Алые капли на белой ткани

      Пустое поле для подписи, казалось, заглядывает в самую душу. Рука Чонхо застывает прямо над ним в нерешительности, стеклянный взгляд блуждает по листу, усеянному мелким шрифтом, в поисках хоть каких-то подсказок. Это всё похоже на контракт с дьяволом, но ни одного слова о продаже собственной души Чхве в договоре не приметил. Да и в кресле напротив него сидел никак не сам Сатана, а всего лишь один из его приспешников. Хонджун гостя не торопил, казалось, даже вообще забыл о существовании в мире кого-либо, помимо кипы бумаг, разбросанных в систематическом хаосе по столу. Несмотря на дурную славу, витающую вокруг Кима и его кабинета, работать с ним было почему-то в разы спокойнее, нежели напрямую с Сонхва. Быть может, дело в странном чувстве солидарности, или потому что сам Хонджун трепаться понапрасну не любил, а моральному насилию предпочитал физическое. Получить от него по морде было не так страшно, как вытерпеть завуалированные угрозы главы клана. — Босс уже возвращается в штаб, — Чонхо вздрагивает от неожиданно раздавшегося голоса и зажмуривает глаза, собираясь с мыслями. Хонджун прекрасно знает, как придать ему решимости одной фразой. — Заканчивай сейчас, если не хочешь столкнутся с ним в коридоре.       Задержав дыхание, он оставляет свою подпись, чувствуя, как тело постепенно начинает терять силы. Казалось, в этот момент небо должно было свалиться на землю, но из неплотно зашторенного окна в кабинет всё так же безмятежно проникают полоски солнечного света. Ким даже бровью не повёл, только протянул бледную руку за наконец заключённым договором и молчаливо кивнул на дверь, тут же вернувшись к своим делам. Чхве медлит и ещё с полминуты остаётся в своём кресле, только затем неуверенно поднимается. Всё ещё вежливо поклонившись в знак прощания, подходит к двери, но останавливается. — Здесь есть другой выход, кроме главного? — перспектива пересечься с Сонхва его действительно не радует. — Две пожарные лестницы, но без ключей выйти на них можно только с верхних этажей. Увидишь таблички на дверях.       Больше донимать мужчину вопросами Чонхо не стал. Выйдя в коридор, он тяжело выдыхает скопившееся в лёгких напряжение и начинает бродить по коридорам в поисках лестницы. В штабе Розы он бывал всего дважды, и каждый раз был настолько напуган, что не запомнил ни один поворот или лестничный пролёт. Раньше, ещё задолго до появления Чхве на свет, первые два этажа этого здания были общедоступной городской библиотекой. Выше находились ильвонские архивы, считавшиеся собственностью одного из родов тёмных, они хранили всю историю Теневого города и каждого его жителя, но в конечном итоге исчезли без следа. Чонхо обо всём этом осведомлён плохо: он осознанно пытался изолироваться от тёмной стороны Ильвона, и потому избегал любых сведений о ней, но даже так знал: когда-то воздух здесь не был таким тяжёлым, а мирные могли спокойно сосуществовать с тёмными и меченными бок о бок. Что, однако, пошло не так, кто был виноват в ужасах последних времён и почему теперь спокойствия лишились разом все? Хотелось избавить себя от лишних мыслей и просто обвинить во всём происходящем Сонхва. Свой страх по отношению к нему Чонхо предпочитал называть ненавистью. И эта ненависть пропитала его насквозь, притупляя любые иные эмоции: он ненавидел Алую Розу, с которой был намертво связан до конца жизни; ненавидел это здание, насквозь пропахшее болью и смертью; ненавидел находящихся здесь людей, всех до единого, спокойно несущих на своих плечах ответственность за сотни надломленных и оборванных жизней; ненавидел свою собственную жизнь, обречённую на вечное повиновение кому-то извне; ненавидел себя, прогнившего, грязного и сломанного. Жить не хотелось до тошноты, а умирать было настолько же страшно. Пересекаясь с другими людьми в этих бесконечных коридорах, он задавался вопросом: есть ли в этом треклятом городе ещё хоть кто-нибудь, кто чувствует себя настолько же жалким и беспомощным? Это было похоже на отчаянный зов помощи, который никогда бы не прозвучал вслух, потому что гордость — последнее, что у него осталось и что он надеялся сохранить.       