Алые капли на белой ткани

      Предупреждён — значит вооружён. Отец твердил это день за днём, но легче не становилось. Матушка кивала с уверенностью и продолжала дрожащими спицами вязать витиеватые узоры на салфетках. Предупреждён — значит сможешь спастись. Чонхо склоняет голову понимающе, вслушивается в сухой шёпот родителей и делает вид, что готов к неизбежному. Не столь важно, когда это должно будет случиться — на завтрашнем вечере, через неделю или через год — он будет готов. Говорит об этом вслух, повторяет в сотый раз отскакивающий от зубов план собственных действий и получает одобрительное мычание. Но мысленно понимает — к смерти никогда не будешь готовым. — Чонхо-щи, ты так хорошо выглядишь! — голос у правого плеча возвращает в реальность, и юноша втягивает холодный воздух носом, оборачиваясь к одному из гостей. — А как повзрослел! Глаз не оторвать!       Старческие добрые глаза оглядывают с ног до головы. Чхве под их пристальным вниманием некомфортно, но он всë равно учтиво улыбается двоюродной тётушке и предлагает ей бокал шампанского. К ним присоединяются ещё двое, замужняя пара, хорошие приятели отца. Они шутят и смеются, хлопают по плечам и спине, доверительно склоняются над ухом, чтобы прошептать какую-нибудь глупость о других присутствующих на вечере аристократах. Чонхо слышит, но не слушает, всë время оглядывается по сторонам, боясь выпустить из поля зрения родителей. Потом вновь отвлекается на очередной комплимент в свою сторону: — Госпожа Чхве так расхваливала твой вокал, — черноволосая женщина, ведущая с ним беседу, отрывается от плеча мужа и подходит ближе на шаг. — Может, споёшь сегодня что-нибудь? Уверена, гости будут поражены!       Чонхо почти было соглашается, на автомате, но вовремя подстёгивает себя, вновь оглядываясь. К счастью, матушка в этот же момент оказывается рядом и принимает решение за него: — Прекрасная идея, не так ли, милый? — рука, мягкая, пахнущая еловыми шишками (запах еë любимого бальзама для рук), ложится на голову, и тремор еë отдаётся дрожью в коленях Чонхо. — Порепетируй немного в комнате, а я объявлю, что ты скоро будешь выступать…       На ватных ногах он обходит весь холл, в коридоре срывается на бег и прячется в одной из гостевых, чувствуя, как сильно сдавили острые рëбра сердце. Оно бьётся в отчаянии, гонит страх по жилам, заставляет упасть на пол и прижаться лбом к холодной двери. Ему дали знак, намёк совершенно прозрачный, предупредили — значит момент настал. Он ждёт, стараясь не дышать, проверяет заперта ли дверь в четвëртый раз, а потом начинает молиться, надеясь, что сейчас раздастся кодовый стук и он увидит родителей, улыбающихся от того, что снова пронесло. Но слышит лишь первые выстрелы и крики. Стены сотрясаются от топота, Чонхо отползает в дальний угол и зажимает уши, давясь хлынувшими слезами. Всë стихает уже через пять минут, и приходит самое страшное — тишина. Мëртвая. Сквозь неё слышны крадущиеся шаги в коридоре, и юноша накрывает руками рот, чтобы не всхлипывать, не дышать так шумно. В дверь ломятся, сносят еë за пару мгновений, не давая шанса даже мысленно попрощаться с жизнью. Внутрь вваливаются двое — люди Розы, их не сложно узнать — и находят его быстро, перекрывая все пути к побегу. Чонхо бежать и не собирался — бессмысленно, но отец говорил, что его не должны тронуть. — Гляди, их парниша, — первый агент пистолетом небрежно машет в сторону побелевшего Чхве. — Чë с ним делать-то? — Боссу притащим, пусть сам решит, — второй затылок чешет задумчиво и плечами жмёт, затем приближается на пару шагов. — А может того, грохнем, да и дело с концом? — у Чонхо от простоты чужого тона темнеет и плывёт в глазах, он только пуще прежнего в стену вжимается и пытается подняться на ноги. — А то ещё на лебедей нарвёмся, всë равно сдохнет по дороге. — Совсем дебил? — гаркнул второй в ответ, резко оборачиваясь на своего напарника. — По шапке давно не получал? Он же мирный, балда, ещë и аристократ. Таких только тëмные убивать могут. — Да что вы всë тëмные да тëмные… — мужчины больше увлеклись спором друг с другом, ослабив собственный контроль над ситуацией. Чхве, посчитав это своим шансом, приготовился к манёвру, который мог бы стать его спасением. — Чем они лучше нас-то? Вот убью его и посмотрим, как мне…       Чонхо перебивает его довольно грубо: оттолкнувшись от стены, влетает прямо