Тридцать шесть видов утреннего города

Первые пять дней окончания жары носят название «хищные птицы приносят в жертву малых птиц». С наступлением этого сезона ястребы, орлы, соколы и коршуны проникаются суровой требовательностью осени, и потому безжалостно терзают добычу. Что чиновники, что стража Беловодья — все, следуя духу времени, тоже становятся строги и безжалостны. Обычно на это время назначаются проверки, экзамены на соответствие должности и подтверждения заслуг. Лазаря как ведающего делами малых храмов это тоже коснётся, но только когда принесут собранные показания на подпись — ведь именно вторая пятидневка зовется «приведение неба и земли к порядку». А пока тянутся теплые дни, можно праздно проводить время в тени беседки, можно наблюдать последнее цветение над лотосовым водоёмом и вести легкомысленные разговоры с юным аптекарем. Сегодня он выносит на свежий воздух своих питомце: жуткие грибы в стеклянных сосудах. Хотя эти загадочные существа довольно неприглядны, но приятно наблюдать, как аптекарь трясётся, чтобы никакой вред не коснулся их нежных слизистых оболочек — совсем как гусыня над первым выводком. Приятность омрачает только то, что он ещё пытается приготовить напиток из… как лучше это назвать?.. из жидкости, в которой плавают эти грибные сгустки. Сяошен греет воду на маленькой жаровне, не дает ей ни закипеть, ни успокоиться, и режет цветы и фрукты, и рассказывает о пользе своих подопечных — будто они восстанавливает телесные силы и благотворно влияют на кровь и сердце. Лазарь не знает, действительно ли эта… мутная жидкость… благотворно влияет хоть на что-нибудь, но точно знает, что после неё остается привкус уксуса, а иногда — плесени. Однако юноша-сяошен не раз доказал свою способность к составлению лекарств, и хочется верить, что он и для любимых грибов что-то придумает. Хотя все его питомцы выглядят одинаково, они относятся к разным видам — кто-то из них «морской рис», а кто-то «чайный гриб» — а ещё у них есть имена, и маленький аптекарь даже рад ими делиться; прообразы четырех Лазарь даже угадывает — это, как ни странно, три великих ученых и один актер. А вот пятый не так прост. — Нет, подождите, я слышал имя Дань Дахоу. Кажется, она даже еще жива! Но когда пытаюсь вспомнит, в голове будто собирается туман. Вы загадали мне достойную загадку. Не подсказывайте! Маленький аптекарь только польщённо улыбается, и не смотрит Лазарю в глаза, как будто поглощён нарезкой незрелых цитрусов-кумкватов — ему для готовки не нужна кисло-сладкая мякоть, он ее съедает сразу, режет рыжую кожуру тонкими ломтиками, ошпаривает кипятком и непостижимым образом связывает в цветы паучьей лилии. Сейчас они будут украшать поднос с напитком, а завтра станут мармеладом — о, у способного аптекаря ничего из ингредиентов не пропадает. Может ли прерваться эта идиллия осеннего дня? И да, и нет — как посмотреть: с громким шелестом из зарослей камелии выпутывается ребенок в сине-красных одеждах, и настороженно смотрит влево-вправо, и поспешно перепрыгивает узкое место между прудом и дорожкой к беседке — только подолы длинных одежд цепляются за шероховатые листья лотосов, собирают воду и паутину. — Дитя в богатых одеждах и драгоценных ожерельях уже не радуют игры; тяжелая ткань сковывает каждый шаг. Боясь разорвать и запачкать их, оно сторонится от мира и боится шевельнуться, — цитирует Лазарь одну из сутр Цветка Закона. Он помнит эту девочку, но не решается назвать имя — все же лучше не называть, чем ошибиться. Названая дочь виверн бежит к ним, коротко кланяется на пороге и тут же прячется за цветастыми рукавами аптекаря: — Со-всем-уважением-приветствую-господина-третьего-извините-за-вторжение, — скороговоркой говорит она, довольно прямолинейно проползая под столом и скамейкой, — от случайного сотрясения дрожат на столешнице сосуды и жаровни, один гриб так качается, что чуть не выпрыгивает из своего стеклянного домика. Но девочка не находит нужным извиняться за это, поспешно встаёт во весь рост рядом с инвалидным креслом Лазаря. — К чему такая спешка? — безмятежно спрашивает он, пока маленький аптекарь в неуместном ужасе замирает, не в силах ни вскрикнуть, ни двинуться. Его так пугают проявления жизни в закостеневшем дворцовом этикете? Бедняга. — Если наставница спросит, где мы, скажите, что никого здесь не было, — говорит девочка, перелезая через перила и намереваясь прыгнуть прямо в заросли лотосов. — Если вы сохраните эту встречу в секрете, однажды я таким же образом спасу вам жизнь. — Щедрое предложение. Надеюсь, вам хватит благоразумия его исполнить, — отвечает Лазарь с серьезностью, которая его забавляет, но вряд ли эти слова слышат за шумом воды и шелестом цветов. *** — И вот, еще один день, когда стоит закрыть ненадолго глаза, как я оказываюсь без половины одежд, под двумя одеялами и за семью печатями в самой дальней комнате. Молодой Сяошен, если вы меня слышите — прекратите это проделывать. Маленький аптекарь в глубине комнаты вздыхает так обиженно, будто Лазарь обвинил его в попрании добродетели, а не повторил мантру «Не