Чем дольше он шёл, тем неприятнее становились мысли. Стоило предположить, что это влияние самих этих стен: тени внутри здания были ещё темнее, коридоры ещё спутаннее, тело ещё слабее, а разум растворялся в бездне боли ещё стремительнее. Каждое помещение выглядело точно так же как предыдущее. Чхве топографическим кретинизмом никогда не страдал, но сейчас готов был сдаться и просить помощи у случайных встречных. Как назло, все разбежались по своим углам, чтобы не оказаться застуканными возвращающимся главой клана за бездельем. Чонхо почти поверил, что останется здесь навсегда, если бы не два приглушённых голоса, эхо которых во внезапной тишине разносилось удивительно чётко. Подслушивать не хотелось, поэтому он постарался шагать как можно громче, таким образом предупреждая о своём присутствии, но, кажется, двое были слишком увлечены разговором. — Возьми, пожалуйста, — низкий мужской тембр показался знакомым. Чонхо притормозил неосознанно, пытаясь понять, кто стоит за углом, стоит ли их прерывать или лучше всё же дождаться окончания диалога. — Это слишком дорого для меня, ты же знаешь, — а этот голос, он мог сказать с уверенностью, принадлежит Йунхо. Она, казалось, была чем-то опечалена. — Моя семья никогда не сможет позволить себе подобное… — Это ведь подарок, тебе не нужно за него платить, — мужчина говорил мягко, но настойчиво. — А тебе не нужно так много тратиться по пустякам, — она вздыхает и невесело усмехается, затем повисает короткая тишина. — Красивое. — Я увидел его случайно… Подумал о тебе и купил, — странная безысходность слышалась в их голосах, и Чонхо от неё стало не по себе. Несмотря на то, что он совершенно не знал, что происходит между этими людьми, им хотелось сочувствовать. — Не выкидывай его. — А если Сонхва увидит? — Скажи, что не знаешь, от кого это. Это мог быть анонимный подарок. — Мы не сможем врать ему вечно, Ёсан-а… — Я смогу, если понадобится. Просто прими это и доверься мне. Он тебя не тронет.       Только когда эхо торопливо удаляющихся шагов стихло вслед за хлопком дверью, девушка тяжело вздохнула, а невольный свидетель разговора осмелился выглянуть из-за угла. Йунхо смотрела на серебряное колье с драгоценным камнем, оттенка которого с такого расстояния Чхве разглядеть не смог, крутила его между пальцев и выглядела непривычно поникшей. Но стоило ей уголком глаза приметить знакомый силуэт, как Чон сразу же обернулась в его сторону, завела руку, сжимающую украшение, за спину и, справляясь с эмоциями, постаралась улыбнуться неожиданному гостю. — Чонхо-щи, как неожиданно… — молодой человек делает несколько шагов навстречу и тоже пытается улыбнуться хотя бы уголком губ. — Прости, я случайно… — пытается оправдаться за подслушивание, но Йунхо лишь мотает головой в знак того, что не злится. Чонхо из этого разговора никакой выгоды для себя не получил бы, да и она доверяла ему. — Хотел спросить, как можно пройти к пожарной лестнице. — Ах, конечно, — она усмехается облегчённо и оглядывается, думая, как бы понятнее объяснить дорогу. — Тебе нужно вернуться немного назад и повернуть направо в предыдущей развилке. Там будет видно лестницу, по ней вверх до упора, а в конце коридора увидишь дверь с зелёным указателем. — Спасибо, — он вежливо кланяется и уже хочет развернуться, но чувствует, что после услышанного не может просто так уйти. — Йунхо… Ты в порядке? — Обо мне тебе стоит волноваться в последнюю очередь, — она искренне улыбается, будучи благодарной за чужую заботу, но улыбка эта тает в мгновение ока. — Меня больше беспокоит Минги. Ты не видел его сегодня? — Минги? — в груди у Чонхо что-то болезненно ёкает. С того самого вечера прошло около недели, но за это время он ни разу не видел обычно столь навязчивого тёмного. Молодой человек не придал бы этому значения, если бы сейчас собеседница его не упомянула. — Нет. На самом деле, я ждал звонка от него ещё вчера, но он не позвонил, так что сегодня я пришёл в штаб сам. С ним… что-то случилось? — С ним постоянно что-то случается, но в этот раз мне неспокойно больше обычного, — Чон явно поникла ещё сильнее. — Если вдруг встретишь его, пожалуйста, передай, что я хотела его видеть, хорошо? — Конечно, — Чхве кивает несколько раз и хмурится задумчиво, наблюдая, как девушка беспокойно обнимает собственные локти, удаляясь куда-то к своему кабинету. С каждой секундой воздух в этом здании становится всё тяжелее.

