Офис. «Бэйлис». Новый, блять, год

      Когда весь отдел по электронным торгам — это ты и вон тот самодовольный ублюдок за столом напротив, сезон закупок превращается в сучий апокалипсис. Игорь снова на секунду отрывает взгляд от экрана и смотрит поверх монитора круглыми угольно-карими глазёнками, и я тут же преувеличенно громко начинаю стучать по кнопкам калькулятора. Не вижу, но практически слышу эту тупейшую ухмылку. Желание запустить в него степлером или ещё чем потяжелей нарастает во мне едкой волной раздражения.       — Чего пыхтим, Марусь? — гогочет он над тем, как я дёргаюсь все последние часы, потому что за окном уже глубокая ночь, дома наверняка обоссал коврики голодный кот, а мы вынуждены долбиться в экраны ещё бесконечно долго. — Никак ПМС застал?       — Марусями будешь звать своё стадо коров, а я для тебя — Марина Александровна, — безразлично шиплю, не поднимая глаз и с усилием выпрямляя уставшую за день спину.       Знаю, что все попытки в субординацию с ним бесполезны: в этом главный минус и специфика нашей работы. Не сидят над электронными торгами строгие бабульки-бухгалтерши, ведь для этого есть мы — не пристроившиеся по специальности, но ладящие с компьютерами неудачники. Те самые, которых хватит и двоих на немалую компанию, и которые могут на работе пинать хуи почти весь год, но под его конец лишаются праздников. С тоской думаю о том, как кот снова ободрал с ёлки мишуру, как ждут на подоконнике не влезшие в холодильник запасы мандаринов, здоровенный ананас и розовая шипучка «Абрау Дюрсо». Тридцатое декабря, сутки до заветного боя курантов, под который снова загадаю: «изменить свою одинокую скучную жизнь» и ничегошеньки не сделаю. Считанные часы до тазика оливье. Ненавижу это ебучее оливье. И всё равно буду жрать его ложкой и смотреть набившие все возможные оскомины комедии Рязанова — это лучше шумных компаний, куда меня не зовут уже очень давно, и в которые пожизненный социофоб не жаждет попасть вообще.       — О-о-о, какие мы сердитые, — издевательски тянет Игорь, легко поднимаясь из оглушительно скрипнувшего кресла. — Проще надо быть, Маруся Александровна. Ну вот смотри, я же не дуюсь, что у меня сегодня тоже вечер по пизде пошёл? А планы, между прочим, были грандиозные! — горестно вздохнув, он кидает печальный взгляд на стоящий возле его стола подарочный пакет, из которого выглядывает горлышко бутылки.       — Все твои планы — потрахать очередную сифозную шлюху на заднем сиденье, не строй из себя страдальца, — фыркнув, я откидываюсь в кресле и окатываю Игоря презрением. Всё, что он вызывает у меня уже десять месяцев, с того дня, как мы начали работать вместе.       Он бесил уже тем, что ему сразу же назначили зарплату больше моей. Несущественно, но больше — за что?! За подвешенный язык, коим так здорово обхаживал нашу начальницу, томно хихикающую на каждую пошлую шуточку? За атлетичное телосложение и мятые рубашки? За неестественную длину ресниц — блять, да на кой ляд мужику вообще такой взгляд, будто заигрывающий всегда и со всеми? Панибратство, вхожесть в любой коллектив и в любую текущую от одной только кривой улыбочки вагину — вот весь Игорь Паничкин, мой абсолютный антипод. Существо, будто созданное, чтобы принести мне проблем, вечно опаздывающее на работу, сжирающее все мои запасы печенья из общего шкафчика и заполняющее запахом цитрусового одеколона наш крохотный кабинет. Ругались мы с ним регулярно, бестолково сотрясая воздух, а порой и обкидывая друг друга шариками мятой бумаги. Ничего не могу поделать, — со школы не выношу таких вот ловеласов, уверенных, что им всё позволено. А когда природа награждает их невозможно выразительными скулами, а тату-мастер — потрясающими узорами из шипов роз и кинжалов на жилистых предплечьях, — это вконец кажется издевательством.       