Не верь, Не бойся, Не проси

      — О, явилась! — произнёс Соловьёв, кажется, не вполне трезвый. — Прошу прощения, гражданка, я вас не ждал.       Он отошёл от порога, и я решила ступить в его квартиру, наполненную запахом табака и ужасного перегара. Похоже, его жилище превратилось в некое подобие грязного и вонючего кабака. Мой взгляд медленно скользнул по Лёше. Взъерошенные чёрные волосы, уставший взгляд и впалые глаза. Белая майка была испачкана жирными пятнами и отметинами времени, выдавая его безразличие к своему внешнему виду.       — Чего припёрлась? — он, шатаясь по коридору, потащился в направлении кухни.       И на кухне меня ожидало ничем не радостное зрелище. Грязная посуда стояла на столе, пятна от пищи и капли жира были видны на поверхностях. Пепельница наполнена, а рядом с ней беззаботно лежали разбросанные бычки, свидетельствуя о беспрерывном курении. На полу в углу валялись пустые бутылки водки.       Лёша, с трудом удерживая равновесие, протянул руку к чёрному хлебу, на котором лежала одна оставшаяся сухая рыбка шпротов, и безразлично погрузил его в рот. Куски пищи просачивались через небритые щеки, оставляя следы на губе.       — Лёша, зачем? Зачем ты так напился?       — Хороший повод был: любимая девушка изменила, — невесело усмехнулся он и налил в рюмку ещё одну порцию водки, затем поднял стопку в воздух. — Ну что, за воссоединение семьи Пчёлкиных!       В его взгляде промелькнула тоска, смешанная с отчаянием.       — Мы с Пчёлкиным не вместе, — пояснила я.       — А чего так? — смутно произнёс он. — Мне казалось, вы хорошо сроднились.       — Перестань. И пойми, Пчёлкин специально устроил этот спектакль, нацеленный на тебя, — ответила тихим и решительным голосом, надеясь, что эта правда проникнет в его душу и пробудит из безнадёжной пьяной реальности.       — Не надо мне тут лапшу вешать. Связался, блять, с семейкой, они всё никак развестись не могли. А теперь всё встало на свои места. Они друг друга до сих пор любят, — с горечью проговорил мужчина. — Зачем только меня использовать в ваших грёбанных играх?       — Не использовала я тебя! — не выдержала я. — Пчёлкин никогда не любил меня, ему всегда было пофиг на меня! Он специально спровоцировал тебя! Приехал увидеться с нашей дочерью и быстро смекнул, что ты должен скоро прийти. Я ведь тебе романтический ужин устроила.       — И почему я должен в это поверить?       — Стала бы я тебе что-то доказывать, если бы до сих пор любила Пчёлкина? Вернулась бы к нему, и дело с концом.       Лёша на мгновение задумался, борясь с внутренним противоречием. В карих глазах промелькнуло колебание, и я почувствовала, что мои слова начинают проникать в его сознание.       — У вас точно ничего не было?       И здесь задумалась я. Это был всего лишь миг, когда страсть завладела нами, но мы ведь с Пчёлкиным успели остановиться, не перешли запретную черту, следовательно, ничего не было. Из-за минутной слабости я не собираюсь смывать свою личную жизнь в унитаз.       Это момент, когда моя какая-никакая честность должна преодолеть остатки сомнений.       — Точно, — решительно проговорила я. — Между нами ничего и быть не могло, так как я люблю тебя.       Мои слова покачнули его уверенность, заставив задуматься о том, что я могу говорить правду. Он приблизился ко мне, сжимая кулаки, словно борясь с собой. Взгляд стал мягче, и я почувствовала, как он отдаёт себя этому моменту, этой истине, которую я так сильно хотела ему донести.       — Анют, если ты меня по-настоящему любишь, то можешь мне кое-что пообещать?       — Всё, что угодно.       — Пообещай мне, что ты как можно скорее разведёшься с ним.       В помещении воцарилась напряжённая тишина. Все звуки будто исчезли, оставляя лишь звучание наших дыханий, наполненных нерешительностью и надеждой. В его глазах я увидела смешение боли и ожидания, но в них также присутствовала искра надежды, что я смогу исполнить его просьбу.       Он не примет моего отказа.       Медленно, осознавая всю глубину и важность этого обещания, подняла свой взгляд и встретилась с глазами напротив. Внутри бушевали эмоции, и я осознала, что сейчас принимаю решение, которое повлияет на всё наше будущее.       — Я обещаю, — ответила я и прикоснулась к колючей щеке. — Тебе нужно побриться.       Замешательство промелькнуло на его лице, и он немного отстранился, озираясь вокруг с недоумением. Моя неожиданная реплика развеселила его, в глазах зажглась игривая искорка. Он понял, что я произнесла это, чтобы разрядить напряжение, которое сопровождало наш серьёзный разговор.       — Хорошо, моя маленькая капризуля. Побреюсь специально для тебя, — и он вновь потянулся к бутылке. — Только завтра.       Пока он наливал рюмку, стараясь не промахнуться, я собрала со стола грязную посуду и перенесла её в раковину, включив кран.       — Тебя, наверное, на работе потеряли.       — Как потеряли — так и найдут, — ответил Лёша. — В этом и смысл нашей работы.