***

      Ветер мягкими движениями расчёсывает крашеные рыжие волосы, и Минги, поддаваясь его мимолётной ласке, слегка наклоняет голову вбок. Ветер скользит по коже мурашками, проникает под неё в кровь и стремится к самому сердцу. Люди говорят, что оно у него ветреное, а ещё говорят, что ветер у него в голове. Сон бы хотел стать ветром полностью, остаться настолько же свободным и лёгким, но что-то вечным балластом держало его на земле. Свист разгоняющихся потоков воздуха понемногу заглушает мысли. У него уже посинели губы, но в какой-то момент холод совсем отошёл на второй план. То ли он засел так глубоко внутри и стал привычен, то ли на краю крыши все чувства пропадали сами собой. И всё же Минги чувствует, как трудно разжать заледеневшие пальцы, вцепившиеся в железные балки перил. Они примёрзли намертво, так и держась за отягощающие его страдания, но всему своё время. А у мужчины его, как порой казалось, даже слишком много.       В кармане драных джинс снова вибрирует мобильник. Он на несколько секунд нагревается, отдавая промёрзшему насквозь телу иллюзорное тепло, но Сон от него только морщится, так и не открывая глаз. Для него это чувство уже чужое, настолько маняще приятное, что кажется ловушкой. Наверно Йунхо беспокоится. От этой мысли сердце чувствует болезненный укол вины, но ветер вновь шумит громче, прогоняя навязчивые мысли. Это всё лишнее. Не должно остаться ничего, никаких сожалений. Разве не это люди называют смелостью?       Дышать уже стало легче. Минги задирает голову к небу, такому издевательски яркому и безоблачному сегодня, что хочется смеяться. Но он уже не чувствует своего голоса, наверное и там, в связках, теперь сплошной ветер, сейчас мягко подталкивающий его в спину. Возможно, через минуту он наконец смог бы разжать пальцы. Возможно, через минуту для него бы всё закончилось, однако где-то на периферии слышится голос. Испуганный, надрывный, такой жалостливый, что сердце вновь начинает слабо биться от переставших быть понятными чувств. Голос высокий, почти детский, зовёт его по имени всего раз, но эхом разносится в голове так, что ветру не остаётся места. Так громко и оглушающе, что становится больно, и от этой боли трудно понять, кто же с ним разговаривает. Как только этот шум наконец стихает, Сон может облегчённо выдохнуть и услышать за спиной неуверенный шаг. Чонхо. Теперь всё становится на свои места. Мальчик, чью семью он убил и чью жизнь спас. Минги узнает звук его шагов из тысячи: робкий и слегка шаркающий, потому что он всегда едва волочил за собой простреленную в тот день ногу. Сколько бы лет ни прошло, каким бы сильным и высокомерным он выглядеть ни пытался, Чхве до сих пор остаётся всего лишь напуганным ребёнком. Тёмный ему сочувствовал, но иногда, стоит признаться, даже завидовал. — Минги, — его голос, просевший, становится немного увереннее и он делает ещё шаг. Мужчина его видеть не может, но чувствует слишком отчётливо каждый чужой свистящий вдох, каждое малейшее движение. Между ними буквально вся крыша, но становится не по себе от ощущения, что Чонхо будто бы дышит ему в спину. — Не подходи, — голос появляется сам собой, пусть и настолько глухой, что в нём трудно признать самого себя. — Хорошо, — и Чхве действительно останавливается, вероятно даже поднимает руки в знак своей покорности. — Я не двигаюсь. Только, пожалуйста, не делай глупостей… — Уходи, — Минги поначалу казалось, что дрожит только голос его собеседника, но сейчас понимает — трясёт их обоих. От этого пальцы лишь крепче сжимают перила, но надёжнее хватка не становится. — Я не могу, — Чонхо страшно, и это чувствуется. Он говорит на пару тонов выше, как когда срывается на истерику, но сейчас очень сильно старается держать себя в руках. — Давай поговорим?.. — Зачем тебе разговаривать с тем, кого ты ненавидишь? — он пытается усмехнуться, но издаёт только невнятный хрип. От внезапно накативших чувств, от которых он только-только смог избавиться, закружилась голова, и глаза зажмурились сами по себе. — Просто уходи. — Я не ненавижу тебя. Даже если бы хотел, вряд ли бы смог себя заставить, — он начинает говорить громче, пытаясь этим перекрыть звук ещё одного шага. — Почему нет? Твои родители мертвы из-за меня. Твоя жизнь сломана из-за меня, — пока Минги говорит, Чонхо приближается ещё немного. — Или ты пиздец какой милосердный? Тогда помилуй — уходи. — Твоей вины в этом столько же, сколько и моей, — ещё один шаг, от которого Сон хочет взвыть, задирая голову и до боли прикусывая нижнюю губу. — Тебе просто отдали приказ. У тебя не было выбора. И ты не должен расплачиваться за грехи, которые твоими руками совершал Сонхва. — Какой же ты… — Минги снова тихо гаркает вместо усмешки и слегка прогибается в спине, ложась поясницей на перила. Они обдают таким холодом, что прошибает до слёз. — Зачем вообще сюда поднялся? Какое тебе до меня дело? — Я н-не знаю, — отвечает слегка заикаясь, но искренне. — Я просто… не хочу, чтобы с тобой что-то случилось. Мне кажется, что если т-тебя не станет, то я вновь что-то потеряю. Пожалуйста, не делай этого… Нет ни одной вещи, из-за которой тебе стоило бы заканчивать вот так.       