Игорь даже двигается всегда так небрежно, так вальяжно, будто не осознаёт, как все женщины в офисе провожают вздохами его подтянутую задницу. Ломает комедию, уж я-то за десять месяцев успела это понять. Крутит всеми, включая нашу начальницу, ни разу не заработав ни выговора, ни замечания за прогулы. Тот самый распиздяй, за которого отдуваются пожизненные отличницы. Ну, то есть, дуры вроде меня, переделывающие за него практически все отчёты. Мой перфекционизм против его долбоебизма — адовый коктейль, поднимающийся парком от вскипевшего чайника. Даже не спрашивая, хочу ли я, Игорь наливает в обе кружки кипяток и сыплет растворимый кофе.       — Знаешь, Марин, почему ты такая вредная? — рассуждает он походя вслух, состроив задумчивую рожицу.       — Ой, вот только можно без очередного психоанализа моей личной жизни, ладно? Просто давай уже доделаем эти контракты и с чистой совестью пойдём домой. Не видеть тебя целых одиннадцать дней! Как я об этом мечтала!       — Не слышать твоего сучьего ворчания над ухом хотя бы несколько часов — то, о чём я мечтаю с самого марта! — не остаётся в долгу Игорь, так сверкнув углями тёмных глаз в мою сторону, что воздух на новую тираду застревает в трахее тяжёлым шаром. — Марусь, ты душнила, вот просто ужас. Очочки, блузочки, пучок этот злоебучий, — кивает он на мои аккуратно убранные пшеничного оттенка волосы, вызывая протестующее шипение. — Тебя вообще, хоть раз в жизни, ебали нормально?       — Достал ты меня, Паничкин: если тебя кроме чужих трусов ничего не интересует, это не значит, что все вокруг такие же озабоченные! — вспыхнув краской и злясь за это на саму себя, на алеющую кожу, я с хрустом комкаю ближайший лист на столе и запускаю в его вечно всклокоченный тёмный затылок.       — Эй, у меня кипяток! — возмущённо дёргается Игорь, и впрямь едва не пролив содержимое двух кружек в руках на джинсы. — Этот контракт с психушкой, между прочим, оригинал: они тебе спасибо не скажут, — его насмешливая фраза заставляет меня сдавленно ахнуть и кинуться панически перебирать бумажки перед собой. Но нет, пресловутый контракт лежит в сторонке целый и невредимый. Снова повелась. Почему я всегда ведусь на его тупые разводы? Ненавижу. Это клокочущее в каждой моей жиле чувство будто отравляет изнутри, едва не проступив слезами усталости и опустошения на глазах.       — Придурок, — обессиленно бормочу я, пока Игорь со стуком ставит возле меня кружку. Специально под руку, наверняка надеясь, что уроню и залью все документы к херам.       — Эй, ты чего? — вдруг замирает он, будто услышав, насколько истощён мой тон. Нашими перебранками, работой, плохим сном, проделками кота и подготовкой к ненавистным праздникам: — А как же: «Оставь свои тупые приколы шлюшкам?» А как же запустить вдогонку калькулятор? Марусь?       — Да иди ты, — даже не поднимая на него глаз, я просто разворачиваюсь обратно к экрану. Снова столбики цифр и поджимающих сроков… Неужели придётся работать ещё и тридцать первого?       — Так не пойдёт, — решительно провозглашает Игорь и вдруг делает шаг обратно к своему столу. Достав из пластикового пакета пузатую тёмную бутылку, он приветственно машет ею, привлекая моё внимание к дорогой этикетке: — Раз уж добро пропадает, давай-ка немного разбавим кофеек, — улыбается он во все тридцать два, и мне становится немного не по себе от хищности на его лице с так коварно приподнявшимися изогнутыми бровями.       — Дожили, теперь мы ещё и пьём на рабочем месте, — я закатываю глаза, потому что вся моя натура правильной девочки отвергает это предложение кожей. — Прекрасно. Замри, сделаю твоё фото с бутылкой, отправлю презент Лидии Константиновне. И с первого января можешь искать другое место работы.       — Ты не настолько сучка, милая, не пытайся ею быть, — как будто даже чуть ласково тянет Игорь, скручивая у бутылки пробку одним ловким жестом. Я изо всех сил стараюсь не обращать внимание на его умелые пальцы и выдающиеся сухожилия, потому что в горле вдруг пересыхает просто жутко.       — Откуда тебе знать?       — Я работаю с тобой в одном кабинете изо дня в день. Ты маленькая, обиженная на всё человечество, недотраханная девочка, но точно не крыса, — слышать от него это так издевательски привычно, что даже слух уже не режет, и я понимаю, насколько же это ненормально.       — А ты — кобель, который скоро сдохнет от СПИДа, но это уже исключительно твои проблемы, — даже как-то лениво отзываюсь я, и тут до моего носа доходит умопомрачительный сливочный запах, тонущий в кофейных нотках.       Плеснув ликёра себе и почему-то не притронувшись к кружке, Игорь подходит к моему столу и вновь, не дожидаясь одобрения, наливает добавку и в предназначенный мне кофе. Я неуютно ёрзаю в кресле: помимо терпко-алкогольных сладких паров чувствую запах дурацкого цитрусового одеколона, и внутри что-то туго сжимается, заставляя плотней свести бёдра в строгой узкой юбке. Ладошки потеют. Бешеная, агрессивная энергетика этого невыносимого мужчины действовала на меня подобным образом с самой весны, держа в тонусе все мышцы, едва он оказывался вот так неправильно близко. А уж когда Игорь нагло подкатывает своё кожаное кресло и садится не за свой стол, а рядом со мной, и прямо с горла хлещет чёртов «Бэйлис», я в лёгком шоке вытаращиваюсь на него, подбираясь всем звенящим телом.       — Ты сегодня прямо отвратительно доброжелателен, — глухо бормочу, отводя взгляд от его дёрнувшегося после глотка острого кадыка. Снова жар на щеках. Хватаю спасительную кружку и отпиваю кофе, разбавленный ликёром, и приятно-сливочная, душистая терпкость горячим комком ухает в живот. А ведь я сегодня без обеда… Развезёт с одного запаха, уверенно сгущающего передо мной густой, как взбитые сливки, туман. Иначе никак не объяснить происходящее.       — Я просто уставший и злой, а ещё терпеть не могу Новый год, и у меня сорвалось свидание, — вдруг предельно откровенно заявляет он, и от следующей самодовольной фразы я едва не закашливаюсь новым глотком: — Значит, моим свиданием будешь ты.       Нет, всё же давлюсь. Ликёр встаёт поперёк горла, забивается в нос. Дёргаются руки с кружкой, и кофе неизбежно выплёскивается мне на колени.       — Блять! Паничкин! Ну ты и мудло! — вскрикиваю я от боли обожжённой через капроновые чулки кожи и вскакиваю, пытаясь отряхнуться. От резких движений по телу волной проходит жар, через желудок и в кровь, в слезящиеся глаза.       — Неуклюжая курица ты, а мудло я? — возмущённо вскидывает он брови, делая ещё один короткий глоток с горла и оставляя бутылку возле принтера. На мои писки и стенания он обращает не больше внимания, чем кот на винегрет.       — Ты! Со своим идиотским кофе! — от злости я даже истерично топаю, пытаясь унять дрожь в ногах — не болезненную, а какую-то тугую, чужую.       С преисполненным ненависти взглядом огибаю стол, намереваясь дойти до туалета и попробовать что-то сделать с испачканной юбкой, но для этого надо пройти и мимо перекрывшего проход кресла с ухмыляющимся Игорем. Он смотрит — так испепеляюще пристально смотрит на мои краснеющие коленки, что хочется выцарапать эти угольные глаза и вцепиться зубами в его горло. Преодолевая дикие желания, я придаю себе как можно более независимый вид, и едва под стук каблуков равняюсь с креслом, как сильная, крепкая рука резко и властно обхватывает талию. Дёргает на себя.       — Эй! Охренел?! — пытаюсь я вырваться и взбрыкнуть, но меня уже усаживают на себя и обвивают двумя руками, а к уху подкатывает огонь чужого дыхания:       — Я же сказал — сегодня ты моё свидание, Маришка. Долго ты выпрашивала его, правда?       — Пусти сейчас же, — возмущённо шиплю я, безуспешно дёргаясь в каменной хватке. Ёрзаю задом по ткани его джинсов, и, кажется, будто моё тело вместо бегства устраивается поудобней. Жду подвох, жду привычного издевательского ржача, но вместо него — свистящий карамельно-сливочный шёпот в самый изгиб шеи и вжимающийся в спину твёрдый торс:       — А то что? Закричишь? Маришка, да ты меня так раздеваешь глазами, что весь офис давно считает, что мы спим. Пора оправдать все ожидания, — от бегущего по чувствительной коже воздуха из-за каждого слова что-то обрывается внутри меня и неровными тлеющими комками падает в низ живота. Жмурюсь и чувствую, как ослабляет хватку одна из его рук, чтобы снять с моего носа очки для компьютера. Почти нежно?       — Не знаю, что ты себе напридумывал: у тебя явно паранойя, — сбивчивый лепет даже мне кажется смешным, потому что оба прекрасно понимаем истину — моё тело не сопротивляется. Сжимаются кулаки в безобразно провальной попытке сосредоточиться, учащается пульс от объявшего спину жара. Жара, который уверенно несётся стаей мурашек к самым пяткам, когда Игорь едва касаясь, смазано проводит губами у меня за ухом.       — Врунишка… Такая сексуальная в этих строгих рубашках. Ты могла просто попросить выебать тебя в первый же наш рабочий день вместо того, чтобы включать фригидную сучку, — его злые слова вынуждают меня снова заелозить каблуками по полу в попытке встать с его колен, но тут твёрдая, горячая ладонь накрывает правое полушарие груди и требовательно сжимает вместе с блузкой и бельём, вышибая из меня и резкие ответы, и желание менять положение. — Тише, тише, маленькая: сейчас доктор вылечит твою просящую порки задницу.       — Хватит, Игорь, — почти скулю я, потому что ловкие пальцы легко расстёгивают две верхние пуговицы и ныряют за кружево лифчика, дразняще сжимая пышную грудь. Вцепляюсь ногтями в его предплечье, царапая вдоль чёрной татуировки кинжала: — Уже не… смешно. Ты же не собираешься… меня насиловать?       — Бог с тобой, Мариш — для насилия нужен протест хоть с одной стороны. А ты сама меня попросишь вставить в тебя член. Только представь, какой он будет твёрдый, как растянет изнутри твои нетраханные мокрые стеночки, — ускоряется этот сводящий с ума шёпот, буквально вколачивая раскалёнными гвоздями в воображение дикие картины и жажду ощущений, и я сама придвигаюсь ближе к источнику этого безумия, к жаркому телу позади.       Всхлип острого, тонкого удовольствия, когда шершавые пальцы почти больно сжимают сосок и вновь сминают всё полушарие, моментально тяжелеющее в крепкой ладони. Нет. Я в жизни не признаю, что думала о том, какой Игорь без одежды, с самой весны. Что именно эти угольные глаза представляла в душе, мастурбируя с его именем на губах. Не признаю, потому что ни за что не буду «одной из». Заменой сорванным потрахушкам в машине, одноразовой девушкой из его списка, каждой из которых втайне завидовала десять грёбанных месяцев. И ревновала. Хотела ударить саму себя и продолжала кусать зубами подушку, ненавидя его всё больше, внушая себе эту ненависть.       И всё это взрывается во мне торжествующей петардой новогоднего алкоголика, запущенной во все стороны разом, когда я ёрзаю задом на этих самых коленях, подвигаюсь повыше и отчётливо ощущаю твёрдость за тканью джинсов.       — Ты меня… сифилисом не заразишь, ёбарь-террорист? — только и выдавливаю я, едва сдерживая улыбку. Его резкий выдох — вжимаюсь ягодицами в его пах, чтобы уравнять ситуацию хоть немного, и в ответ он неожиданно выдёргивает из моего пучка заколку, рассыпая по плечам пшеничные прядки. В воздухе помимо кофе, ликёра и цитрусового одеколона на миг проносится запах моего яблочного шампуня.       — Малышка-Маришка, я уже полгода никого не трахал — всё ждал, когда ты так приревнуешь, что сама на меня залезешь.       Сдавленно ахаю от шока. Всё ложь, всё игра. Умело расставленный капкан, в который я так легко упала с двух глотков ликёра и уже непроизвольно раздвигаю ноги. Шею покрывают торопливые поцелуи, опаляющие кожу, тихо всхлипываю от играющих с моей грудью пальцев. Игорь зарывается носом в мои волосы, и мне почти слышится его приглушённый стон. Сиплый звук настолько будоражит кровь, что бесстыдно мокнет нижнее бельё. Даже не замечаю, как Игорь берёт бутылку «Бэйлис» в свободную руку: только чувствую терпкий аромат и то, как на шею выливается немного ликёра, прохладными влажными струйками катясь вниз. Вздрагиваю, но не отстраняюсь, а напротив — откидываю голову вбок, открывая больше доступа.       