***

      Маша спокойно сидела на отцовских руках, а её маленькие пальчики играли с большим перстнем. Глазки девочки блестели от любопытства, губки шептали нечто невнятное, словно она пыталась повторить песню, услышанную по телевизору.       В это время Витя сосредоточенно разговаривал с отцом, который вёл пальцем по пожелтевшей карте. Павел Викторович пытался объяснить сыну, как добраться до улицы Берлина, ставшей трагическим местом в его жизни. Местом, где он получил ранение от осколка. Пальцы пенсионера легко скользили по пути, словно он восстанавливал в памяти каждую дорогу и поворот.       — А вот первая улица, Доротли, ну где-то вот тут меня осколком и бабахнуло! — Мужчина тяжело вздохнул, вспоминая прошлое. Витя быстро закивал. Нервничал, что опаздывает, но отец никак не хотел его отпускать. — Конечно, там уже другая жизнь, всё другое. Но ты всё равно, Витя, купи и положи красную гвоздичку.       Маша мигнула своими ясными глазками, будто она понимала важность этого разговора.       — Может, розу? — неуверенно спросил Витя.       Павел Викторович нахмурился, но затем его лицо расцвело в доброй улыбке, когда внучка восторженно пролепетала «лозу».       — Нет, Машуль, нужна только гвоздика, — ласково обратился он к ней, затем строго посмотрел на сына. — Понял? И купи её в Москве. Не импортную, а нашу, Подмосковную!       — Видишь, как Паша меняется при Маше? — тепло сказала Валентина Анатольевна, пока я помогала ей скручивать пряжу в клубки.       — Дайте угадаю, ваш муж мечтал, чтобы родился мальчик? — поинтересовалась я, улыбаясь ей в ответ.       — Да, — подтвердила свекровь. — Он так желал продолжить семейное имя, пережить своё детство через сына. Даже говорил, что не приедет в роддом, если девочка родится.       — Как-то это… — я долго не могла подобрать приличного слова, чтобы не задеть семью мужа, — плохо.       — Не воспринимай всерьёз, — успокоила меня Валентина Анатольевна. — Поворчал бы, да и приехал. Когда ты беременная ходила, он не переставал твердить, что внук родится. Машенька родилась, а он светится весь. И я знаю, что он ни за что на свете не поменял бы её на мальчика.       А ведь Витя, несмотря на свои желания и ожидания насчёт сына-первенца, обрёл в Машеньке нечто особенное. Девочка стала для него нежной и любимой дочкой, которую он обожает и ценит больше всего на свете. Она чувствует присутствие отца и знает, что для него она — самое ценное сокровище.       — А вы с Витенькой не задумывались о втором ребёнке? — Валентина Анатольевна осторожно взглянула на меня, пытаясь понять реакцию. Она, как тактичная женщина, понимала, что решение о рождении ребенка — это личное дело каждой пары, и не хотела создавать никакого давления. Просто хотела выразить свои чувства.       — Мы как-то не задумывались об этом, — я пожала плечами и опустила взгляд, укрывшись покрывалом сомнений. — Машенька ещё маленькая. Она так заполняет нашу жизнь, что мы и не успеваем думать о втором ребенке.       — Я не настаиваю, дай бог премудрости вам в решении, — сказала Валентина Анатольевна с печалью в голосе. Её слова звучали как призыв к взвешенности и размышлению. — Вы молоды, но прошу, не затягивайте с этим делом. Жизнь проходит быстро, — проговорила женщина и тяжело выдохнула. — Мы вот с Пашей очень хотели второго ребёнка, но судьба распорядилась иначе. Здоровье не позволило осуществить нашу маленькую мечту.       Родись бы у Пчёлкина брат или сестра, был бы он таким, как сейчас?       — А у вас здоровье позволяет. Да и не бедствуете.       — Здоровье и деньги — это, конечно, важно, но надо быть готовыми.       И любить друг друга.       — Всё, мне пора, — сказал Витя и, передав Машу матери, поспешно надел пиджак.       Мы стояли в прихожей и провожали Пчёлкина. Он надел пальто и, попрощавшись с родителями и дочерью, вдруг застыл возле меня. Витины родители с ожиданием уставились на нас, ведь прощание между мужем и женой — неотъемлемая часть отношений. Было бы странно, если муж не попрощался со мной должным образом, ведь перед родителями мы должны были играть роль счастливой семьи.       