Они оба молчат ещё какое-то время, но Минги уже не слышит ветер в своих ушах, в них набатом звучат чужие слова, и он не знает, как от них избавиться. Чонхо преодолел уже половину пути, но сейчас застыл на месте, боясь спугнуть установленное между ними хрупкое доверие одним своим неосторожным движением. От его взгляда Сон чувствует себя жалким, и понимает, что сам хочет себя жалеть. Плачет, чувствуя, как горло рвётся на лоскуты от холодного воздуха, и боится, что останавливающий его Чхве — всего лишь последняя иллюзия уже умирающего сознания, ещё трепыхающегося в попытках почувствовать свою нужность. Ветер становится ещё холоднее, теперь он больше не кажется добрым другом, знающим беспрецедентное решение всех проблем. Око за око — мелькает в голове мысль. Когда-то Минги нашёл умирающего Чонхо и спас его, не дав распрощаться с болью, с тех пор разъедающей его сердце. И сейчас юноша отплачивает ему тем же. Месть — понятие, заключённое в крови семьи Сон, и теперь пребывание молодого аристократа на крыше становится совершенно понятным. — Я убил человека, которого любил, Чонхо. Его кровь на моих руках, — и он улыбается, чувствуя странное облегчение. Всё словно шло к этому, словно он предстал перед верховным судьёй, читает перед ним самую честную исповедь. И судья молчит ещё долгое время, затем делая несколько шагов разом. Минги закрыл глаза, довольствуясь глупой мыслью, что как только Чхве подойдёт вплотную — вытянет руку и толкнёт его навстречу свободе. Но никакого толчка не последовало, лишь тихий голос раздался в нескольких шагах за спиной: — Поэтому тебе так больно?       От проскользнувшего в этих словах тёплого сочувствия, от странного понимания, исходящего от собеседника, что-то в груди вспыхнуло. Руки затряслись с новой силой, слёзы высохли мгновенно от жара, обхватившего лицо. До ушей наконец-то донёсся рёв машин — они там, очень далеко внизу, даже не подозревают о том, что одно переломанное тело могло бы стать причиной огромной аварии. Он чувствует, как онемели конечности, как сильно бьётся сердце от осознания этой огромной высоты и как потеют ладони, вот-вот готовые соскользнуть и поставить в этом тяжёлом разговоре точку. Дышать становится почти невозможно, он вытягивается по струнке и задирает голову к небу, боясь, что ещё немного, и гравитация сама потянет его вниз. — Чонхо, пожалуйста, пожалуйста, сними меня отсюда, — молится уже почти окончательно пропавшим голосом и зажмуривает глаза, вслушиваясь в топот сорвавшегося с места парня. Неожиданное тепло чужих рук заставило вздрогнуть и разжать пальцы. Минги уже завопил от пробившего всё тело ужаса, но Чонхо вцепился в него так крепко, будто падал сам. Одним резким движением он прижимает его обратно к перилам и выдыхает, стараясь унять дрожь. — Держу, я держу, — успокаивает, пожалуй, даже больше себя, чем собеседника. — Возьмись за балку и наклонись назад так сильно, как сможешь, я вытяну тебя.       Минги страшно даже пошевелиться, но Чхве такой тёплый, сильный и надёжный, что он следует его указаниям неосознанно. Всё заняло меньше минуты, по истечению которой оба уже лежали на холодной и пыльной крыше, справляясь с тяжёлым дыханием и остатками огромного выброса адреналина. В этот момент Чонхо, что сдерживал в себе невероятную бурю эмоций всё это время, хотел только наорать и как следует пнуть неудачливого самоубийцу, но вместо этого лишь заглянул в до сих пор мокрые раскрасневшиеся глаза и сказал первое, что пришло в голову: — Йунхо просила передать, что хотела тебя видеть.       Сону потребовалось несколько лишних секунд, чтобы понять сказанное. Он глупо захлопал глазами, но затем несколько раз кивнул, всё ещё не в силах привести себя в норму. — Только не говори ей… — единственное, что следует в ответ перед тем, как тёмный, пошатываясь, поднимается на ноги и проходит внутрь здания.       Чонхо понимает, что сейчас собеседник ещё не в состоянии озвучить благодарность за своё крайне сомнительное спасение, но он рад, что случайно заметил приоткрытую дверь на крышу, когда уже собирался покинуть штаб по пожарной лестнице.