в грудь амбала, толкает его сильными руками и выхватывает пистолет, воспользовавшись элементом неожиданности. Второй пугается немало, хватается за своë оружие и стреляет быстро, без размышлений, в убегающего мальчишку. Тот падает с криком прямо у двери, пытается выползти в коридор, ещë не чувствуя за всплеском адреналина боли в полной мере, но его перехватывают и втягивают обратно в комнату. Нависают угрожающе, подставляя холодный ствол к самому подбородку, а второй рукой пытаются выдрать из оцепеневших пальцев оружие. Выстрел оглушающе бьёт по ушам всех троих. Каждый застывает на мгновение, пока труп, до того угрожающий Чхве точно такой же расправой, не валится прямо на грудь юноши. Он сталкивает тяжëлую тушу с себя, лишь затем обращает внимание на ужаснувшуюся физиономию второго агента. — Меченный… — неслышным шёпотом срывается с чужих губ, и у Чонхо на сердце образуется трещина, готовая вот-вот разрастись в бездонную пропасть первобытного страха. Член Розы только начинает шевелиться, его намерения ещë не ясны, но Чхве уже целится в голову и больше не медлит. Только после этого выпускает пистолет из трясущихся рук и чувствует, как ужас смешивается с пробившей коленный сустав болью.       Он успевает выползти из комнаты в другое помещение прежде, чем его выворачивает наизнанку в первый раз. Глотка разрывается от рыданий, лëгкие рвутся на лоскуты от боли и недостатка воздуха. Он падает без сил где-то под разбитым окном, трясётся от всхлипов и непроизвольных сокращений мышц, слабеет от медленной потери крови. Лучше бы он застрелился там же, где убил разом двух человек, лучше бы остался с родителями и умер ещë раньше, избежав страданий нынешних. Но он живёт и дышит, и потому его находят. Чонхо слышит шаги сквозь звон в ушах, но глаза открыть даже не пытается, лишь тяжело дышит, непроизвольно сжимаясь в комок пуще прежнего. — Нашёлся наконец, — с усмешкой звучит чей-то низкий голос. Его обладатель присаживается рядом на колени, обхватывает длинными тёплыми пальцами подбородок, поворачивая голову юноши на себя и заставляя тем самым открыть глаза. — Живой? Был бы ещë живее, если бы не прятался так тщательно.       Человек этот смутно знаком — из кровей аристократических, не иначе, но вот каких именно — хотелось бы знать. Тëмный? Скорее всего. Незнакомец хлопает Чхве по щекам, пытается привести в себя, лишь затем замечает его окровавленные руки и одежду. Непринуждённая улыбка его сразу мрачнеет, рука мгновенно тянется к чёрному наушнику. — Босс, в него кто-то стрелял, — докладывает и ладонь свою убирает, поднимаясь с места и смотря на раненного сверху вниз. — Не думаю, что этот безрассудный тип ещë жив, но вид у парня не очень. Что с ним делать? В лазарет? Понял, Уëн нас прикроет.       Через несколько секунд Чхве чувствует, как чужие руки пытаются поднять его уже почти бездыханную тушу. Он издаёт странный каркающий звук и изворачивается, направляя все силы на то, чтобы оставаться в сознании. Пытается подняться, отталкивая от себя чужие ладони. — Не прикасайся ко мне, — хрипит и отодвигается настолько, насколько позволяет расстояние до стены. Тёмного это, видимо, лишь забавляет, чему свидетелем становится кривая ухмылка на губах. — Малыш, ты умираешь, это не то положение, в котором можно думать о гордости, — ему хватает всего пары шагов, чтобы вновь оказаться вплотную. — А у меня приказ. Так что не выëбывайся и сиди смирно. — Я сказал не трогай меня, — он настойчиво повторяет, рычит практически и ногой хочет пихнуть собеседника в живот, но тот легко перехватывает чужую здоровую коленку и притягивает буйную жертву к себе, окольцовывая сильными руками корпус и перекидывая резким движением через плечо. Чонхо взвыл от боли и чувства тошноты, принялся барабанить кулаками по чужой спине, но уже через минуту ослаб окончательно.       Дорожка из крови и бесшумно оброненных слëз тянется через весь коридор, пока его так бесцеремонно несут в совершенно неизвестном направлении. Они выходят в холл, и глазам предстают горы трупов, среди которых страшно, ужасно страшно видеть знакомые лица. Чхве закрывает глаза и снова начинает молиться о своей скорой смерти, потому что не верит больше ни во что. Но он успеет оказаться в больнице, успеет вылечиться и успеет снова вернуться к обычной жизни, как будто ничего этого не было. Всë по родительской инструкции.

