Черно-белое кино

У Фушигуро сложный возраст. Он достаточно умен, чтобы это понимать. У Фушигуро сложный возраст, гормональные бури и метафорические мозоли на руках. И еще он нуждается в прикосновениях. Он хочет кого-нибудь трогать. И он хочет, чтобы трогали его. Трогали, царапали, сжимали, целовали, кусали. И он в ответ делал бы то же самое. Часами напролет. Или сутками. Это проявление подростковой гиперсексуальности, говорит себе Фушигуро. Молодец, говорит себе Фушигуро. Ты отлично разбираешься в том, что с тобой происходит. Еще бы это хоть чуточку помогало. Вообще-то его трогают часто. Он живет в обществе тактильных людей. Итадори просто жить не может без того, чтобы не закинуть на него руку, не напрыгнуть со спины, не прижаться бедром во время просмотра тупого боевика. И не потому, что он Фушигуро хочет. Просто Итадори такой: общительный, тактильный и горячий. Очень горячий. Рядом с ним Фушигуро ничего не хочется, будто жар кожи Итадори временно выжигает все желания. Хорошее качество… наверное. Еще есть Годжо. Годжо невыносим. Годжо обожает прикосновения. Его сложный возраст наверняка затянется до сорока, но это не точно. Может, и дольше. От Годжо исходит сияние, и его прикосновения будто состоят из этого же сияния. Они не настоящие. Или, может, они просто не для Фушигуро. Фушигуро однажды видел, как Годжо прикасается к Нанами, и… Хотя, возможно, Фушигуро только показалось. Ну он же озабоченный подросток, в конце концов, он может ошибаться. Прикосновения Кугисаки, как чистка одежды щеткой: ровно столько же эмоций и ровно столько же возбуждения. Кажется, Фушигуро в буквальном смысле кожей чувствует, что она по девочкам. Контакта с Маки Фушигуро тщательно избегает. Он пару раз трогал змей — сухое тепло, вроде и не противное, но ощущение липкой опасности с кожи потом хрен смоешь. Спасибо, он как-нибудь обойдется. Панда — ну… это Панда. Много меха. Наверное, кому-то понравилось бы. Фушигуро точно нравится. В Панду можно закутываться холодными вечерами и спать так, словно в уютном коконе. Мех будет греть и щекотать — и это совершенно не то, чего ищет тело Фушигуро. А потом во время тренировки Инумаки перехватывает его руку — и Фушигуро словно молнией пробивает. На секунду он теряет концентрацию, и этой секунды Инумаки хватает, чтобы развернуть его, сбить с ног, уложить на лопатки и сесть на бедра, прижимая запястья к земле. Инумаки смотрит победно-насмешливо, а Фушигуро тяжело дышит под ним и молится, чтобы Инумаки не заметил, что у него стоит. Как у него стоит. Сложный возраст, Фушигуро в курсе. Ладони у Инумаки чуть прохладные, не сухие, но и не влажные, хватка крепкая, уверенная. Фушигуро готов одновременно и расплавиться под ним, и подмять под себя огненным вихрем. Он облизывает губы и молчит. У него сердце, как мячик, бьется в ребрах. Он мечтает, чтобы мгновение остановилось… …а еще — чтобы они трахались, как кролики, сутками напролет, потому что он невыносимо этого хочет. Прикосновений. Проникновений. Хотя бы чего-нибудь. Сложный период, да. Он больше не представляет чьи-нибудь руки, когда дрочит в душе. Он представляет руки Инумаки. И этого достаточно, чтобы стирать собственные до локтей. И этого совершенно недостаточно. И однажды, наверное, он скажет об этом Инумаки. И, возможно, Инумаки будет не против. - Тоге… - беззвучно произносит Фушигуро, кончая под теплыми струями, и отголосок молнии снова прошивает вдоль позвоночника, и потребность в чужом теле, в чужом тепле становится невыносимой, и Фушигуро уже не совсем уверен, что это просто возраст. И ему еще придется с этим разобраться.