***

      Дожди и туманы в Ильвоне было сложно назвать непогодой, скорее уж ясное небо здесь считалось явлением удивительным и непривычным: солнце этот город никогда не любило. Но даже в таких условиях начало ноября давило на душу своей мрачностью и холодом, дожди не прекращались совсем, и улицы постепенно начинало затапливать. Минги предпочитал не выбираться из квартиры, оправдываясь подхваченной простудой, лишь раз забежал выпить в «Голубой Лагуне» с подачи Йунхо, больно уж волнующейся за состояние своего друга. Сырость и бесцветность бесконечно тянущихся дней засела глубоко внутри, холод не могли разогнать ни горячий чай, ни кофе, ни алкоголь. Но было в этом состоянии и нечто хорошее: Сон практически ни о чём не думал. Большую часть времени просто спал. В этот день тоже собирался, но отвлекло неожиданно пришедшее сообщение.

«Сегодня день рождения Минсу. Он устраивает большой вечер. Ты придёшь?»

      Он был готов получить подобный вопрос от Йунхо или, возможно, Уёна, но никак не от контакта Чонхо. Наверное, это вообще первый раз, когда он получает от него смс, Чхве даже на сообщения самого Сона никогда не отвечал — всегда перезванивал. Не прошло и пяти секунд, как телефон завибрировал снова:

«Йунхо сказала, там будет много роз и лебедей»

      Минги от такого неожиданного внимания в свою сторону даже слегка растерялся. Впрочем, объяснить его было не так уж сложно: Чонхо наверняка до сих пор оправляется от той встречи на крыше. Возможно даже волнуется. Но с каких пор он так близок с Йунхо? Отчётливый укол ревности заставляет нахмуриться, а затем впасть в недоумение ещё большее. Обидно ли ему за то, что лучшая подруга теперь проводит больше времени с совершенно чужим для неё человеком, или всё-таки за то, что Чон так быстро нашла подход к закрытому для всех (а для Минги в особенности) горделивому юноше? Оба варианта ощущались как-то неправильно.       «А ты что, соскучился? ~» — отвечает на сообщение шутливо, как он общался с людьми обычно до навалившейся на плечи апатии. В ответ — очевидная тишина. Сон знает, что такая манера общения Чонхо должна взбесить и мгновенно отвадить (чего он добиться и желал), но всё равно по какой-то причине чувствует себя идиотом.

«Лучше останься дома, если чувствуешь себя плохо»

      По тексту догадаться сложно, действительно ли Чхве, почувствовав раздражение, даёт понять, что видеть Минги не хочет, или же что он искренне беспокоится, разглядев за попыткой непринуждённого ответа боль и апатию. У мужчины от этой неопределённости зубы сводит. Он блокирует телефон и отбрасывает его на ближайшую тумбочку, прикрывает глаза и хочет провалиться в дрёму, но прежнюю сонливость уже сняло как рукой. Спустя всего минуту он снова берёт телефон и, задумчиво прикусив губу, пытается решить, что именно хочет написать. «А ты придёшь?» — стирает. «Передавай привет Йунхо» — тоже стирает. Глупые эмоции всколыхнулись в груди, и под их воздействием он резко садится на кровати. «Почему ты написал?» — звучит грубо, нет, что-то не то. «Как дела?» — не к месту. Почему Минги вообще должен ему что-то отвечать? Из странного желания. Сколько бы попыток Сон не предпринимал, у них ни разу так и не вышло стройного и непринуждённого разговора. И пока он в нерешительности пытается предпринять хоть что-то, дабы поддержать диалог, Чонхо пишет снова:

«Так ты придёшь?»

      Он ещё с десяток раз перечитывает эту фразу. Она почему-то вызывает глупую улыбку и едва ощутимое тепло, которое он не чувствовал непозволительно давно. Чонхо ждёт его. Хочется смаковать эту мысль раз за разом без особой причины. Минги падает обратно на кровать и быстро набирает, что да, да! Конечно же он придёт! Но вновь перед отправкой в голове что-то щёлкает, вновь напоминает о том страхе, через который он не смог пройти целым. Минги знает, что чувствует, и слишком хорошо понимает, к чему это в итоге приведёт. Одного раза ему уже хватило.

«Нет.»