***

      Чонхо всегда моет руки трижды, крутится перед зеркалом не меньше пяти минут, щепетильно относясь к каждой детали своего внешнего вида. Ему вновь кажется, что где-то на белом пиджаке затесалось пятнышко крови, с минуты на минуту готовое выдать его секрет, но всë чисто что после первого осмотра, что после пятого, лишь грудь так и не покидает гадкое чувство, холодной липкой субстанцией закрепившееся на внутренних стенках лëгких. Он наконец выходит из ванной и возвращается в свою комнату, чтобы там завершить последние сборы, однако вздрагивает всем телом, примечая неожиданный силуэт, бесцеремонно усевшийся на его рабочем столе. За последнее время профиль этого лица так сильно приелся двадцатилетнему параноику, что он даже почти успокоился, как только понял, что незваным гостем оказался всего лишь Минги. — Научись входить через дверь или хотя бы предупреждать о своëм приходе, — отрезает сухо Чонхо вместо приветствия и подходит ближе к своему шкафу, раскрывая его дверцы с противным скрипом. Краем глаза видит, как широко его собеседник улыбается. — И тебе доброго дня, Чонхо-щи, — он смотрит по-странному фамильярно, позволяет себе игриво улыбаться, и Чхве это бесит до невозможности. Как минимум потому, что рядом с этим засранцем он никогда не чувствует контроля над ситуацией. — Зачем пришёл? — решает не растягивать их и без того не слишком приятную встречу, надеясь сразу перейти к делу. — По поручению, — Сон жмёт плечами и принимается вертеть в длинных пальцах подцепленную со стола хозяина комнаты ручку. — Или ты хочешь пригласить меня на чай? — Какому ещë поручению? — стараясь сдержать злобу и раздражение, он даже не замечает, с какой силой вцепился в ручки шкафа. — У меня ничего не осталось, Минги, вы забираете всë. — Именно поэтому я и здесь, — тëмный отрывается от поверхности стола и подходит ближе, останавливаясь в двух шагах от собеседника. — Сонхва предложил закрыть долг твоей семьи.       Чонхо чувствует, как дрогнули руки и сердце, сбилось с ровного темпа дыхание, и на мгновение теряет связь с реальностью. Перед глазами могилы и кровь, бледные искорёженные лица родителей и собственный полуразрушенный особняк, которым пришлось пожертвовать, чтобы откупиться от Розы хотя бы на первый год своей самостоятельной жизни. Пережив потерю всех родных, наблюдая за разрушением собственного мира, он терпел столько унижений и лишений со стороны тëмных лишь ради того, чтобы глава клана вдоволь с ним наигрался? Бурлящая злоба и ненависть вскипают в венах, лицо искажается в гримасе пугающей, что производит впечатление мимолётное даже на собеседника, нерешительно сделавшего полшага вперёд. Но Чхве быстро приходит в себя. Делает глубокий вдох, собирает в стальной кулак все свои чувства и звучно хлопает дверцей шкафа. — И чем же я заслужил такую милость? — он произносит тихо, едва ли не шипя, но всë ещë не оборачивается. Сон с ответом тоже почему-то медлит. — Он просит о поддержке от имени твоей семьи. И о небольшой услуге, — выдыхает, быть может, со снисхождением, или же с искренним сочувствием. Чонхо не хочет в этом разбираться, он вообще не хочет ни о чëм говорить. — У меня есть вариант отказаться? — спрашивает скорее для подтверждения собственной догадки, просто потому что никогда не имел права выбора. Всë за него было решено ещë задолго до его рождения, и родителями, и членами Алой Розы, и, вероятно, даже самим Городом. По выражению лица Минги, которое он замечает краем глаза, ответ предугадывает заранее. — Теоретически — да. На практике… — Сон ведëт плечами красноречиво, не сводя глаз с напряжённых скул собеседника. — Передай Сонхва, — начинает Чхве после некоторого раздумья, — чтобы он катился нахер. Можешь даже от лица всей моей семьи.       