Звезда бессмертия

ХИЖИНА В ЛЕСУ. Хижина дровосека пряталась в самой чаще. Но узкая грязная, вся в ямах и выбоинах дорога, долго петлявшая по лесу вела к самому порогу. –Ох, и долго я возился с тем, чтобы здесь проходила телега, – охотно рассказывал бородач. – Но мне обязательно нужна дорога, а то где ж я буду оставлять коня и телегу?! –Что-то я не вижу конюшни. –Вон в том сарае, – пальцем показал дровосек, – я держу своего тяжеловоза и телегу. Туда и вашего красавчика пока поставим. Как ни мало меня интересовала судьба баронского скакуна, но даже мне стало его жаль, когда я увидела, где ему предстоит провести ближайшую неделю. Сколоченный из толстых досок сарай, через широкие щели продувался всеми осенними ветрами, и казалось, вот-вот был готов завалится набок. Впрочем и жилище самого дровосека не слишком отличалось от него. Это была небольшая землянка, верхняя часть которой, так же как сарай, кренилась в сторону. –Ты здесь живешь весь год? – усомнилась я. –А что?! Жилище, конечно, плоховато, но для одного пойдет. А надумаю жениться, тогда и дом буду строить. –Так же ты еще не женат, ведь уже не молодой? Бородач почесал лохматую голову, крякнул досадливо: –Дык, кто ж за меня пойдет, кому ж охота в лесу жить?! Спустившись на три земляные ступени вниз и оказавшись внутри землянки, я поразилась. –Такой потолок низкий, как же ты здесь живешь, если даже разогнутся в полный рост не можешь? –Да я привык. Мне под этим потолком, казалось, даже дышать было тяжело. Приходилось постоянно нагибать голову. Я сразу стала искать, на что присесть. Скамьи дровосеку заменяли деревянные чурбаки, я очень обрадовалась, когда увидела в углу большой, удобный топчан, застеленный старой медвежьей шкурой. –Вот здесь мы и положим Ганса. –Как скажете госпожа. Бородатый великан не без труда смог доставить моего «Кроху», так и не пришедшего в себя, до своего большого широкого лежака. Быстро развел огонь в очаге, и повесил над ним старый котел с помятым боком, чтобы согреть воды. К моему немалому удивлению, в убогой землянке был аккуратно сложенный удобный очаг. Сделанный капитально и красиво, как в большом добротном доме. Укладывая Громилу, дровосек зацепил обо что-то привязанный на его поясе кошель, тесемки порвались, по полу покатились золотые монеты. Гигант присвистнул, я поспешно собрала деньги, но главное приютивший нас бородач, понял, что нам есть чем оплатить его доброту. Внук знахарки стал осматривать раненого. Убрал сооруженную мною перевязку, полотенце все пропиталось кровью, но дровосек заметил баронский вензель. Крякнул удивленно. Мне показалось, что он стал относиться к нам еще с большим уважением. Объяснял мне: –Колотая рана, как у благородного человека, внутренности вроде не задеты. А кровь мы сейчас остановим. Он потянулся, снял со стены пучок сушеных трав. Выбрал листочек, приложил к ране, пошептал что-то странное. –….а ты кровь не кань. – только смогла разобрать я. –Пока вода закипает, – сказал он, закончив обряд, и перевязав рану чистой тканью, – пойду состирну полотенце. Нельзя, чтоб пропала такая дорогая вещь. Позвольте госпожа, я вам буду прислуживать, вас ваш слуга ранен. Он вышел из хижины, я задумалась о превратностях судьбы. Еще утром, я сама была в роли служанки герцога, а теперь этот бородач называет Громилу моим слугой. А неделю назад я и представить ничего подобного не могла. Холодок страха пробежал по спине, когда я подумала о том, что еще может нас ждать в будущем. Прежняя размеренная, легко предсказуемая моя жизнь, показалась мне сказкой из далекого детства. Вернулся дровосек, согнувшись чуть ли не вдвое, вошел в свою низкую