      И так должно быть. Он выдирает из себя этот короткий ответ вместе с сердцем, снова впуская в себя пустоту. Взгляд сам собой цепляется за окно и бесконечно стучащие по нему капли, вода струится вниз и стекается в лужи, такие же серые, как и всё вокруг. Сон не может (или не хочет) поверить, что однажды его мир снова станет таким же цветным, как и прежде. И молчание Чонхо в ответ на его отказ кажется прямым тому подтверждением. Между ними слишком мало общего, но слишком много вещей, плохих, ужасных вещей, которые так или иначе их связывают. Минги хочет зацепиться хотя бы за них, приблизиться к нему, узнать досконально каждый миллиметр чужой души, потому что чувствует в ней что-то, за что хочется ухватиться и жить дальше. Минги хочет защитить его, видя в нём один из последних лучей света, ярких и чистых, готовых бороться за других даже несмотря на собственные незажившие шрамы. Минги хочет уберечь его от сгущающейся тьмы города, от Сонхва и Алой Розы, которые рано или поздно его доломают, но слишком боится, что сам запачкает его кровью. Можно ли защитить человека от мира, частью которого ты сам являешься? Поэтому, ему кажется, Чхве будет в безопасности гораздо большей, если между ними будет достаточно ощутимая дистанция.       Его хватило всего на десять минут беспокойных ворочаний в кровати. Всё это время Сон неосознанно поглядывал на потухший экран телефона, словно ждал нового сообщения, но больше связываться с ним никто не торопился. Поднявшись с кровати, он принялся измерять шагами собственную квартиру, заваривать рамён, даже щёлкать каналами телевизора. Странное предчувствие, засевшее в груди, почему-то напомнило о Йунхо — интуиция на дурные происшествия была всё-таки по её части. Он уже хотел было ей позвонить, но остановил себя из-за нежелания отвлекать от сборов к торжеству. В итоге постарался отвлечься на какую-то детскую передачу, не требующую излишних размышлений, да в таком положении и провёл ещё ближайшие пару часов, задремав прямо за столом. Уже сквозь сонный туман он слышит мелодию входящего вызова. В слепой надежде на звонок от Чонхо, Минги чуть не падает со стула, но вваливается в спальню и хватается за телефон. Имя на экране возвращает с небес на землю — Уён. Стараясь подавить жгучее разочарование, он всё же отвечает. — Хён, ты дома? — торопливый и обеспокоенный тон друга мог бы уже напрячь, но Сон слишком занят собственными сокрушениями. — Да, и ты меня разбудил, — бурчит от фантомной обиды непонятно на что и потирает пальцами переносицу. — Нужна помощь, мы тут влипли немного, — только сейчас Минги обращает внимание на то, что голос собеседника снижен едва ли не до шёпота, а на заднем фоне стоит неприятный гул. — Если Хонджун узнает, он нам головы оторвёт… — Что вы опять натворили? — усаны считались профессионалами своего дела, и каждый в Розе был прекрасно об этом осведомлён, однако количество приключений, сваливающихся на их чересчур активные задницы, это не уменьшало ни в коем разе. — Он послал нас выслеживать тех крыс, в последний раз устроивших весёлую пальбу по кабинету Сонхва, — тут голос его дёрнулся и на мгновение прервался громким «блять» Сана, завывшего где-то на заднем фоне. — Короче найти мы их нашли, пытались взять живыми, как нам и сказали, но взяли, кажется, нас. — В смысле? Они вас зажали? — Сон выпрямляется и мгновенно становится серьёзным, понимая, что дело простой потасовкой не пахнет. — Нам просто не дают выйти, — с усталым выдохом шипит Уён. — Мы влезли в чей-то дом, и они палят по нам как только мы высовываемся в окна. Нам даже нечем прикрыться. — Сколько их? — мужчина уже торопится к шкафу, зажимая телефон между плечом и ухом. — Из восьмерых осталось двое снайперов. — Остальные? Мертвы? — Нет, разбежались. Мы бы успели убить их, если бы не приказ, но так только ранили одного. — Если вас караулят снайперы, то почему вы сами ещё живы? — Минги теряется в замешательстве с горьким привкусом ужасного предчувствия. Что-то здесь не складывалось и казалось ему ужасно подозрительным. — Я же говорю, они не хотят нас убить. Они просто держат нас здесь.       