Игорь неспешен, дразняще неспешен. Сдёргивает с моего плеча край полурасстёгнутой рубашки, обводит языком ключицу с первыми каплями алкогольной сладости. Я ощущаю неясный трепет и нарастающий голод действительно давно не бывавшего с женщиной мужчины: он в жадности, с которой Игорь слизывает с меня сливочный ликёр, в лёгком укусе выступающей косточки. В силе, с которой его рука сжимает сосок, вынуждая меня дёрнуться и забиться в этой хватке пойманным диким зверьком.       Я что-то невнятно хнычу, кусая губы и вспоминая каждую ночь, когда снились эти руки на моём теле — ни одна даже близко не подошла к нестерпимому жару реальности. Стать его десертом, его закуской, его добычей… Потребность, заглушающая разум. Импульс напряжения выворачивает меня наизнанку, потому что Игорь всё с большим аппетитом всасывает в себя облитую «Бэйлисом» кожу, кусочек за кусочком, пока не вызывает томный стон лёгкой боли:       — Да, — зажмурившись, теряюсь в гудящей между нашими телами волне жара. Цитрусовый одеколон — горечь на кончике языка. Хочу.       С надеждой приоткрытые губы и глубокий поцелуй, перекатывая последние непроглоченные крупицы ликёра. Сладко. Терпко. Пьянит и туманит рассудок, но я и так его лишилась, когда осталась на этих коленях и прижалась ягодицами к члену. Игорь не играет и не смеётся — он трахает языком мой рот, впитывая каждый малейший участок. Разделяй и властвуй? Нет, не для него. Он просто раскалывает все остатки сомнений в нетерпеливом столкновении. Берёт всё, что, кажется, очень давно собирался захватить и поставить победные флаги на завоёванной территории. Новая граница: так и не перестав посасывать мою нижнюю губу, запускает руку между моих бёдер, тут же податливо раскрывшихся. Пальцы скользят по гладкому капрону, добираются до резинки чулок, и я ощущаю вибрирующей волной его реакцию. Прошедшую по предплечью Игоря дрожь. Ха. Малыш не ждал, что я люблю свободу?       — Сучка, — хрипит он, разрывая сплетение пропитанных ликёром губ и уходя равными, жёсткими, всасывающими поцелуями к багровеющей шее, отчего я звонко всхлипываю. А затем впиваюсь ногтями в его предплечье и сама толкаю к эпицентру своего напряжения, пока мужская рука не накрывает насквозь мокрый атлас.       — Доктор, терапия будет, или мне снова всё делать самой? — невинным шёпотом спрашиваю я, и, похоже, это было зря.       Приглушённый рык в шею. Яркий, наказующий укус, до брызнувших из глаз слёз и свернувшегося раскалённым прутом в животе возбуждения. Два пальца Игоря резко отодвигают лишнюю ткань, проскальзывая в текущее совершенно животным образом лоно, вызвав из моей сжатой тисками груди скулящий стон удовольствия. Расставляю бёдра так широко, как позволяет юбка, в упоении откидывая голову на плечо за собой. Пальцы ввинчиваются глубже, смазка течёт в его ладонь: смешиваются перед закрытыми глазами туман наслаждения и лёгкая боль нового укуса. Пульс барабанит в затылок стадом озверевших быков.       — Игорь, — умоляющий полузов-полустон на коротком выдохе, двигаясь навстречу трахающей меня руке на полном рефлексе.       — Ещё, малышка, давай, моя горячая сучка, — хрипло подбадривает он меня, вновь сжимая второй рукой грудь и до сладкой, топкой боли выкручивает сосок. Третий палец. Туго для меня. Невообразимо хорошо. Низкий грудной стон сотрясает крохотный кабинет, отражается в развешанных на стенах гирляндах и переливается среди блестящей мишуры. Если бы я могла это видеть. Рывок навстречу шершавым пальцам, сотрясаясь от дущащего меня чувства принадлежности. Восхитительной.       