Не верь, Не бойся, Не проси

      Последние лучи солнца трепетали, лаская чёрные ленты с золотыми буквами, вплетённые в венки, которые лежали на земле, покрытой белоснежным покрывалом. Ленты легко колыхались на ветру, словно хотели улететь вместе с ним, но оставались там, где их связали — у подножия деревянного креста.       На портрете изображены черты его лица: серые глаза, мягкая улыбка.       Момент съёмки фотоаппарата увековечил молодость папы, когда предстояло ещё столько возможностей, жизненных испытаний и радостей.       Я перевела взгляд на соседний могильный камень, в середине которого застыло лицо мамы. Сердце сжалось от смешанных чувств — грусти от потери, но и успокоения от мысли, что они теперь вместе. Теперь они вечно объединены в этом уютном уголке памяти, под последними лучами уходящего солнца.       — Это нормально, что я не скучаю по нему? — спросила Оля, глядя на могилу отца. Её слова звучали тихо, словно она боялась осуждения за свои чувства.       — Нормально, — мягко сказала я и положила ладонь, спрятанную в кожаной перчатке, на плечо сестры. — Ты его почти не знала.       Чувствуя мою опору, Оля продолжила свои мысли:       — Чувствую себя ужасным человеком. Больше думаю о том, чтобы Валера поскорей поправился, чем об умершем родном отце.       — Папа умер. Ему теперь не так уж и важно, о чём ты думаешь, — проговорила я, вспомнив, как прочитала письмо тёти Таси, в котором говорилось, что отец снова начал пить, чуть не потеряв всё хозяйство. Вечные гулянки закончились остановившимся сердцем. — Не вини себя за свои чувства. Всегда помни, что никто не может их оспорить. Даже ты сама. А то, что ты больше думаешь о том, чтобы Валера поправился, понятно. Он с Томой заботились о тебе, и его здоровье — приоритет для тебя прямо сейчас.       Не вини себя за свои чувства…       Страшна лишь мысль в моей голове, что я окончательно простила отца только после его смерти.       — Но я же должна скучать по своему отцу, верно? — снова задала вопрос Оля.       — Нет, не должна. Всё, что ты должна, — это слушать себя. Не нужно принуждать себя к определённым эмоциям.       Она кивнула. Слёзы текли по её щекам, но она выглядела сильной и решительной. Оля обняла меня, и моё сердце наполнилось теплом, зная, что мы сможем поддерживать друг друга, как всегда, в самые сложные моменты.       Наши жизни развивались в разные стороны, но связь между нами оставалась неизменной. Сестра — это маленький кусочек детства, который никогда не будет утерян.       Где-то в глубине леса запела птичка.       — Прости, Оль. Я хотела заменить тебе родителей, но у меня, к сожалению, это не получилось, — давно сберегаемая правда просочилась сквозь слова.       — Знаешь, я наоборот рада, что ты осталась мне сестрой. Твоя дочь — Маша, вот ей и будь мамой.       Я улыбнулась. Накатили слёзы, но это были слёзы благодарности за то, что у нас с Олей такая тёплая связь, несмотря на все сложности, которые приходилось переживать.

***

      — Анька, я так рада тебя наконец видеть! Столько лет прошло, аж не верится, что это ты! — проговорила радостная Катя, шипя утюгом на детские вещи.       По приезде из деревни, после похорон отца, я передала заботу о сестре Тамаре, а сама отправилась на очередной поезд, который увёз меня в Красноярск к лучшей подруге.       — Я хотела раньше. Думала, что Маша подрастёт и будет легче. А всё совсем иначе, — сказала я, катая красненькую машинку перед маленьким сыном Смирновых, Лёвой.       Катя, несмотря на сильное желание иметь дочь, в итоге родила мальчика. Однако смешивая серьёзность с юмором, она заявила, что не собирается останавливаться в своём стремлении и будет продолжать рожать, пока не появится долгожданная девочка.       — Точно подмечено, подруга. С каждым годом всё сложнее. Если раньше Лёвка капризничал из-за того, что желудок пуст, то сейчас из-за того, что ему что-то дали не по вкусу. С возрастом растут капризы, — тяжко выдохнула она, будто старый маятник, качаясь туда и обратно. — Мишкина мать ещё лезет со своими советами. Ни минуты покоя! Это я не так делаю, то-сё. Ой, однажды она меня так вывела из себя, что я не выдержала и сказала: «Вы своего сына вырастили, дайте мне вырастить своего». Ну тут она так распушилась, как курица. А она и есть курица. Курица-наседка.       — Мне, например, советы Витиной мамы очень помогли. Я же ничего не знала, когда из роддома приехали.       Валентина Анатольевна очень помогла мне в первые дни моего материнства, и это было особенно ценно, учитывая, что в начале нашего знакомства она относилась ко мне с неким скептицизмом. Её первоначальные сомнения и осторожность были понятны, ведь она хотела убедиться, что её сын будет счастлив со мной.       — Тебе просто со свекровью повезло. Она, наверное, подсказывала, поддерживала, эта — только поучает. Считает, что мы без неё внука угробим. Слава богу, съехали от неё, но это не мешает наведываться сюда без приглашения. Приходит, как к себе домой.       — А Миша что?       — Если Миша на мою сторону пересаживается, то она сразу в слёзы, обижается, на жалость давит, что просто жуть. Надоела конкретно. Чего ж я уступать буду, как бабка на базаре? Поэтому подумываю мою маму пригласить к нам. Она поставит её на место.       — Тётя Тася и не такое может, — улыбнулась я, представляя, как Катина мама закатит грандиозный скандал. За свою дочь она и убить готова.       — Мама, конечно, тоже любит поучать. Но если выбирать между любимой мамочкой и исчадием ада, то выбор очевиден.       Вдруг Лёвка захныкал, наверное, почувствовал негативный настрой Кати. Я поспешила успокоить его, подхватив малыша с пола на руки.       Его румяные щёчки мило надувались. Мои руки казались маленькими рядом с крепким Лёвкой; я нежно подержала его, словно ценное сокровище, трепетно хранимое в объятиях.       Как только он улыбнулся, на меня напала поедающая душу тоска, будто мрачный призрак, призывающий к отдалённым воспоминаниям и прожитым моментам. Мне показалось, что в его улыбке я узрела отражение своей давно утраченной радости. В горле образовался плотный ком.       — Анька, ты чего? — встревоженно спросила Катя.       Я мигом передала ребёнка его матери и зашлась кашлем, а на беспокойный взгляд подруги ответила:       — Немного простудилась. В поезде было холодновато.

