Не верь, Не бойся, Не проси

      Упала капля внутри прозрачной пластиковой трубки капельницы, создавая мягкий звук падения на дно её контейнера. Капля медленно продвигается по трубке, прокладывая свой путь к месту, где она будет постепенно вводиться в организм Валеры.       Тамара буквально поселилась в его палате. Несмотря на накопившуюся эмоциональную усталость, она находит силы быть рядом с ним в каждый момент его борьбы. Дни становятся неделями, а недели — месяцами, но Тамара не покидает своего места рядом с Валерой.       Около его кровати я и нашла её.       — Улучшений нет, — поведала она мне, смотря в бледно-серое лицо мужа. — Уже полгода нет хороших новостей.       — Всё будет хорошо, — ответила я, в поддержке обнимая рукой за плечи.       Тома тихо покачивалась телом вперёд-назад, будто стремилась укачать и усыпить тревогу, которая стала для неё частой посетительницей.       Мои проблемы, по сравнению с её, казались мельчайшими ниточками, потерянными среди гигантских узлов.       — Том, может, Оля вернётся ко мне? — начала я. — Наверняка у неё много дел и занятий, таких как учёба и участие в кружках.       — Нет-нет, — сказала Тамара. — Твоя сестра выводит меня из этого состояния. В ней столько энергии и любознательности; я чуть забываюсь, когда учу её чему-то новому.       Прекрасно понимала Филатову. Если бы не дочь, я бы давно опустила руки и потеряла рассудок в пустой квартире. Ответственность за кого-то действительно даёт мотивацию просыпаться по утрам, хоть и не всегда легко.       — Я никак не могла начать этот разговор, — проговорила Тома и уронила взгляд на собственные руки, будто там написан текст для следующей речи: — Мы с Валерой всегда мечтали о ребёнке. Но у нас были проблемы. Я проходила множество обследований и консультаций, а врачи, боже, они только и делали, что разводили руки. Ты не представляешь, как я завидовала тебе с Витей, Беловым. У вас так быстро появились дети, а у нас… бесконечные попытки без результатов.       Сидя рядом с ней, я ощущала её боль. Сердце в груди сжималось, обливаясь кровью. От каждого слова, каждого откровения.       — Я могу только представить, как трудно было тебе проходить через всё это, — сказала я с состраданием в голосе. — То есть вам с Валерой.       Тамара кивнула, принимая мою поддержку.       — Мы уже потеряли надежду. Я корила себя, что не смогла подарить ребёнка любимому мужчине.       — Ты не должна себя винить. Не всё в нашей власти.       Жизнь — странная штука. Мы с Витей никогда не задумывались о детях, не планировали их и не ждали. Но судьба, с её загадочными путями, преподнесла нам дочь — маленькое создание, которое ворвалось в нашу жизнь и полностью изменило её направление.       — Всё изменилось, когда в нашу жизнь пришла твоя сестра, — с нежностью прошептала Тамара и наконец посмотрела на меня. — Она нуждалась во взрослых людях рядом, — и резко Филатова стушевалась. — Аня, прости. Я не…       — Не извиняйся. Я понимаю всё. Оля свалилась на меня, как снег на голову. Я не могла дать то, в чём она нуждалась, — пожимая плечами, проговорила я. — Я не могла стать ей родителем, я — её сестра, и этим всё сказано.       Наши взгляды с Тамарой соприкоснулись.       — Я ценю, что вы с Валерой заменили ей родителей. Она многому научилась у вас.       Я знала, что моя сестра нуждалась в заботе и любви, но я не могла принудить себя испытывать материнскую любовь. Родительская привязанность — это нечто особенное, что рождается от самого глубокого внутреннего чувства. Я чувствовала, что моя роль в жизни Оли была скорее обычным наставником. Именно тем, кем должна быть старшая сестра.       Но всё изменилось, когда я сама стала матерью и родила свою дочь. В тот момент я почувствовала, как в моём сердце проснулось нечто новое, глубокое и неподвластное словам.       — Если ты сама так считаешь, то мне стало легче сказать это, — произнесла Филатова. — Мы с Валерой обсуждали это. Не посчитай это наглостью, но мы бы хотели, с твоего разрешения, взять опекунство над Олей.       Я была ошеломлена этим предложением. Сердце моё замерло на мгновение, пока я воспринимала слова Тамары.       Возможно, год назад я бы запротестовала, захлёбываясь ревностью по отношению к младшей сестре. Но сейчас иначе.       — Я полностью доверяю вам, — сказала я. — Вы заботитесь об Оле и хотите дать ей лучшую жизнь. Если вы готовы взять на себя опекунство, я поддерживаю ваш выбор.       — Спасибо, Ань.       Филатова хотела обнять меня, но я повременила с объятиями, мягко взяв её за плечи.       — Пускай Оля сейчас живёт с тобой. Опекунство вы сможете взять, только когда Валера выйдет из комы.       Тамара вновь кивнула, понимая важность нашего соглашения. Мы обе осознавали, что у Оли должны быть два опекуна. Это было важно не только с общественной точки зрения, но и с юридической стороны, чтобы избежать потенциальных проблем и конфликтов в будущем.       А пока будем ждать, когда Валера откроет глаза.

