теряя над собой контроль, кусал бархатную кожу…» — с хитрой улыбкой читал он, поглядывая на меня. Уже вся кровь прилила к щекам, они буквально полыхали. — «…Белла извивалась на постели, сжимая дрожащими от возбуждения руками простыни, пока его губы медленно проделывали дорожку вниз, по груди, по животу, по…» — внезапно остановился, нахмурившись и пробегаюсь глазами по тексту, затем тихое и удивлённое: — «…его горячий язык коснулся влажной…».       Я отвернулась к окну, не выдерживая волну невообразимого стыда. Пчёлкин издал смешок и прижался к моей спине, одной рукой обнял за талию, а другую, державшую книгу, выставил вперёд, словно показывал текст - тот, что я и так давно прочитала.       — Также хочешь?       — Нет, — неуверенно ответила я.       — Перечитываешь же.       — Перечитываю, — в данный момент мне удаётся перехватить роман и прижать его груди, подальше от любопытных глаз. — Что в этом такого?       Раньше я и думать о том, что красочно описано в этих страницах, не могла, совесть и порядочность не позволяли. Но в романе всё было настолько красиво представлено, с большими чувствами, с пылкой и всепоглощающей страстью, он погружает невинного читателя в пучину любовной истории.       Даже тело странно реагировало на некоторые сцены. Как будто испытываешь всё, что происходило с главной героиней. Она получает удовольствие в объятиях любимого мужчины, а частичка того самого удовольствия переходит мне.       — Именно, что нет ничего такого, — ухмыльнулся Витя, сильнее прижимаясь. — Я хочу узнать про твои тайные фантазии.       — Нет никаких фантазий.       — Брось, они у всех есть.       — Многих проверял? — неожиданно вырвалось.       И он смело заявил:       — Многих. И эти многие просили что-нибудь сделать с ними, — губы задевали ухо, однако сейчас их ласка не возбуждала, скорее раздражала, — а ты всё время молчишь.       Его претензия здорово пошатнула моё доверие, потому что восприняла её, как «с другими мне было лучше, чем с тобой».       — Так продолжай делать с ними всё, что твоей душе угодно, — выдала я, чувствуя, как задрожал подбородок. Уголки губ нервно задёргались, и я еле-еле вымолвила: — А со мной не смей.       — Нет, стоп, — развернул лицом к себе и заглянул в глаза. Слёз не было. По всей видимости, он заметил моё резко переменившиеся настроение, — Эй, не разводи сырость на пустом месте. Успокойся, я же специально тебя тормошу.       — Зачем?       — Чтобы в постели было интереснее.       — Меня и так всё устраивает.       — Это, конечно, охрененно, но разве не круто попробовать что-то новенькое? Ты же согласилась в кабинете, — взгляд сверху вниз, и тут его ладонь задрала футболку-пижаму до уровня живота, и я, заранее прерывая её путь, упрямо прижала книгу к груди. — Прямо на столе.       — Я не соглашалась.       — Ага, я, такой плохой, заставил тебя. Бедняжка, — саркастично ухмыльнувшись, сказал он. — Только походу меня память подводит. Чё-то не помню, как ты сопротивлялась.       Смущённая до кончиков волос, я не выдержала пристального взгляда, и моим взором завладела верхняя пуговица его рубашки. В голове оборвалась нить разумных мыслей, и обрывки вовсе запутались.       Я не знала, что ответить ему.       — Будь смелей, — произнёс он. — Я не умею читать мысли и не собираюсь отгадывать, что тебе нравится.       — Я ведь сказала, что меня всё устраивает.       — Всё одно и то же, — хмуро сказал Витя и, стиснув зубы, отошёл к кухонной тумбе, чтобы достать из верхнего шкафа бутылку коньяка. Снова пьёт.       Со звуком открытой пробки я ощутила, как сердце стискивает со всех сторон.       — Уже успела надоесть? — тихо спросила я.       — Чё? — он оторвался от наполненного стакана и непонимающе посмотрел на меня.       — Тебе неинтересно со мной. Сам сказал.       — Вот только не надо перевирать мои слова, — сделал большой глоток алкоголя и, поставив стакан на столешницу, подобрался за мою спину. — Я лишь хочу, чтобы твоя ебаная зажатость не мешала нам. Задолбался каждый раз выключать свет, когда раздеваю тебя.       — Почему бы тебе просто не вернуться к Ангелине? — прикрыв глаза, с обидой сказала я.       Миг − и Витя прижимал меня к холодильнику, из моих рук выпала книга и с глухим звуком упала на пол. Сейчас он казался пугающе-опасным. Давно не видела его таким. Я поначалу окаменела, затем, вцепившись в мужскую рубашку, попыталась отстранить его хотя бы на миллиметр. Бесполезно.       Я не стала сопротивляться.       — Ты всё время гонишь меня, — он с лёгкостью обхватил мои запястья и, придавив руки к поверхности холодильника, тем самым убрав препятствия, сильнее приблизился. — Я же реально уйду. Просто представь на секунду, как я трахаю её. Правда хочешь этого?       Перед глазами возникла данная сцена. Раздевалка клуба. Приглушённый свет. Идеальная покрывшаяся бисеринками испарины фигура Ангелины, что пошло стонет от порывистых толчков, и Пчёлкин, нависающий над ней и уверенно гладящий её соблазнительные округлости тела.       Сердце неприятно защемило.       — Нет, не хочу, — разрезав затянувшуюся тишину, честно ответила я и спокойное, почти жалобное: — Вить, отпусти. Мне больно.       Он, внимательно смотря в мои глаза, отпустил. Я положила освободившиеся ладони на широкие плечи.       — Пожалуйста, не говори больше такого, — дрожащим голосом попросила я, прикоснувшись кончиком носа к слегка колющей щеке.       — Ты тоже.       Почувствовала, как его чуть шероховатые руки скользят по ногам, приподнимая футболку. Я подогнула колено и двинула вперёд бёдрами, с большим желанием одобряя его действия. Приоткрытые губы невесомо задели мои, словно пробуя, затем со всей страстью накрыли, отчего я утратила способность о чём-либо думать.       Вдруг одинокая слеза, похожая на алмазную каплю, сверкающую под светом, незаметно вырвалась с уголка глаза. Медленно покатилась вниз и исчезла где-то, оставив после себя лишь солёную тропинку на горящей коже.       Я не хочу отдавать его другой. И понимаю, что готова пойти на всё, лишь бы он сам от меня не ушёл.