Не верь, Не бойся, Не проси

      Спустя несколько длительных часов автобус остановился около слегка прогнившей остановки с ржавыми пятнами и дырами в сером металле. Зашипел воздушный тормоз, и двери автобуса раскрылись.       Я, взваливая на плечо тяжёлую сумку с вещами, что в спешке выгребла из шкафа, сделала глубокий вдох и спустилась по высоким ступенькам. Каблуки сапог утопали в грунтовом покрытии. Вокруг мрачно свистел сильный ветер, пролезая между колючими ветками шиповника с тускло-розовыми лепестками и колосьями зеленоватой пшеницы. Кажется, воздух здесь был иным.       Я поглядела по сторонам, пытаясь хоть немного отвлечься, и пошла вдоль дороги туда, где стояли маленькие домики с деревянными крылечками и потёртыми ставнями, туда, где за воротами раздавались громкий лай дворняг и звонкие крики горластых петухов, туда, где прежде среди пахучей черёмухи и краснеющей рябины пылал родной очаг, который своим теплом согревал душу и дарил спокойствие.       Подойдя к низкому заборчику с острыми верхушками, повернула засов и шагнула во двор. На стену старого сарая упиралась длинная поленница сосновых и берёзовых дров. Пустели цветочные клумбы, куда ближе к лету бабушка высаживала её любимые пёстрые бархатцы.       Не плачь… Не сейчас…       Вытащила ключ, что хранился под голубой резной ставней, поднялась на крыльцо и открыла дверь. Отодвинув белую кружевную занавеску, зашла на веранду. Здесь покрывались пылью старый буфет, стол и жутко продавленный диван. Когда-то маленькая Оля очень любила прыгать на нём, а бабушка испуганно ахала, боясь, не дай бог, та «навернётся» с него.       Глаза защипало…       За второй дверью дома показалась наша уютная маленькая кухня с белой печкой. Пахло сухим деревом и чем-то сладковато-горьким. Я медленно опустила сумку около порога и, скинув сапоги, прошла внутрь.       В углу стоял обеденный стол, покрытый клеёнкой с рисунком ярких, как солнце, подсолнухов, за которым я много лет решала математические примеры и старательно выписывала буквы в школьной тетради. За ним мы с бабушкой пили чай и вели душевные разговоры. За ним бабушка учила меня готовить, помню её лоснящиеся от растительного масла морщинистые руки, что помогали моим крохотным ручкам раскатывать тесто для пирожков, её похвалы и ободряющие улыбки. Если я что-то и умею, то всё благодаря ей.       На каждый мой день рождения она пекла очень вкусный торт, а я сидела рядом и ждала, когда мне отдадут чашку с остатками сметанного крема. И по утрам было приятно просыпаться от восхитительного запаха блинов, идти на кухню и увидеть большую тарелку с ними, рядом пиалочки с клюквенным и малиновым вареньем.       И этого больше не будет…       Я всхлипнула, подавив рыдание, и прошла в следующую комнату. Как только увидела закрытое тёмным платком зеркало, горло вновь сжало, и я перевела взгляд на раскладной диван, круглые вязаные коврики, картины, написанные неизвестным художником, полированный сервант с посудой, покрытый желтеющей круглой кружевной салфеткой, на которой сверху стояла одинокая фарфоровая фигурка ангела.       Подойдя к книжным полкам, я провела пальцем по разноцветным корешкам и вытащила одну книгу. Собрание сочинений Пушкина. Бабушка читала его сказки на ночь. Моими любимыми были сказки о рыбаке и рыбке и о золотом петушке.       Одна учит тому, чтобы не потерять всё, что имеешь, нужно знать чувство меры и быть благодарным.       Вторая – за всё в этой жизни нужно платить.       Скрипнула входная дверь, и вдруг сюда забежала десятилетняя девочка с волнистыми светло-русыми волосами и в синем сарафане в белый горошек. Её горящие глаза смотрели на меня. Книга выпала из моих рук, и я почувствовала, как задрожал подбородок.       — Аня! — она кинулась ко мне, и я заключила её в крепкие объятие.       Оленька. Как же я по ней скучала.       Десять лет назад, в один теплый весенний день мы с отцом взволнованные стояли на крыльце роддома, и он отдал мне букет с фиолетовыми цветами, сказав, чтобы я вручила его тётеньке в белом халате, что выйдет вместе с мамой.       И из белых стен роддома вышла счастливая мама. Она убрала мешающую прядь с усталого лица и поцеловала мужа в щёчку.       — Поздравляю, у вас дочь! — сказала следом появившаяся акушерка и отдала белый свёрток, перевязанный розовой ленточкой, моему отцу. Едва он успел это сделать, как я протянула женщине букет слегка трясущими от радости и волнения ручками. Акушерка лучезарно улыбнулась и приняла его.       Отец наклонился, и я с любопытством поглядывала, как в кружевной пене малышка, похожая на куколку, морщила носик и смотрела тёмными, как ночь, глазами. Позже я по-настоящему поняла, что в моей жизни появился ещё один человечек, которого я буду любить, потому что мы соединены родственной связью и в нас текла одна кровь.       Моя младшая сестра.       В прихожей послышались шаги, и перед нами, заставшими в родных объятий, предстала женщина сорока лет. Это была Таисия Станиславовна - наша соседка и по совместительству мама Кати.       — Нюра, ты приехала, славу богу, — сказала она. — Мы тебя ещё в окне увидели, Лялька (так она называла Олю) сразу за дверь.       Я отпустила сестру и сделала пару шагов вперёд, чувствуя, как притупившаяся немного боль ударила с новой силой.       — Тёть Тася, как же… — и я перестала сдерживаться, слёзы тут же хлынули из глаз.       Таисия Станиславовна обняла рыдающую меня, и твёрдая и тёплая рука ласково гладила её по волосам, утешая.       — Ну что же ты, моя хорошая? Это жизнь, — произнесла она и тяжело выдохнула. — Ладно, поплачь. Всё пройдёт. Всё обязательно пройдёт.