таскайте меня без спросу, я вам не плесневый гриб» — в который раз? — в достаточный раз. Аптекарь сначала делает вид, будто не услышал, но его присутствие звучит обиженно: шуршат рукава нервных рук, и звенит фарфоровая ложка о край посуды, и стучит о доску его нож для трав. Но долго дуться Сяошен не может, ему нужно, чтобы недовольство заметили. Вот, слушайте, он остановился в шаге от кровати, застыл за тканью балдахина, весь прямой и напряженный, как журавль перед нападением. — Я, я сам был бы рад не перечить вашим пожеланиям, — возмущается он, голос дрожит и ломается несколько раз за короткую фразу. — Но что произошло днём в беседке, я не могу представить. Этот кошмарный ребенок! Прошлась как вихрь, и от нее ощущение такое, будто проклятие затаилось в, в одной из её теней. Неудивительно, что вам сразу стало нехорошо… Лазарь молчал, пока горячая отповедь последовательно превращалась в смущенное бормотание. — Мне само призвание велело… В беседке нельзя повернуться, чтобы не почувствовать ужас неведомого. А вы с ней еще и заговорили! Почему вы так не бережёте себя? Что ж, про «беречь себя» Лазарь слышал тысячу раз, ничего примечательного там нет. Сяошен тоже это знает, и поспешно садится на край кровати, и ставит рядом поднос, и помогает сесть ровно. — Вы говорите «проклятие в одной из её теней», — произносит Лазарь, наконец-то осознав чужое недовольство. — Вам есть с чем сравнить? — Я, я знаю основы волшебства лишь смутно. Но у нас водились проклятия в провинции. После зимы у городских ворот появлялись образы погибших от холода детей, заманивали повторить их судьбу. Обещали, что, что посмертие милосердней мучений тела. Смятение чувств от их присутствия трудно забыть. И эта девчонка такая же! Закралась мысль: ах, бедные Ин и Юань, сами не знают, почему придворные держатся от них на уважительном расстоянии. Уважаемый брат Самсон, им названый отец, слишком привык к проклятому присутствию в работе стражи, и ожидает такой же стойкости от окружающих. — Жаль, что вы не встречались с детьми моего уважаемого брата раньше. Они очаровательны при знакомстве, — говорит Лазарь, хотя вовсе незачем защищать малознакомых детей перед гневом маленького лекаря… он не сможет причинить им зло даже словом. Чего не скажешь о присутствии затронутых смертью детей. Не будет ничего удивительного, если завтра самый слабый гриб почернеет и стухнет. Да что грибы — собственные руки кажутся слабее, чем Лазарь их помнит днем — тонкостенную чашечку с настоем они удерживают не с первого раза, приходится аптекарю поддерживать их… Ах, как это бывает утомительно. Зато настой прозрачный, и свежо пахнет лимоном, на его дне несколько ярко-оранжевых ягод личжи, а сквозь тонкий фарфор чувствуется приятное тепло. Это наталкивает на мысль, и стоит озвучить ее сразу, не думая над формулировкой и уместностью: — Знаете, пока вас не назначили придворным аптекарем, никто из трех ваших предшественников не задумывался над видом лекарств. Их подавали как есть — уж не знаю почему. Однако с вами я забыл, как пристаёт к языку нерастворенный порошок, или ржавый запах болиголова, или даже горечь имбирных побегов. А сейчас смотрите — я знаю, что держу настой плесневых грибов, но ничего в нем не напоминает о неприглядном ингредиенте. Благодаря вашей работе я иногда забываю, на что похожа тяжелая болезнь. Сяошен не умеет принимать теплые слова, с непривычки опускает голову, будто его отчитали. Лазарь продолжает: — А к чему я это говорю? Ваши причитания о нежеланной гостье напомнили о предсмертной тревоге. Когда мне довелось переходить границу жизни и смерти, то к тому времени я уже прожил пятую часть жизни. Вот почему меня не коснулось проклятие, но детей из колодца… — Эта девочка подобна голодному зверю, — неловко подал голос аптекарь. — А вы говорили с ней так спокойно! — Потому что я видел земную сторону волшебства… Вы же до этого никогда не ощущали близость смерти? Оказывается, маленький аптекарь не ощущал, и хвала небесам, и больше нет смысла мучить его вопросами. Надо его успокоить, и потому Лазарь позволяет поить себя настоем всех пяти плесневых грибов, и даже описывает однообразные ощущения от каждого — иначе тревожный юноша не заснёт, будет бояться призраков, трепетать душой и проявлять избыточную заботу. Надо его занять работой, и раз уж ситуация позволяет, было бы не лишним оказать услугу дворцовым детям: — Сяошен, будьте добры, принесите из кабинета три тома «Наблюдений за преждевременной смертью» и «Набор готовых расчётов общего назначения». А еще швейный набор и комплект готовой бумаги для храмовых печатей. Слабо представляю, где всё перечисленное, но доверяю вам поискать в других комнатах. — Вы же не собираетесь тратить последнее дыхание, чтобы создавать волшебные фонарики? — подозрительно спрашивает аптекарь. — Будьте добры, не забывайтесь и не указывайте мне, — просит Лазарь достаточно сдержанно, но и такая малость заставляет аптекаря бледнеть. Как же он живет с такими хрупкими чувствами… может быть, вырастет и успокоиться, но сейчас смотреть на него просто больно.