И когда до освобождения остаётся лишь шаг, всё меняется в одно мгновение, подчинённое сильным рукам. Толчок вперёд, Игорь буквально забрасывает меня на стоявший перед креслом принтер, вынудив найти в нём единственную слабую опору. Задирает на мне юбку и требовательно давит на поясницу, усиливая мой неловкий прогиб. Не умею я выставлять зад так бесстыдно, но, похоже, этот чокнутый научит. Ноги трясутся и едва держат; закусив щеку изнутри, мечтаю только о том, как он избавит меня от раздирающей на клочки пульсации внутри.       — Блять, какая задница, — восхищённый шёпот словно хочет поиздеваться надо мной, в нетерпении сводящей бёдра в надежде усилить давление на клитор. Чуть влажная от моей же смазки рука Игоря оглаживает ягодицы хозяйским жестом, и я трясусь от вожделения, ненавидя себя за такую острую потребность в нём.       — Ну же, — стыдно, но хнычу, прогибаясь ещё сильней, подставляясь под его руки. — Выеби меня уже!       — Нетерпеливая, — резкий шлепок по ягодице выбивает из меня способность дышать, и я всей нежной кожей чувствую жгучий след, оставленный им так нагло. — Скажи: я хочу твой член…       — Я хочу твой член, — в бессилии изменить этот факт, скулю сквозь зубы и царапаю крышку принтера.       — Ох, Маришка…       Есть нечто обречённое в этом тихом мурчании, тигриное. Влажная капля смазки течёт по внутренней стороне бедра, впитывается в резинку чулок. Следом скользит бельё, и, наконец, абсолютная заполненность вышибает из меня вскрик:       — Да, блять, да-а-а…       Он во мне, потрясающе твёрдый, непривычно большой, а ещё невообразимо горячий. Обжимаю его внутренними стенками так плотно, что у самой искры пляшут перед глазами. Где-то звонко стучит пряжка мужского ремня, когда Игорь делает первый, распаляюще медленный толчок. Бешеная пульсация грызёт каждую клетку тела, скрипят по полу мои каблуки, а напор уверенно усиливается, ставя под сомнение надёжность точки опоры.       Просто. Еби меня. Глубже.       Гортанный хрип позади, сжимается на горящей ягодице ладонь Игоря, помогая наращивать темп. Я откидываю назад голову, рассыпая растрепанные волосы по спине, растворяясь в этом неизбежным стихийным бедствием накатывающем кайфе. Мне после года одиночества больше и не надо, но знаю, что получу всё — и это тоже отдельная часть сливочного безумия. Малыш, ты же чувствуешь, какая я голодная, правда?       — Да… Да, моя маленькая стервозина. Блять, какая ты тугая, — отчаянно шипит он, словно меня услышал. Словно знает, чего я хочу, потому что мы слишком долго искали одну радиоволну вещания.       — Сильней, — роковая с моей стороны просьба.       Он рычит, уходя в рваный, жёсткий темп, растягивая меня до предела каждым толчком. Невозможно глубоко, до слабых отголосков боли, до предела возможностей. Мой нескромный стон — в голос, надрывно, подчиняясь подкатывающей от точки сплетения тел волне. Она сносит меня ударом под подогнувшиеся колени, бесконтрольной дрожью в животе, уходит в кончики отчаянно цепляющихся за опору пальцев. В разрыв реальности на сливочно-цитрусовый реактив ощущений.       Меня хватает только на вскрик, стискивая член в себе так сильно, что он просто не может выйти на критичную секунду: секунду скрипящих от напряжения зубов Игоря, до синяков сдавливающих мои дрожащие бёдра ладоней. А затем всё случается само — разрядка даёт такой слабостью в трясущиеся ноги, что я обессиленно падаю на колени. «Бэйлис» не идёт ни в какое сравнение с десертом, который я получаю под стон моего мужчины, когда он поворачивает меня к себе и кончает. Капли попадают на выглядывающую из-под блузки грудь, на покрытые засосами шею и лицо. На щеке, на губе. Проведя по ней языком, поднимаю туманный взгляд на тяжело дышашего Игоря и беру в рот головку его ещё подрагивающего члена, слизывая остатки. Не спешу, упиваясь моментом. Ловя на себе прожигающие чёрные угли. Я тоже имею право на флаги. Это моя территория. И больше ни слова о шлюхах.       — С новым годом, Мариш, — выдыхает Игорь с восхищенной улыбкой и гладит меня по щеке кончиками пальцев.       Нежно-нежно.