***

      Когда я наведалась к Витиным родителям, дабы забрать Машу, Валентина Анатольевна передала внучку своему супругу и, сияя добротой в глазах, настойчиво повела меня на кухню. В этом скромном и уютном помещении всегда царила атмосфера домашнего тепла.       Устраиваясь за столом, Валентина Анатольевна с любовью заварила чай и ловкими движениями разлила его по кружкам. Я наблюдала, как горячая жидкость растекается по фарфоровой посуде, создавая облачные вихри.       — Как у вас там с Витенькой? — задала главный вопрос моя свекровь. — Видно, он постоянно на работе. Машу как не спроси, говорит, что папы нет дома.       Мне надоело врать. Я чувствовала, что не могу больше скрывать правду, что наши пути с Витей разошлись, и мы разводимся.       — Вити нет дома, потому что мы не живём вместе, — сорвались слова с моих губ. — Мы приняли решение разойтись.       На мгновение в комнате воцарилось молчание. Взгляд свекрови скользнул по моему лицу, и я могла прочитать в нём смешанные эмоции. Она пыталась осмыслить и принять новую реальность, в которой её сын и я больше не являемся семьей.       — А как же так? — с тревогой в голосе спросила она, затем схватилась за сердце.       — Валентина Анатольевна, — я вскочила на ноги и заметалась по кухне в поисках валерьянки.       И вдруг на кухню зашёл Павел Викторович.       — Чего мельтешите? — поинтересовался он.       Я хотела ответить, но свекровь опередила меня:       — Да я попросила Анюту достать с полки печенье, — убрав руку с сердца, оправдалась она. — А то ноги ломит, лишний раз неохота подниматься.       — Правильно, Валечка, лучше поберечь себя, — поддержал её Павел Викторович. — Молодёжь всё сделает за нас.       — Паш, иди к Машеньке. У нас тут свои девичьи разговоры.       Павел Викторович кивнул на просьбу своей жены, затем повернулся и направился к Машеньке, оставив нас с Валентиной Анатольевной наедине.       Она скинула маску спокойствия и вновь поникла, а я наконец отыскала бутылёк валерьянки.       — Паша ничего не должен знать: у него сердце шалит в последнее время.       — Так у вас тоже, — тревожно подметила я и передала ей стакан валерьянки, разведённую водой.       Валентина Анатольевна махнула рукой, будто её проблемы со здоровьем не так важны, как благополучие семьи.       — Эх, дети мои, что вы творите? — причитала свекровь, прижав ладонь к щеке. — У вас же дочь, наша девочка. Она заслуживает полную семью, заботу обоих родителей.       — Мы никуда не денемся, — ответила я и прижала ладонь к горячему лбу. — У Маши два родителя, просто по отдельности.       Она глубоко и тяжело вздохнула, не скрывая своего непонимания и горести, которые укоренились в больном сердце. В её глазах промелькнуло разочарование, смешанное с нежеланием признать новую реальность. Дрожащие руки сжимали стакан с горьким успокоительным, словно он был единственным спасением от этой тяжёлой душевной бури.       — Никогда не смогу понять вас. Вы так расстроили меня.

***

      — Затемнение в лёгких, — подметил врач, смотря на снимок.       Старичок с глубокими морщинами и проницательным взглядом опустил результаты обследования на поверхность стола и разместился на стуле с лёгкой усталостью, что досталась ему после стольких лет медицины.       Я, сидящая напротив, напряжённо слушала каждое его слово. Сердце замерло на мгновение, и я старалась держать руки на коленках неподвижно, чтобы скрыть дрожь. Так много различных мыслей и страхов смешивались в моей голове, что было трудно даже задать вопросы.       — Что это значит? — наконец, осмелела спросить я, молчание было невыносимым.       Сердце замирало на мгновение, я старалась держать свои руки на коленках неподвижно, чтобы скрыть дрожь.       — Воспаление лёгких. У вас пневмония.       Слово «пневмония» звучало как зловещий гром, разбивающий безмятежность. Никогда бы не подумала, что вновь услышу самый страшный диагноз. Диагноз, который полностью разрушил детство и оставил меня частично сиротой.       — Ну, что вы так печалитесь? — поинтересовался врач, между перебиранием бумажек заметив моё поникшее состояние, и, точно опытный лоцман, направил разговор в нужное русло: — Пневмония — серьёзное заболевание, но вы вовремя обратились, так что обязательно поправитесь.       — У меня… — голос дрогнул, — у меня мама умерла от пневмонии.       Врач медленно кивнул, его глаза отражали понимание.       — Не переживайте, мы сделаем всё возможное, чтобы помочь вам. Но нам нужно начать лечение как можно скорее. Госпитализируем вас, назначим антибиотики и будем наблюдать, — он сделал закорючку в моей карте. — Не забудьте оповестить родных, а то будут волноваться.