На мгновение мы обменялись взглядами, словно в них отражались годы неизречённых слов и скрытых эмоций. Мы должны были демонстрировать взаимопонимание, даже если оно было потеряно.       Витя наклонился к моим губам и коротко поцеловал.       — Буду скучать, милая, — и, саркастично подмигнув, легонько щёлкнул меня по носу.       Я всё ещё злилась на него за тот его ужасный поступок, который мог разрушить мою личную жизнь. Он, казалось, наслаждался этим, издеваясь надо мной своей улыбкой.       — Валентина Анатольевна, можно Маша сегодня останется у вас? — спросила я, когда дверь за Витей захлопнулась. Я не стала ему говорить про то, что вновь сошлась с Соловьёвым. И правда, счастье любит тишину. — А то у меня на носу сложный экзамен. Хотелось бы подготовиться.       — Конечно, дорогая, пусть она побудет с нами. Мы с радостью позаботимся о ней, — ответила она с добротой в голосе.       Вместо тяжёлых учебников и стопок заданий меня дома ждал Соловьёв и возможность провести время вместе.       Он приехал с работы вечером, и я с нетерпением ждала его возвращения. Весь день я провела в предвкушении этого момента, занимаясь делами дома и готовя вкусный ужин.       — Почему-то тётя Зоя, соседка напротив, считает, что если я ищу жуликов, то должен искать её пропавшего кота, — сказал Соловьёв, ковыряя вилкой в тарелке. — Я ей говорю: «Если ваш кот совершит грабёж, то мы, как хранители порядка, его обязательно найдём и арестуем».       — Зря ты так, — мрачно ответила я. — Она же переживает за своего любимца.       — У неё таких любимцев полхаты.       Внезапно в прихожей раздался резкий звонок телефона, привлекая наше внимание. Мы с Лёшей обменялись взглядами, и я поспешила подойти к телефону, чтобы ответить на звонок.       Я взяла трубку в руки и услышала тихое дыхание на другом конце провода.       — Слушаю.       — Аня, — услышала голос младшей сестры, но он был почему-то беспокойным, — что происходит?       — В смысле?       — Тома вся в слезах поехала в больницу. Её уже два часа нет.       Моё сердце замерло на мгновение, услышав тревожный голос младшей сестры и её слова про Тамару. Страх охватил меня, и я почувствовала, что должна сделать всё возможное, чтобы помочь.       — Что стряслось? — нервно спросила я и увидела стоящего сзади Соловьёва. Видимо, услышал беспокойство. — В какую больницу?       —Я не знаю подробностей. Ей кто-то позвонил и она начала плакать, а затем сказала, что ей нужно срочно ехать в больницу. Я решила позвонить тебе сразу. Может быть, ты что-то знаешь.       — Оль, хорошо, что позвонила, — с напускным спокойствием ответила я, сдерживая дрожь в голосе, чтобы не напугать сестру. Пускай думает, что ситуация под контролем. — Я всё выясню.       Я быстро набрала номер Тамары и с тревогой ожидала её ответа. Телефонная трубка дрожала в руках, словно отражая мои эмоции. Наконец я услышала голос Тамары.       — Аня, это так ужасно... — некоторые слова терялись в всхлипах, — Валера сильно пострадал… ему сейчас делают операцию. Не знаю, что делать, я так напугана...       Моё сердце сжалось сильнее, слыша голос, пропитанный отчаянием. Всё внутри меня кричало, чтобы я сразу бросилась к Тамаре и поддержала её, но я понимала, что сейчас самое важное — сохранить спокойствие и помочь ей максимально возможным образом.       — Тома, пожалуйста, успокойся, — сказала я, стараясь подавить тревогу в голосе. Мне понадобилось всё моё внутреннее сосредоточение, чтобы подавить собственные эмоции, чтобы стать камнем опоры для Тамары. — Я уже в пути. Не падай духом. Валера сильный, всё будет хорошо.       — Что случилось? — спросил Лёша, как только я повесила трубку.       — Я не понимаю, — попыталась связать в голове то, что недавно услышала. — Что-то с Валерой произошло, он сейчас в больнице. Мне срочно нужно туда.       — Я с тобой.