***

      Шла лекция. Я записывала в тетрадь каждое слово лектора до того самого момента, как у дверей аудитории мелькнул красный свитер, принадлежащий Жене Мельнику, который с неуклюжим навыком ниндзи пробирался к моему ряду.       — Моё почтение, Анна Сергеевна, — уместившись рядом, прошептал он. — У меня будет к вам маленькая просьба.       Я нахмурила брови, потому что его голос был подозрительно хитрым.       — Съездишь к моим заказчикам? — поинтересовался он.       — К каким заказчикам?       — К обычным. Обычная семейная пара, которая хочет преобразить свой дом.       — Тебя не смущает, что у нас с тобой чуть разные профессии?       — Успокаивайся, — произнёс он и вытащил из-за пазухи какую-то папку. — Просто передай им. Скажи пару слов, типа «таковы наши архитектурные решения» и тому подобное. Это не сложно, Анна. Они доверяют мне и моему вкусу.       Я почувствовала, что он пытается преподнести это легко и непринуждённо, чтобы убедить меня принять предложение. Но что-то в его поведении заставляло меня ощущать настороженность. Несмотря на это, я всё же согласилась, поддавшись смутной интриге и желанию оказать помощь.       — Ладно, Женя. Но помни: я не профессионал в этой области, так что сбегу при первой возможности, — я взяла папку в руки. — А чего сам не съездишь?       — Дела, дела… Кошка рожает, а роды — дело долгое.       Я покачала головой с недоумением, но решила не задавать больше вопросов. Мне предстояло отправиться в этот дом и выполнить задание, далёкое от моей обычной зоны комфорта.       В такси я всё-таки решилась заглянуть в папку и была неприятно удивлена тому, что внутри находилось. Половина черновиков, перепачканных исправлениями, и половина чистых белых листов. Мельник издевается?       Если его заказчики слепые, готовые заплатить большую сумму за бредятину, то эти материалы имели смысл. Из-за него я чувствовала себя студентом, который не подготовился и теперь стоял у дверей аудитории, где идёт экзамен.       Вдруг такси остановилась, и я, проснувшись от транса, моментально выглянула в окно. Мои изумлённые глаза встретились с величественным и впечатляющим своей безопасностью забором из массивных каменных блоков, красивыми завитушками наверху.       Здесь определённо что-то не так, но потраченное время на дорогу и любопытство всё же выгнали меня из тёплого салона автомобиля. Я, ощущая величие этой местности, постучала по воротам и спустя минуту надавила на холодный металл ручки. Она плавно поддалась, приглашая меня внутрь, и я оказалась на большой территории особняка.       Я не могла оторвать глаз от красоты этого дома, а моё любопытство затмевало даже физические ощущения. Шея начала болеть от напряжённого взгляда и увлечённого изучения каждой детали. Арки, грациозные кронштейны и изящные балюстрады.       Каменная дорожка всё-таки привела к входным дверям особняка. Я вошла в просторное фойе, где стены молчаливо хвастались изысканной росписью, а на полу расстилался глянцевый паркет. Мебель отсутствовала. В золотистых лучах солнца летала мелкая пыль.       В груди теплело странное чувство, что меня здесь ждут. Не Мельника, архитектора, а именно меня.       — Ты долго, — за спиной послышался знакомый мужской голос, и я, облизнув пересохшие губы, медленно обернулась.       Пчёлкин неспеша вышел из полумрака комнаты, и я могла только по очертаниям разглядеть, что это была кухня. Его фигура в осеннем распахнутом пальто смутно вырисовывалась в свете, проникающем через окна, расчерчивая его контуры и придающий загадочность его появлению.       — Могла догадаться, — я покачала головой, огорчённая своей доверчивостью.       Его глаза, голубые как небо, могли быть сравнены с наблюдающими орлиными глазами, которые неотступно следили за каждым моим движением, будто бы я собиралась сбежать.       Не то чтобы я избегала его в последние месяцы, я, скорее, ловко избегала откровенного разговора. Он не верил в искренность моих слов о том, что я больше не испытываю к нему чувств. Витя не знал предела своей настойчивости. До последнего не оставлял попыток вывести меня на чистую воду, не отказываясь от надежды на возможное восстановление наших отношений. В неуёмном стремлении понять, что на самом деле происходит в моём сердце, он неоднократно пробовал загнать меня в угол, заполнить пространство собой. Пчёлкин не сдавался, не отступал.       Одинокий вечер осени обернулся моментом, когда я осознала наступившую свободу. Она, в отличие от всех отношений, сопряжёнными с ожиданиями, обязательствами и сложностями, была проникновенно понятлива.       И всё же, в этой свободе чувствовалась боль. Она таилась в том, что уже нельзя было рассчитывать на кого-то рядом, делить радости и горести. Это было как плыть по штормовым волнам без спасательного круга.       Поэтому появилась необходимость научиться плавать.       — И как быстро Мельник согласился? — спросила я, бдительно глядя на Пчёлкина. — Ты заплатил ему?       Никогда бы не подумала, что Женя, точно Иуда, продаст меня за тридцать сребряников.       Пчёлкин усмехнулся насмешливо, зная, что вопрос оказался предсказуемым.       — Не сразу, конечно. Пришлось поднапрячься, чтобы уговорить его. Но в итоге всё срослось, я договорился, — Витя скользнул взглядом по высоким потолкам, точно находился здесь впервые.       Я чуть расстегнула несколько пуговиц на полупальто. Становилось душновато.       — Договорился, — повторила я. — Только зачем?       — Да вот решил приобрести дом. Думал, возьму кого-то, чтоб его прилично оформил, но позже вспомнил — у меня жена дизайнер.       — И позабыл, что я только на втором курсе. Максимум, чем могу помочь — поздравить тебя с покупкой, — проговорила я без грамма ехидства.       Дом превосходен. Меня особенно привлекали огромные окна, что дарили щедрый прилив света, омывая каждый уголок просторной гостиной.       — Как раз ты мне нужна, — Пчёлкин сделал шаг ко мне, со скрипом надавив на паркет, — чтобы этот дом превратить в уютное гнездышко. На правах хозяйки.       Я уставилась на него и снисходительно улыбнулась.       — Повторяешься, Пчёлкин. Такой трюк ты выкидывал четыре года назад.       Конец 1994 года. Как будто это было вчера.       — Я тогда был уверен, что всё будет именно так, как я задумал, — признался он.       — А сейчас ты так же уверен, что всё будет именно так, как задумал? — прямо спросила я. — Ты ещё такой же настойчивый, как раньше. Однако это не значит, что я такая наивная, как тогда.       Пчёлкин нахмурился, задетый моими словами, но не потерял своей лёгкой улыбки.       — В этот раз всё будет по-другому, обещаю.       Воинственный настрой спал так быстро, как и появился. Я пожала плечами, несколько смягчившись.       — Возможно, ты искренен в своих чувствах, но давай будем реалистами. Мы с тобой разные люди, у нас разные интересы и планы на будущее.       — И что? Я мешаю твоим планам?       — Ты не мешаешь. Просто наш путь разошёлся, и, возможно, это лучше для нас обоих, — прошептала я, пытаясь сохранить спокойствие. — Я не хочу, чтобы ты страдал из-за меня, и я не хочу страдать из-за тебя.       