Озарение ударяет по голове обухом. Уён и Сан наверняка простая приманка, что должна была перевести на себя внимание клана. От чего они должны отвлечь роз? Конечно же, от основной цели, покушение на которую уже происходило в свете последних дней. Внезапная догадка кипятит кровь до такой степени, что во всём теле чувствуется фантомная боль, дыхание на несколько мгновений пропадает окончательно. Он молчит какое-то время, обдумывает всё сказанное Чоном, вслушивается в его копошение рядом с, видимо, раненным Саном, и лишь затем хрипло спрашивает: — Сонхва сегодня собирался куда-нибудь? — Да, на какой-то званый вечер в честь днюхи кого-то из аристократов, — в голове бегущей строкой проносится сообщение Чонхо: «там будет много роз и лебедей». — А глава Лебедя? Ты что-нибудь знаешь? Может, они собирались встретиться? — Возможно, что да, Хва сегодня был довольно нервным, — голос Уёна напрягся значительно от подобных вопросов.       Минги прошибает на холодный пот, ноги начинают подкашиваться. Пересиливая собственную слабость, он хватает с вешалки первое попавшееся пальто и пояс с оружием, плечом тут же наваливаясь на входную дверь. Лишь бы успеть… — Уён, продолжайте отвлекать снайперов! Эти ублюдки решили уничтожить два клана разом, — Сон едва ли не рычит в трубку, молнией слетая вниз по лестнице и лишь чудом не катясь с неё кубарем. — Вас держат там всего два человека, а остальные наверняка уже на подходе к усадьбе, где удачно собрались ничего не подозревающие тёмные. — Они совсем с катушек посъезжали?! — Уён срывается на хриплое гарканье. — Город не простит им убийство и одного тёмного, а что насчёт мирных?! Там же полно светлых аристократов! — Просто держи снайперов в поле зрения, я решу с остальными, до связи, — у него нет времени на пустые разговоры. Лужи хлюпают под ногами, ботинки промокли насквозь, по лицу хлещут крупные капли. Он задыхается и почти ничего не видит, потому что вода застилает всё поле зрения, но продолжает бежать, параллельно пытаясь набрать соскальзывающими пальцами номер Йунхо. Получается только с третьего раза. — Да? — звучит наконец развеселённый голос, но Минги её приподнятого настроения разделить не может. — Эвакуируй всех из здания как можно быстрее! — кричит неосознанно, в отчаянии, понимая, что сам вряд ли успеет добежать до имения на окраине города в такую непогоду. — Ты слышишь меня?! Прямо сейчас! — Что? — она пугается и теряется мгновенно, глотает воздух ртом и не знает, что ответить. — Погоди, Минги, что стряслось?.. — Это ловушка, вас всех перебьют к чёртовой матери, уходите оттуда! — объяснять слишком долго, на счету может быть каждая секунда. А вдруг заговорщики заранее заминировали здание? О боги… — Х-хорошо, хорошо! — она почти взвизгивает и мчится обратно в танцевальный зал, как можно посудить по доносящейся из динамика музыке. Минги сбрасывает звонок, останавливается возле дороги и пытается поймать такси. Нервы подобны натянутым струнам, и каждая секунда промедления отдаётся в сердце приступом леденящего ужаса.       Складывая руки и прислоняя их к лицу, он молится. Молится о том, чтобы Теневой город дал ему ещё один шанс. Молится, чтобы Чонхо спрятался так же надёжно, как и в день смерти своих родителей. В этот раз, Минги клянётся, он найдёт его быстрее.