***

      Дорога, казалось, растягивалась в бесконечность, но вскоре мы ворвались в больницу. Около турникетов нас ожидала преграда в виде крепкого мужчины в чёрной кожаной куртке. Я двинулась вперёд, но он меня остановил. Сердце ударилось сильнее, когда мужчина встал передо мной, преградив путь, точно стражник, несгибаемый и непреклонный. Мне так сильно хотелось попасть внутрь, увидеть Тамару и узнать о состоянии Валеры. Моя решимость была на пределе, но пришлось оставить её позади. Неразумно противостоять тому, кто больше в два раза. Если не в три.       Этот бугай что-то пробормотал в рацию и, получив в ответ непонятное шуршание, сказал:       — Проходите, — я прошла под его пристальным взглядом, но следившего за мной Соловьёва не пропустил. — Этот здесь остаётся.       Я почувствовала что-то неладное. Что вообще происходит? Почему какой-то бычара решает, кого впустить, а кого оставить снаружи?       Мысли запутались в сложной паутине недостающих обрывков. В голове потихоньку начали складываться кусочки головоломки, указывающие на присутствие криминала в этой ситуации. Валера пострадал от чего-то слишком серьёзного, поэтому его жизнь висела на волоске, а этот громила у входа в больницу — не больше, чем собачонка, охраняющая от потенциальной опасности.       Что они натворили?       Соловьёв кивнул мне, дескать, я останусь, а ты иди. Я торопливо двигалась по коридорам больницы, пытаясь ориентироваться по указателям, направляющим к отделению, где находился Филатов. Благо, навстречу шёл Холмогоров.       — Космос, что с Валерой произошло? — сразу с вопросами накинулась я.       Судя по выражению его лица, мужчине не очень-то и нравилось моё рвение. В нём было нечто отталкивающее, будто я стояла не перед тем Космосом, которого знала раньше. Этот новый Холмогоров вызывал у меня неприятные ощущения, и я поняла, что мне придется осторожничать в общении с ним.       — Пойдём-ка, — сурово произнёс он вместо приветствия, потащив меня в неизвестную сторону.       Следуя за ним, я поняла, что направляемся не к отделению, где лежит Валера. Мы двигались в противоположную сторону, а мои страхи только усиливались. Появилось ощущение, будто меня вели на казнь.       Что ждёт меня здесь? Почему всё вокруг стало таким угрожающим?       Вопросы не кончались, и я с нетерпением надеялась, что кто-то соизволит мне на них ответить.       Кос не произносил ни слова, а его строгое лицо выражало решимость. Наконец мы достигли дверей, и он сразу же открыл их, приглашая меня войти.       — Саша, — сказала я, увидев сидящего за столом Белова. Выглядел он не лучше Холмогорова. Более ужасающе. — может быть, ты скажешь, что произошло? Что с Валерой?        Белов поднял глаза на меня, отвлекаясь от вращающегося барабана револьвера, издававшего угрожающий звук. Оружие в сочетании с настойчивым взглядом вызывали во мне напряжение. Щелчок барабана звучал в унисон с моим стучащимся сердцебиением. В каждом движении Саши я видела непреклонность, безжалостность. Он казался совершенно непредсказуемым, подобно скалящему волку, готовому вонзить клыки в любую минуту.       — Анют, не кипишуй, — покачивая головой, сказал он, вроде спокойно, но в голосе я слышала непоколебимый приказ. — Лучше ответь: где Пчёлкин?       Я ощутила, как мои нервы напряглись до предела при вопросе Саши. В нём звучала непоколебимая власть, которая заставляла меня содрогнуться. Я попыталась собраться и ответить.       — Так он же должен был сегодня улететь в Германию, — непонимающе хлопая глазами, пробормотала я. Голос звучал слабо и неуверенно перед мрачным выражением лица напротив. В этом моменте стало ясно, что наша обычная жизнь, где мы дружили семьями, была далеко позади.       Космос скривил губы в ироничной усмешке. В воздухе висела неприятная атмосфера, точно я находилась в опасном логове, где каждое слово могло иметь необратимые последствия.       — Не было его на рейсе, — ответил Космос и раздражённо махнул рукой.       — А где он? — задала я.       — Выясняем, — сказал Белов и нервно потёр нос.       — Объясните наконец, что случилось? — не унималась я.       Он резко сорвался с места, словно бешеный зверь, желая выговориться мне в лицо. В его глазах отразилась жгучая ярость, и его зрачки, расширенные до предела, пугали меня, бездонные чёрные пропасти, готовые поглотить целиком. Взгляд мужчины был необузданным и диким, словно он находился под воздействием средства, делающего его непредсказуемым.       — Фил из-за Пчёлы сейчас в операционной.       — Что ты имеешь в виду? — неверяще прошептала я.       — Кос, — предупредительно произнёс Саша.       Саша попытался предотвратить его от раскрытия дополнительных деталей, но Космос был несколько разъярён и решил продолжить:       — Пускай знает, что её муженёк с гнильцой. Из-за бизнеса и денег хотел друзей отправить на тот свет. Подложил бомбу в машину, а сам на другой слинял. Теперь прячется где-то в городе.       Я не могла принять в свою реальность мысль о том, что Витя, мой муж, мог стоять за чем-то столь мерзким и безнравственным. Он всегда отзывался о друзьях с искренним уважением и гордостью, каждый раз отмечая, что они с первого класса вместе. Думать, что он мог пойти на предательство ради денег, было неприемлемо.       Мы прожили вместе не столь долгое время в браке, но я никогда не видела в нём и тени такой жестокости. Как бы сильно Витя не любил деньги и власть, он просто-напросто не мог превратиться в жестокого и жадного человека, готового убить своих друзей ради зелёных бумажек.       — Нет, это не может быть правдой, — прошептала я, мои слова едва слышно звучали в помещении. — Витя не мог сделать такое.       — Проснись! — крикнул Космос, желая выместить на меня всё зло. — Фил кровью истекает на операционном столе из-за Витиной жадности. И он заплатит за это.       Космос нёс явную чушь.       Я растерянно взглянула на Сашу, но он упрямо избегал моего взора, уделяя внимание оружию в руках. В его взгляде не было желания или интереса уяснить ситуацию, а скорее ощущалось стремление уклониться от этого немого вопроса.       Револьвер стал его спасительным кругом, позволяющим ему отвлечься от неприятных и неловких моментов, затмить мрачную правду, которую я пыталась уловить.       — Как заплатит? — напрямую спросила я.       — Как-как? — сказал Космос и посмотрел на револьвер в Сашиных руках. — Как платят предатели.       В моей голове словно зазвучала трель, смешиваясь с тяжелым дыханием. Перед глазами потемнело на секунду. Мое сердце металось в груди, как пташка, запертая в клетке. Я пыталась осмыслить происходящее, но у меня не было времени на раздумья. Инстинкт защиты взял верх, и я поняла, что должна что-то предпринять, чтобы спасти своего мужа от этой угрозы.       — Вы не сможете так поступить! Он же ваш друг!       Я видела, как Белов нервничал. Его глаза беспокойно бегали по комнате, словно охотничьи собаки, нацеленные на свою добычу. Он страстно искал ответы, пытаясь разгадать какую-то загадку. Однако вместе с этим стремлением к истине он старался сохранить на лице маску спокойствия.       Мужчина делал уверенные жесты, убеждая себя и окружающих, что он полностью контролирует ситуацию.       — Поэтому всё будет происходить только между нами, — сурово произнёс Саша и мягко направил револьвер в мою сторону, но палец с курка убрал, показывая, что я в безопасности. Пока что. — Так что не вмешивайся в это.       Взгляд был холодным и настойчивым, словно он проникал в мою душу, напоминая о том, что способен на самые непредсказуемые поступки.       Адреналин ударил в голову. Страх за близкого человека был выше страха за себя.       — Вы с ума посходили! Я не могу просто смотреть, как вы хотите загубить лучшего друга.       