Он сделал шаг ближе, и его взгляд стал настойчивым.       — Но мы же можем попробовать, — прошептал в ответ он, украдкой подбираясь ко мне. — Мы ведь любим друг друга, помнишь? Эти чувства не могли просто исчезнуть, что бы ты не говорила.       Он хмыкнул, явно раздражённый, и подошёл вплотную. Но я невероятно быстро повернула голову, пытаясь уклониться от этой слишком интимной близости. Его кончик носа коснулся моего виска, и я почувствовала, как сердце забилось громче.       Это было опасно, так близко, так соблазнительно, но я боялась того, что может случиться, если его губы окажутся слишком близко к моим.       — А что ты тогда хочешь? — задал вопрос он, опаляя дыханием щёку. — Переживать одни головняки? Я могу заботиться о тебе, создать для нас хорошие условия, если бы ты только дала шанс.       Я знала, что поддаться этим обещаниям — это как играть с огнём. Мне хотелось стать хозяйкой своей судьбы, не оставлять ключи от собственного сердца на его ладони.       — Твоя забота всегда заканчивается, как только ты получаешь то, что хочешь.       Он хотел было возразить, но я приподняла руку, остановив его слова, и сделала шаг назад. Сонная артерия беспрерывно колотила пульсом по горлу, затрудняя дыхание.       — Не хочу, чтобы ты входил и выходил из моей жизни по своему желанию.       — Я не знаю, каким образом мне доказать, что я на самом деле люблю тебя, — Витя устало прикрыл глаза в попытке отгородиться от навалившейся на него волны эмоций. — Ответь, что мне сделать.       Он попытался взглянуть мне в глаза, но я отвернулась к окну, рассматривая пожелтевший сад.       — А мне уже не нужно это. Не нужны твои чувства, которые приходят и уходят.       — Зачем всех собак на меня спускать? — между его бровей возникла чёрточка, и голос Вити звучал чуть дрожащим от подавленного гнева. — Ты сама твердила, что что-то чувствуешь к тому ублюдку Соловьёву, потом бросила его. Меня сейчас держишь на поводке. Когда захочешь — притянешь. Когда перехочешь — прогонишь. Определись уже.       Я чувствовала себя грешницей, стоящей на площади и терпящей удары острых камней, что летели в мою сторону из толпы таких же грешников.       — Я не держу тебя на поводке. Ты сам ко мне привязался, — с ноткой надменности проговорила я. — Надеюсь, тебе нравится роль собачонки. Я жила так с тех пор, как встретила тебя.       — Меня тошнит от этих спектаклей, — прошептал Пчёлкин. — Неужели тебе ещё не надоело то, что наши разговоры превращаются в сопливые драмы? Почему нельзя просто быть вместе? Хотя бы попробовать.       Сколько раз мы уже повторяли этот круговорот, возвращаясь к одним и тем же проблемам.       — Ты сам создал эту драму. Любил бы дальше безответно свою Белову и меня бы в свою жизнь не втягивал.       Витя не любил тему, связанную с Олей, и даже сейчас раздражённо выдохнул.       — Ань…       — Нет-нет, я не дам нам второй шанс, — прервала его я, чувствуя, как горькое послевкусие прошлых обид поднимается в душе, — потому что я никогда не забуду, что столько лет была чей-то заменой.       — Аня, это было давно, — пытался он возразить, но я не дала ему продолжить.       — Не надо, Витя. Пусть все останется сейчас так, как есть. Мы знаем друг друга слишком хорошо, чтобы продолжать этот замкнутый круг, — сказала я прежде, чем покинуть дом.       Пусть остаются воспоминания, пусть они будут учить меня не повторять прошлые ошибки.