Минги выгибает брови в мимолётном удивлении, а затем неожиданно начинает смеяться. Его низкий голос бархатом щекочет уши Чонхо, и тот дёргается всем телом, отворачиваясь резко в хмурости. Насмехается ли тëмный над ним или же просто удовлетворён подобным ответом — догадаться сложно. Но всë это вновь доводит аристократа, сумевшего сохранить при себе лишь непоколебимую гордость, до точки кипения, и он взрывается, как только чувствует на своëм плече чужое прикосновение. — Не трогай меня! — тон повышает значительно, почти кричит и оборачивается резко, заставляя собеседника отскочить на полтора шага и в бессознательном жесте опустить руку на пояс с оружием. — Мне плевать! Плевать на всë, можешь застрелить меня прямо сейчас! Мне нечего терять. Из-за вас, из-за вашего грëбанного клана, из-за Сонхва, из-за тебя! И сейчас этот ублюдок просит меня о какой-то услуге? Говорит, что простит долг, из-за которого уже погибла моя семья?! Ты смеëшься надо мной?! — Чонхо, — его громкий голос оглушающим басом разлетается в стороны и бьётся о стены, сотрясает сознание и пытается привести в чувства, но у Чонхо внутри всë рвётся от отчаяния и простой детской обиды. Он не хочет слушать, только рыдать навзрыд и ломать попадающиеся под руки вещи. Минги останавливает этот порыв, навязчиво, даже слегка болезненно перехватывая чужие руки и сжимая кисти. — Угомонись. Он не даст тебе умереть до тех пор, пока ты ему нужен. Сопротивляться бесполезно. — Убери руки, — от подкрадывающейся истерики голос почти пропадает. Он безуспешно пытается высвободить ладони до тех пор, пока они не слабнут от нарастающей дрожи. Это повторяется снова: Минги держит его слишком крепко, и весь пыл почти сразу же гаснет, ровно так же, как и в тот роковой день. — Уходи, уходи отсюда, не хочу никого видеть… — Уйду сразу же, как только мы придëм к соглашению, — Сон говорит вкрадчиво, почти успокаивающе, затем постепенно разжимает пальцы. — Иначе вместо меня здесь будет Сонхва. Ты этого хочешь? — Нет…       Пламя ненависти утихает, оставляя за собой лишь холодный безжизненный пепел. Всë приглушается — и страх, и боль, и ненависть. Минги терпеливо ждёт, не сводя любопытного прищура глаз с лица юноши, и пытается поймать его ответный взгляд, но в глазах Чонхо пусто, будто он ослеп вовсе, не замечая ничего вокруг. Чувства это зрелище вызывает… странные. В горле отчего-то пересыхает и становится не по себе, но долго терпеть не приходится — Чхве оживает наконец и, плавно развернувшись, ковыляет на ватных ногах к окну. — Чего он хочет? — таким вопросом подтверждает своë согласие на сделку. Тëмный вздыхает, выуживая из нагрудного кармана чëрной куртки небольшую фотографию. — Есть одна вещь, которую уже второй раз выкрадывают прямо из наших рук, — в два вальяжных шага оказываясь подле подоконника, Сон вручает фото собеседнику и вновь отходит, принимаясь кружить по помещению. — Есть вероятность, что еë вывезли из города контрабандой. — Старая шкатулка? — Чонхо хмурится в недоумении, разглядывая предмет. — В ней что-то ценное? — Честно говоря, не знаю, — следует хриплая усмешка в ответ. — Но у Сонхва от одного еë упоминания башню сносит, Лебеди тоже готовы ради этого старья весь город перерыть. Стоит подумать, там действительно что-то стоящее. — Ладно, в таком случае при чëм тут я? — Кампания семьи Чхве сейчас под твоим контролем? — Минги разворачивается прямо к собеседнику и своим неожиданным вопросом вводит того в небольшой ступор. — Она официально станет моей меньше чем через месяц, когда мне исполнится 21. Так отец завещал. — У нас есть информация, что шкатулку, вероятнее всего, вывезли из Ильвона через твоих людей. Поэтому Сонхва хочет, чтобы ты занялся этим вопросом сразу же, как только вступишь на пост. — Роза не может разобраться с этим самостоятельно? — Чхве скептически выгибает бровь, но Сон лишь смеëтся в ответ. — Мы не можем вмешиваться в дела мирных, Чонхо-щи, если не связаны с ними обоюдными обязательствами. Значит, из всех сотрудников кампании мы можем обратиться только к тебе.       Чонхо чувствует, как туго стянул шею галстук, подобно ошейнику, от которого он, вероятно, больше никогда в жизни не отделается. Он хочет думать, что смирился с извечным отсутствием выбора, но сердце не перестаёт ныть от обиды на несправедливость. И всë же от голоса Минги почему-то становится спокойнее. Трудно сказать, влияет ли на него так чужой низкий тембр или неотъемлемая харизма, но из всех людей, обступивших ныне Чонхо со всех сторон, именно Сону довериться хотелось больше всего. И потому на подкорке сознания будто ножом вырезаются чужие слова: — Теперь ты с нами в одной лодке. Так что постарайся не перевернуть еë своими лишними движениями.