дверь. Обратился ко мне с непривычным вопросом: –Госпожа, что-нибудь изволит? –Нет, нет, – торопливо отмахнулась я, – занимайтесь раненым. Он стал готовить отвар: крошил в воду сухие травы, перемешивал, сунул туда како-то желтый корешок, снял котел с огня, накрыл крышкой, и для тепла положил сверху кусок холстины. –Сейчас настоится, – пояснил он, – надо будет остудить и понемногу давать больному, чтобы не было лихорадки. Ваш слуга сильный, быстро поднимется на ноги. Только и он бы не справился, если бы кто-то его сразу так хорошо не перевязал. Я порадовалась, что и мои старания были не напрасны. Только в роли госпожи мне было очень неуютно. Я не знала как мне сесть, куда деть руки, и все время боялась, что бородач догадается, что я не настоящая. Наступила ночь и с нею пришли другие волнения. Бородач предложил мне разделить с ним его небогатый ужин: –Не побрезгуйте, госпожа. Еда у меня простая, крестьянская, поужинайте, чем Бог послал. Я охотно согласилась. Знал бы он, какой вкусной показалась мне его холостятская гороховая похлебка. Только отхлебнув горячей жидкости из большой деревянной ложки, я вспомнила, что за весь сегодняшний день у меня во рту не было ни одной маковой росинки. Я так проголодалась, что уплетала похлебку быстрей, чем хозяин. Он поглядывал удивленно, наверняка, раньше считал, что утонченные дворянки, должны питаться как-то иначе, чем обычные люди. Я и сама так думала, пока не примерила это зеленое с золотом платье. Справившись с своей похлебкой, бородач улекся спать прямо на полу у камина, завернувшись в свой широкий плащ. А я поняла, что не зря так торопилась поесть, чуть позже мне было бы уже некогда этим заняться. Гансу стало хуже. Он метался на своем ложе в жуткой лихорадке и даже бредил. –Это нормально, – заверил внук знахарки, даже не встав со своего места, только приподнявшись на локте, – к утру будет ясно, оклемается он или нет. Самая темная ночь перед рассветом, перед выздоровлением бывает хуже всего. Его слова меня мало утешали. Меня обуревал страх. За последние дни, я так привыкла к тому, что Ганс всегда меня спасает, все может. А он лежал беспомощный, на грани жизни и смерти, волосы прилипли к потному лбу, губы потрескались. Я села рядом с ним, на краешек топчана, вслушалась в его невнятный бред. –Нет! Нет! …я не колдун!… я не портил лошадь епископа!…она и так старая…я только подковал… сама она сдохла….сдохла….Нет! Не знаю!…я верую… я молюсь… Идите вы к черту!!! Я прикладывала мокрое полотенце к его горячему лбу. Он не видел, не слышал меня, был где-то очень далеко от меня. Просил пить и тут же отталкивал миску с водой. Ночь тянулась медленно и тяжко, словно горячая смола. Когда первые лучи солнца пробрались через оконце в хижину дровосека. Я почувствовала такую усталость, что буквально не могла поднять разом отяжелевших век. Я не заметила как уснула, свернувшись калачиком на краешке широкого топчана. Меня разбудил голос Ганса: –Пить…пить… Я подскочила, потянулась к кувшину стоявшему на столе, стала наливать чистую воду в глиняный стакан. Услышала за спиной тихий удивленный голос: –Госпожа, вы кто? Я повернулась к Громиле, улыбаясь посмотрела на него: –Надеюсь, ты шутишь. –Для шуток, у меня пока слишком мало сил, – серьезно отозвался Ганс, внимательно, без тени улыбки разглядывая меня. Совсем растерявшись, я хлопала глазами, не находила ответа. Мне хотелось крикнуть: «Ты что?! Я же Анхен! Заморыш! Неужели ты забыл, как мы сбежали от инквизиции?!». Но у очага возился дровосек и я не могла выложить это все при нем. Еще надумает вернуть нас братьям доминиканцам. А мне вовсе не хотелось снова оказаться на костре. –Неужели