Космос долго смотрел на меня. Мгновение затянулось, и наконец он произнёс слова, которые прозвучали, как громовой раскат.       — Сань, а ведь Пчёла сам сюда нагрянет, если будет очень переживать за свою жену.       Белов задумался, брови нахмурились, словно в его уме происходила внутренняя схватка между разумом и искушением. Но всё же я хотела верить, что Саша не растратил всю свою нравственность.       — Это не наши методы, Кос.       — Мы же ничего дурного не сделаем ей, просто приложим по его нервам, чтобы сам пришёл к нам. Или напомнить, как он нас на два метра намечал засыпать, а? — заметив задумчивость Белова, Холмогоров без колебания схватил трубку телефона и протянул её мне. — Звони ему.       Я помотала головой. Завести собственного мужа в ловушку — это уже край.       — Не глупи. Он не ответит на незнакомый номер, — напомнил Саша.       — И правда, — я была так ошарашена, что даже не успела сообразить, как Космос метнулся ко мне и вытянул телефон из кармана пальто.       Сердце сжалось ещё сильнее от осознания, что Космос и Саша на полном серьёзе обдумывали такую жестокую и подлую тактику. Я не могла поверить, что они настолько погрузились в бездну жестокости и мести.       — Звони и говори, что ты здесь, — с нажимом повторил Космос.       Господи, во что он превратился?       Воспоминание о новогодней ночи девяносто четвёртого превратилась в мрачную сцену на холодном балконе. Космос изменился и ушёл в неизвестность. Не было того человека, который отдал шубу Снегурочки, чтобы я согрелась, и делился сигаретами.       — У вас ничего не выйдет, — сохраняя остатки уверенности, сказала я и обдумывала, чем разрушить их планы, доказать, что использование подлых тактик не приведет к желаемому результату. — Ради меня он не станет рисковать своей жизнью.       — Не надо нам тут заливать.       Откровенность может быть моим оружием, поэтому я решила использовать это в свою пользу.       — Он не любит меня. Мы больше года живём раздельно.       — Во как! Не любит, — повторил Саша и закурил. — Любит-не любит. Неважно, всё равно прибежит. Или ты думаешь, какой-то нормальный мужик позволит своему ребёнку остаться без матери?       — Друзей же смог предать, — хотела воззвать их к совести. — а я чем лучше?       Саша взглянул на меня с неприкрытой насмешкой на лице, словно хотел подчеркнуть своё превосходство. Что-то нездоровое мелькнуло в его глазах.       — Поверим? — Белов выдернул телефон из рук Космоса и с ожиданием протянул его мне.       — Давай, набери ему, скажи, что тебя держат против твоей воли. Посмотрим, прилетит ли он, чтобы спасти тебя.       Я долго смотрела на телефон, чем признала свои сомнения перед ними. Витя хоть моментами и эгоист, но он в самом деле может кинуться спасать меня. Допустить это – обречь его на смерть.       Насмешка тут же исчезла с Сашиного лица.       — Он этого не делал. Не смог бы, — сказала я, готовая упасть на колени и просить помилование для Пчёлкина. Я была почти на грани истерики. Бессилие сковало грудную клетку.       — Ну, похоже, ты пытаешься отмазать своего мужика, — вмешался Космос, — а мы с Сашей здесь пытаемся найти правду, разгребая это дерьмо, что навалил на нас Пчёлкин. Если он невиновен, то пусть прилетит сюда и докажет это. Здесь всё понятно, он скрывается, потому виноват. А ты, Анька, боишься, чтобы он тут свою задницу не засветил.       Момент напоминал баланс на весах. В одной чаше был Космос, уверенный в своей версии, а в другой — я, борющаяся за правду и невиновность мужа. Но только Саша не походил на Фемиду, богиню справедливостью, потому что повязки, символа беспристрастного судейства, на глазах не было. Он ставил свои интересы выше.       В этом моменте на весах висела не только правда, но и судьба моей семьи.       — Я верю ему. Но не верю вам! — крикнула я.       