***

      Шампанское переливается в фужере тысячами искр, их отблеск завораживает, почти гипнотизирует, потому Минги теряется на долгие несколько минут в этом танце сияющих пузырьков. Он рассеян весь день, и Йунхо видит это как никто другой. Они знакомы почти всю жизнь, во всяком случае столько, сколько она себя помнит, и благодаря столь долгому сроку близкой дружбы она легко улавливает каждую, даже самую незначительную перемену в чужом настроении. Чон весь вечер пытается подступиться к разговору, но не может подобрать слов. — Ты чего не танцуешь? — однако Минги начинает беседу сам, стоит ему только оторваться от так и не опустевшего за весь вечер бокала. — Не с кем, — она жмëт плечами сконфуженно и, натянув на губы слабую улыбку, пытается показаться непринуждённой. — А то ты, вон, своими мыслями занят, кого мне ещë приглашать… — Прости, — Сон не отшучивается, как делал обычно, и этим напрягает подругу ещë больше. — А что насчёт Ëсана? — Они с Сонхва ушли ещë полчаса назад. — Серьёзно?.. Я даже не заметил.       Йунхо вздыхает и обводит взглядом просторное светлое помещение. Каждый подобный вечер, непременно созывающийся как минимум раз в пару недель, словно возвращает еë в эпоху пышных королевских балов. Ильвон застрял в прошлом сам по себе: здесь дышат ещë традиции прежних веков, властвуют аристократия и самопровозглашённый король, честь отстаивается кровопролитием, а на каждом шагу за тобой следит мнимый Бог. Чон, как и почти любой местный, никогда не покидала черты города, потому свою жизнь сравнивать с чем-то иным возможности не имела, но порой фантазировала о том, как бы ей жилось вне этих иллюзорных окровавленных прутьев, позолоченной клеткой сомкнувшихся над головой. Там, где-то далеко отсюда, где никто никогда не слышал ни о Теневом городе, ни об ужасах Алой Розы, она могла бы не бояться пурпурных закатов, не молилась бы за благополучие своих близких в любую свою свободную минуту. Она бы смогла спокойно заговорить с Минги о том, что его беспокоит, но сейчас, в этом маленьком жестоком королевстве, ей и самой страшно знать, что таится в чужой голове. Поэтому Йунхо молчит, пытаясь зацепиться взглядом за любое знакомое лицо в толпе непринуждённо беседующих аристократов, и наконец находит то, что могло бы отвлечь их обоих. — Чонхо-щи тоже пришёл, — она дëргает уголком пухловатых губ и смягчается во взгляде. — Кажется, он чувствует себя куда лучше по сравнению с прошлой неделей. — Чонхо? — голос Минги оживает на мгновение, и он резко поднимает голову, разыскивая взглядом уже давно знакомый белый пиджак. — И правда… Улыбается даже. Не припоминаю, чтобы хоть раз видел его счастливым за все эти несколько лет. — Не думала, что он так тебе интересен, — девушка щурится и чувствует некое облегчение, особенно когда собеседник, после неопределённого фырчка, всë-таки делает глоток несчастного шампанского. — Он… забавный. Мне нравится за ним наблюдать. Он как-то раз осмелился послать Сонхва, представляешь? — Ого, даже твоя безрассудная голова на такое бы не осмелилась, — Йунхо выгибает брови в искреннем удивлении и приглушëнно хихикает, а затем слегка поднимает руку, замечая, как Чонхо поворачивается в их сторону. — А с виду приличный молодой человек… — Приличия в нëм ни капли, в отличии от высокомерия, — Минги успевает закатить глаза до того, как Чхве, заметив знак его подруги, подходит к ним. Но всë равно начинает улыбаться. — Добрый вечер, — словно живое противоречие только что сказанным словам, он учтиво здоровается и едва кланяется, находя в себе силы для вежливой (Минги не верил, что она может быть искренней) улыбки. — Здравствуй, Чонхо-щи! — девушка расцветает в мгновение ока, в невинном жесте радости от встречи