***

      Под ярким светом хрустальных люстр буйства стихии отходят далеко на второй план. Здесь светская жизнь играет красками и бьёт ключом, преимущественно алкогольным, но ни шампанское, ни вино не смогло избавить Чонхо от заполнившей все внутренности пустоты. Обычно он предпочитал уединяться где-нибудь на балконе, если сил на поддержание пустых бесед не оставалось, но сейчас дождь лишил его этой возможности. Несмотря на то, что он родился в этом мире роскоши и балов, почувствовать себя его частью так и не смог. Только сейчас ему подумалось, что, быть может, всё дело было в одиночестве. Даже в самом центре паутины связей, с огромным количеством дальних родственников и деловых партнёров, Чхве никогда не ощущал того, что может хоть на кого-нибудь положиться. И когда он почувствовал этот непривычный импульс доверия между ним и Минги, возникший на крыше штаба Розы, ему показалось, будто это что-то невероятно значимое, что-то связавшее их двоих нитью судьбы крепко-накрепко. Это притягивало и отталкивало одновременно, это казалось таким правильным, и поэтому же необъятно страшным.       Чонхо чувствовал себя не в своей тарелке среди мирных и, к сожалению, знал почему: метку убийцы с его души ничто не в силах смыть. К Теневому городу он был гораздо ближе, нежели любой иной светлый аристократ, и именно из-за этого так сильно боялся увязнуть в делах Розы, боялся понять, что именно там отныне его место. Казалось, Сонхва это чувствовал. Рядом с ним всегда было неспокойно, и на сегодняшнем мероприятии Чонхо ощутил это особенно резко. Внимание Йунхо — одной из немногих тёмных, не вызывающих в Чхве страха или неприязни — быстро перешло на её соклановцев, и защитить парня от главы Розы стало некому. Он надеялся, что Минги всё же придёт, но чужое холодное «нет», прожигающее в сердце очередную дыру, сказало всё само за себя. Странная обида подкралась к самому горлу, и Чонхо, боясь случайно не сдержать её, вышел из главного зала к боковой лестнице на второй этаж. Здесь ещё блуждало эхо звучащей музыки, но отсутствовали люди и их надоедливые голоса. Где-то чуть выше дождь навязчиво стучался в окна, и под этот приятный шум особенно сильно ударяло в голову вино. У Чхве в руках до сих пор один недопитый бокал белого (красное он не переносил на дух), и, прислоняясь плечом к холодной стене, он неторопливо делает ещё один глоток. Иногда напиться вусмерть — единственное, чего ему оставалось желать. Может, хотя бы сегодня выпадет удачный шанс.       Сложно сказать, сколько времени он пробыл в своих мыслях и когда бокал успел опустеть окончательно. Наедине с самим собой стало удивительно комфортно, а за шумом дождя и приглушённой музыкой окончательно забылось, что где-то внизу, за дверью, во всю кипит праздник. Чонхо напевает знакомые мелодии себе под нос, легко улыбается от того, как его полушёпот эхом стремится вверх и окутывает всё пространство чем-то тёплым и приятным, однако чуткий слух неожиданно улавливает странный звук, нарушающий созданную идиллию. Что-то (или кто-то?) разбивает окно на верхнем этаже. Чхве замолкает, вслушиваясь в то, как звенят разлетевшиеся осколки, и мгновенно напрягается, отставляя пустой бокал в сторону. Возможно, неплотно закрытые ставни мог выбить даже сильный поток ветра, но раздавшийся далее хруст стекла, усеявшего пол, намекает на совсем иное. Чонхо плавно поднимается и, вжавшись в стенку, как можно тише поднимается чуть выше. Шум дождя нарастает, как и свист ветра, и за ними трудно расслышать, действительно ли по коридору кто-то ходит. Собирая всё своё мужество в кулак, мужчина едва выглядывает из-за угла в коридор. Окно действительно выбили, вода заливает кафельный пол и размывает чьи-то грязные следы. Вокруг никого. Чхве делает два бесшумных шага в коридор и оглядывается, вслушивается внимательнее. И действительно слышит чей-то шёпот. От страха голова мгновенно трезвеет, Чонхо накрывает рот рукой, чтобы не дышать слишком шумно. Он пытается решить, стоит ли ему ринуться вниз и предупредить всех о незваных гостях, или же попытаться трусливо спрятаться самому. Взгляд обращается к лестнице — не успеет, начнёт шуметь, привлечёт внимание. В это же время в одной из приоткрытых гостевых комнат, где, по всей видимости, и обосновались неожиданные посетители, раздаётся шум. Ноги сами собой ринулись к одному из ближайших шкафов, стоящих вдоль стены коридора, чтобы спрятаться хотя бы за ним. Вжимаясь спиной в деревянную стенку, Чхве дрожащей рукой достаёт телефон. У него всё ещё есть возможность предупредить остальных.       «На втором этаже кто-то есть» — отправляет сообщение Йунхо и слышит, как несколько пар ботинок шагают по мокрому полу в другом конце коридора. Их там больше трёх, это точно. Чонхо прижимает телефон к груди и задерживает дыхание, надеясь, что эти люди просто пройдут мимо, к лестнице. И они действительно направляются к ней, но по какой-то причине внезапно останавливаются. Сердце пропускает удар — бокал. Он оставил на ступеньках свой бокал. И они наверняка его заметили, заподозрив, что в этой части здания кто-то есть.       Всё вмиг разрушает внезапно поступивший звонок. Громкий рингтон разносится по всему этажу, и Чхве леденеет, пытаясь его заглушить, но уже через пару мгновений рот накрывает чья-то широкая рука в грубой и мокрой кожаной перчатке, а горло чувствует прикосновение холодного лезвия. Единственное, что он успевает, это увидеть на экране имя Минги и принять звонок. — Кто? — хрипит вжавший его в стену человек, лица которого не разглядеть за тёмной тканью. Чонхо смотрит на него с ужасом, всё ещё неосознанно прижимая телефон к груди. — Светлый, — отвечает второй, появившийся рядом. — Он нам не нужен.       Неизвестный мужчина хмыкает и обхватывает голову подвернувшейся под руку жертвы двумя руками. Чонхо шепчет жалобно «помогите», надеясь, что Сон по другой конец трубки услышит. От резкого движения чужих рук затылок резко и с силой прикладывается о шкаф, и сознание мгновенно покидает тело.