Громкая фраза была последней надеждой на то, чтобы они поняли, что ошибаются. Что виновность не всегда лежит на поверхности, а истину нельзя судить по внешним обстоятельствам.       Внезапно Саша, устало хмурясь, выкинул сигарету в пепельницу, придавая ей финальную черту. Судья мысленно вынес приговор. Он молча взял рацию и нажал кнопку вызова, приказывая кому-то подойти к кабинету главврача. Меньше, чем за минуту, в дверях показался мужчина с крепким телосложением — похожий на того бычару.       — Ань, не обессудь, но нам не надо, чтобы ты мешалась под ногами, — сказал Саша и кинул бугаю: — Свист, закрой её где-нибудь.       Свист, не произнося ни слова, приблизился ко мне с грозным выражением на лице.       — Нет-нет, — я двинулась вперёд, из-за чего Свист схватил локоть до синяков. — Витя невиновен! Услышь меня, Саша!       Белов опустил взгляд, словно игнорируя моё присутствие и отчаянные попытки пробудить в нём сочувствие.       Свист, безразличный к моему сопротивлению, схватил меня с силой и вытащил из кабинета. Коридор казался бесконечным лабиринтом, и я, волоча ноги, пыталась сопротивляться его хватке. Он был сильным и решительным, а его крепкий хват не давал мне никаких шансов на освобождение.       Шаг за шагом он протащил меня по коридору, мимо проходящих медсестер, их лица лишены всякого интереса к моей судьбе, они делали вид, будто ничего не происходит. Мои пальцы отчаянно цеплялись за любую возможность остановиться, но все мои попытки были тщетными. Мы достигли какого-то мрачного помещения, сердце бешено колотилось, когда мужчина безжалостно затолкнул меня внутрь, а дверь захлопнулась перед моим носом. Тишина окутала, словно занавес, отделяющий меня от внешнего мира.       Я осмотрелась. Глаза нашли шкафчик, полки которого были заполнены старыми папками и пыльными книгами, а также стол и несколько стульев, расставленных вокруг него. По всему помещению распространялся запах медицинских препаратов и дезинфицирующих средств. Я сразу же поняла, что нахожусь в ординаторской — место, где врачи получают практический опыт и обучаются искусству медицины. Но сейчас она стала зловещей клеткой, где я оказалась под властью Свиста, лишённая свободы и надежды.       Окна, ограждённые железными прутьями решётки, лишь усиливали моё ощущение пленницы в этой клетке. Мне показалось, что стены ординаторской сжимаются вокруг меня, становясь всё более давящими и подавляющими. Воздух стал гуще, а каждый вдох давался мне тяжелее.       Спустя час метаний и неудачных попыток выбраться, я подошла к окну и, еле сдерживая слёзы, прижалась горячим лбом к холодному стеклу. Во дворе больницы мелькнули фары. Чёрная машина неспешно приближалась, словно таинственный воронок, уводящий меня в прошлое времён Сталина.       Вдруг я увидела, как из машины вывели Витю. Он выглядел сломлённым и измождённым, он смирился с обвинениями, которые ложно лежали на нём. Но сквозь стекло я чувствовала, что он боялся. Липкий страх передался и мне.       Губы зашептали молитвы, невесть откуда взявшиеся в моей голове. Молитва стала последней паузой перед неизвестностью, перед решением судьбы, которая могла изменить всё. Когда-то я могла коснуться его щеки и видеть свет в голубых глазах. Теперь, если он умрёт, голубые глаза уже никогда не встретятся с моими.       Мне ужасно плохо. Закачало так, будто меня раскрутили на карусели. Перед глазами потемнело. Ноги подломились, и я опустилась на колени, прижимая руки к груди, пытаясь защитить своё сердце от неминуемой боли.       Сильный стресс, который накапливался внутри меня, достиг критической точки, и я больше не могла справиться с ним. Внезапно мой желудок судорожно сжался, и меня с громким хлюпаньем вырвало прямо на холодную плитку пола. Жидкость, заполнившая мои рот и горло, была пропитана горечью.       Мне казалось, что я медленно умираю здесь.