хватая обе ладони новоприбывшего и слегка сжимая их изящными холодными пальцами. Чонхо обычно не любит прикосновения, и Минги был глубоко в этом убеждён, но сейчас начинает улыбаться лишь шире. — Ты сегодня так чудесно выглядишь! Как твои дела? — Спасибо, — молодой человек, едва смутившись, усмехается. — Меня с радостью приняли в кампании в качестве нового генерального директора, так что, думаю, сейчас всë вполне хорошо. — Очень рада за тебя! — Йунхо милейшим образом улыбнулась, лишь затем выпустила его руки и отстранилась на шаг, слегка стеснённая собственными эмоциями. — Уверена, ты отлично справляешься со своими обязанностями! — Не тяжеловато тащить на себе такую ответственность? — Минги наконец решает вступить в разговор, вальяжно прислонившись к стене. — Может немного, — Чонхо ведëт плечами неопределённо, но улыбаться не перестаёт. — Но мне нравится. Чувствую, что делаю что-то важное. — Ты такой очаровательный! — Чон хихикает, прикрываясь ладошками, и заражает этой странной лёгкостью и своих собеседников. Однако от разговора еë отвлекает мелодичный рингтон мобильного. — Ох, простите, мальчики, это матушка. Я скоро вернусь!       Она исчезает из поля зрения в тот же миг, упорхнув в сторону выхода на веранду, и оставляет за собой лишь лёгкий сладковатый шлейф парфюма. Минги несколько секунд смотрит ей вслед, а затем неожиданно понимает, в сколь неловкой ситуации тëмная его оставила. Чонхо, стоящий к нему полубоком, растерянным взглядом шастает по залу, рассматривая то чьë-то платье, то тяжелые светлые шторы, и Сону от этого тоже становится не по себе. Он думает, что у них никогда бы не завязалось диалога в столь неформальной обстановке, ведь они пересекались часто, но исключительно по работе, и говорить на повседневные темы не умели совершенно. И всë же Минги решил рискнуть, прочистив горло и отчего-то начав говорить тоном ещë более низким, чем обычно. — С прошедшим днëм рождения, кстати, — озвучивает он первую мысль, что пришла ему в голову. — Оно ведь на прошлой неделе было? — Да, 12 октября, — Чонхо смотрит на собеседника искоса, как будто неверяще, после чего едва хмурится и тупит взгляд в пол. — Слушай, я ещë не разобрался с той шкатулкой…       Сон этого и боялся. С тяжëлым вздохом он отворачивает голову и пару мгновений массирует пальцами переносицу, ощущая, как из бездны, разверзнувшейся между ними, к его ногам тянется парализующий холод. Пусть Минги и сказал тогда, что ныне они находятся в одной лодке, барьеров между ними водрузилось только больше. Чонхо — человек с мирного берега, и его всегда будет тянуть назад, на сушу, даже если его родной дом разрушен, а вокруг не осталось ни души. И почему-то хочется надеяться, что однажды этот юноша всë-таки высадится на безопасную пристань, но в то же время Минги совершенно не желает его отпускать. — Я не на работе сегодня, так что оставь все оправдания для нашей следующей встречи, — он говорит тише, пытаясь скрыть собственную неловкость. — Просто… хочу поговорить с тобой не как член Розы, а как обычный человек.       Чонхо неуверенно поднимает на собеседника взгляд, почти не верит в существование притихшего внезапно тёмного, считает его своей собственной иллюзией. Но Минги, вполне реальный, от чужого взгляда хмыкает и дёргает уголком губ. С ним, думается, что-то не так. Он не такой, как обычно. Не пестрит яркими эмоциями, не хохочет заливисто над собственными шутками в самом центре толпы, не заигрывает с каждым привлекшим его внимание объектом, не надоедает своей навязчивой игривостью и развязностью. И поэтому действительно умудряется быть похожим на обычного человека. У Чонхо от этого по швам расходится так старательно сшитый защитный механизм, расслабляются черты лица и расходятся в стороны брови, сводя на нет дежурную улыбку. Он мог бы уйти уже тысячу раз, и ему даже не пришлось бы оправдываться, но почему-то было страшно упустить этот странный момент, по-своему сокровенный и потому совершенно неправильный. — Тогда позволь мне спросить как у обычного человека, — Чонхо подходит немного ближе, чтобы тоже прислониться спиной к стене. — Ты в порядке?       