***

      Часто слышались стук пёстрых дятлов, что долбили сухие деревья, время от времени призывный крик кукушки. Ветер путался в лапах хвойных ветвей и обдавал сырым лесным запахом. Я смахнула с каменного надгробия и искусственных цветов опавшие хвойные иголки и паутинки и нежно пригладила портрет, на котором изображена моя бабушка.       Мне не хватает тебя…       Я присела на корточки и вновь вспомнила все моменты, связанные с ней. Прошла неделя с её похорон, а я всё ещё не могу смириться с утратой до конца. Самое ужасное испытание в человеческой судьбе. Смерть близких очень тяжела, лишает почвы под ногами. Раньше я думала, что смерть никаким боком не коснётся меня, однако теперь она глядит мне в глаза, доказывает, что всегда рядом, что в любой момент может прийти и забрать кого-то.       Сейчас мой родной человек лежит в холодной земле. Но хочется верить, что она сейчас в лучшем мире, где нет боли и слёз. Может быть, там она встретит своего мужа и свою дочь – моего дедушку и мою маму, чьи могилы были рядом. В одной оградке. Все вместе.       Я до сих пор слышу в доме твои шаги и чувствую твои прикосновения…       Внутри появилось знакомое ощущение пустоты, под ложечкой засосало. Оленька по вечерам плачет, а я сильно прижимаю её к себе так, словно пытаясь забрать всю боль, что бушует её детском сердечке. Мы остались одни. Несчастными сиротами.       Не переживай, я присмотрю за Олей. Обещаю…       Мой взгляд перебежал на мамин портрет. В области сердца защемило от тоски.       И тебе, мам, обещаю.

***

      Дни шли размеренной походкой. Почти каждый день я приходила на кладбище, говорила с бабушкой и со спокойной душой возвращалась назад. После таких посещений мне становилось чуть легче.       Вот так возвращаясь одним вечером, я шла по деревне и неожиданно позади себя:       — Эй, красавица, вы часом не зазнались? — я развернулась и нахмурилась в догадке, кто окликнул меня. — Чего не здороваешься?       Мужчина с коротко стриженными чёрными волосами и неопрятной щетиной на щеках, с коричневым полевым загаром, за ухом торчала сигарета. Он вытирал руки тряпкой и вышагивал со стороны низкого забора, за котором стоял знакомый советский мотоцикл красненького цвета.       — Чё так смотришь? Не узнала, рыжая?       «Рыжая».       Есть только два человека, которые любят называть меня так. Один из них – Дима Анохин.       — Дима? — робко произнесла я, не веря глазам своим.       — Так сильно изменился, чё ль?       Дима, улыбаясь, приблизился ко мне, и моего носа дотронулся отвратительный и резкий запах солярки. Такое ощущение, что передо мной стоял другой человек, не тот, в кого я столько лет была влюблена, кто заперся со мной в пустом кабинете. Виделись не так давно, но время – коварное явление, успело подкорректировать его, стёрло юношескую свежесть и румянец, нарисовало на лице парочку острых черт.       — Сильно, — ответила я.       — Ты-то тоже, совсем городская стала, — сказала он, нескромно проходясь задорным взглядом по моему телу. — Как вообще в столице делишки?       — Всё нестабильно, но живём.       Тень ехидной усмешки пробежала по его губам.       — Ох, поди замуж выскочила за какого-то жирующего москвича, — предположил Дима, и я отрицательно помотала головой. — Не надо врать. Вон у тебя сапожки точно импортные.       — Обычные, — необдуманно ответила я, нервно переминаясь с ноги на ногу.       За забором, на крыльцо вышла блондинка, в которой я узнала Дашу Морозову, – скорее всего, уже Анохину, которая при виде нас немного напряглась.       — Ладно, я лучше пойду, — поспешно сказала я, медленно отходя от Димы.       — Стой! Может быть, где-нибудь пересечёмся? — с явным намёком сказал Анохин и сделал шаг ко мне.       Встречаться с ним не было никакого желания.       — Я…       — Митя! — окликнула его Даша, и он повернул голову к дому.       Воспользовавшись этим, я продолжила свой изначальный путь к дому, где в углу комнаты меня ждала до сих пор неразобранная сумка с вещами. Я, встав на колени, открыла её и вытащила смятое вследствие спешки тёмно-синее платье, и вдруг что-то с глухим лязгом приземлилось на пол. В золоте сверкнули синие камни, и этим «чем-то» оказался браслет, что мне подарили на новый год.       Другие подарки остались в Москве, на столе вместе с запиской. Этот браслет − единственное украшение, что оставила на память.       Память о тех бабочках с переливчатыми крылышками, которые счастливо жили внутри меня и которые давным-давно погибли в безуспешном бою за любовь.