У Минги от этого вопроса по спине пробежался табун мурашек. Он оборачивается на младшего в недоумении и сталкивается взглядом с собственным отражением в чужих глазах. С такого ракурса и расстояния они больше не кажутся пустыми, но заглядывать глубже Сон не торопится — не хочет или боится. Только хмурится, чувствуя, как его пронизывает насквозь от этих переглядок, и отворачивается. — Может не совсем. Но кто вообще сейчас может быть в порядке? — не врёт, но от подробного ответа отмахивается, и Чхве, поняв это, отворачивается плавно, выбивая из тёмного тем самым облегчённый выдох. — Тогда крепись, — он не знает, что ещё может сказать. Чонхо в принципе поддерживать никогда не умел, а пресловутое «всё будет хорошо» до жути раздражало его своей лживостью. Счастливых концов не бывает, они все обрываются смертью. Но есть вещи и похуже старухи с косой, из-за которых каждый захочет самовольно и как можно скорее прыгнуть к ней в холодные объятия. Минги обычно лучился жизнью, пусть и сомнительной, а сейчас Чхве чувствовал, что разговаривает с мертвецом. — Простите, — вдруг раздался рядом женский голос, сразу же разогнавший мрачную атмосферу. Хотя бы потому, что теперь всем нужно было улыбаться. — Не думала, что так задержусь…       Йунхо вернулась и приблизилась робко, боясь оказаться лишней, однако оба аристократа мгновенно выпрямились и пригласили её в свой небольшой круг, ухватившись за неё как за спасательный жилет. Разговор завязался сам собой и в относительно непринуждённой беседе они продолжали убивать время, на самом деле, довольно скучного и одинокого вечера. Прошло около двадцати минут, прежде чем Чонхо всполошился, вспомнив, что обещал исполнить любимую балладу своей матери на сегодняшнем торжестве, и быстро удалился готовиться к своему небольшому выступлению. Оставшись наедине с другом, кажется, уже немного отвлёкшимся от своих тяжёлых мыслей, девушка уже было подумала, что всё обошлось. Ненавязчиво схватив чужую широкую ладонь, она потащила его в другую часть зала, чтобы лучше видеть и слышать молодого певца. Минги улыбнулся, позволяя ей делать что вздумается, но как только в зале слегка приглушили свет, а мужчина на сцене привлёк внимание гостей, в кармане завибрировал мобильный. Сон достаёт его одним резким торопливым движением и щурится, вглядываясь в текст пришедшего сообщения. Йунхо замечает, как сильно он бледнеет, и хочет было задать вопрос, но он уже отступает на шаг. — Мне нужно отойти, — шепчет он, пока аристократы сдержанными аплодисментами приветствуют выходящего на свет Чонхо. — Но тогда ты пропустишь… — с дрожью уныния в голосе пытается остановить его Чон. — Это от Сонхва, — красноречивый ответ даёт понять: что бы там ни было — отлагательств это не терпит. Минги взглядом окидывает певца, только сжавшего в руке микрофон, будто просит у него прощения, а затем скрывается где-то в толпе. Йунхо говорит себе, что не волнуется, но всё равно прикусывает свой ноготь, случайно поднесённый к губам, и обращается в слух.       Как бы красив ни был чистый голос Чонхо, сколь бы высокую ноту он ни взял в кульминации песни — чуткие уши тёмной всё равно уловили отголоски выстрела, прозвучавшего где-то на заднем дворе. Быть может, Чхве тоже его услышал. Иначе, думается ей, его голос не дрогнул бы в тот самый момент.