ты ничего не помнишь? – осторожно спросила я. –А что, было что-то интересное? – слабо улыбнулся «Кроха». –Было, – решительно произнесла я, и напустив на себя важности обратилась к бородачу: –Милейший, мне неловко выгонять вас из вашего собственного дома, но не могли бы вы оставить нас ненадолго одних?! Эту заковыристую фразу я только вчера подслушала в баронском замке. Дровосек, кажется, ее толком не понял, но низко поклонился. –Как вам угодно, госпожа. Он поспешно вышел за дверь, мой Громила проводил его взглядом, поднял бровь: –Да вы важная шишка. Как это меня угораздило попасть в такую компанию? Я стала в захлеб рассказывать события последних дней. Судя по выражению лица, Ганс не верил ни одному моему слову. –Значит, герцог Ольденбурский? – уточнил он, когда я закончила свой рассказ. – Жаль, что я забыл такое замечательное приключение. Мне захотелось его побить. Я так переживала за его здоровье, теперь, мне должно было бы стать легче, а Ганс, умудрился все испортить! –Не может быть, чтоб я был таким хорошим. Бегал, спасал, – серьезно рассуждал Громила. – Нее, это на меня не похоже. Зачем вы рассказываете мне сказки, госпожа? –Не притворяйся, – потребовала я, – так не бывает! Хоть что-то же ты должен помнить! Ганс сосредоточенно нахмурился. –Помню… –Что? Что? – воодушевилась я. –Подвал помню, инквизиторов помню, вас не помню. –После, после инквизиции. –Костер не помню, значит меня не сожгли? – осведомился он у меня. –Нет! А надо было! – надулась я. –А мне нравится, что не сожгли. В этой фразе мне уже послышалось лукавство. –Помню, коня украл, хороший был конь. Куда я его дел? –Продал. –Зря, коней я люблю. –А меня? – вдруг решилась спросить я. Ганс лукаво сощурился, разулыбался. –Не надо пользоваться моей слабостью. –А-а-х! Ах ты… гад такой! Я переживала! А ты?! Я все таки не удержалась и ударила его по руке. –Так ты спасала меня, чтоб потом бить? –Я и не думала тебя спасать! Это все дровосек! Он поил тебя всякими отварами. –А ты выгнала моего спасителя? –Могу позвать обратно. –Зови. –Только не забудь, что для него я твоя госпожа! – зло напомнила я. –Слушаюсь и повинуюсь, – хохотнул Громила. Разобиженная на него, я стремительно выскочила из хижины на улицу. Меня встретила резкая осеняя свежесть и дождь со снегом. Бородатого великана нигде не было. –Куда он делся? – волновалась я, ежась от холода. – неужели, отправился доносить на нас, подслушав ночной бред Ганса. Но мои сомнения улетучились, как только я обошла покосившуюся хижину. На заднем дворе, дровосек с невозмутимым видом рубил дрова. А что еще ему оставалось делать в такую погоду?! Возле него уже высилась изрядная куча аккуратных полешек. –Возвращайтесь в дом, – прокричала я, боясь подходить близко к его высоко взлетающему громадному топору. –Как прикажете, господа. Бородач охотно оставил свое занятие и пошел вслед за мною в теплую хижину. Положение мое стало еще труднее. С одной стороны, я старалась вести себя солидно и гордо перед дровосеком, с другой – я видела веселые глаза Ганса готового в любую минуту поднять меня на смех. Он быстро шел на поправку и его явно забавляла моя важность. Я отворачивалась от него в другую сторону, не знала как себя вести. А он развлекался веселыми стишками, как только я подходила близко: –Ночью спит барон и видит, Что витраж напрасно выбит! Бог наделал герцогинь, И заморышей. Аминь! – шепчет он. –Замолчи! Бородатый услышит, – зашипела я на него. – что на тебя нашло? –У нас в поселке жил поэт и называл это вдохновением. Он говорил, «вдохновению мешать грех»! мне раньше никогда не хотелось сочинять стихи. –А теперь что? –Не знаю, это все бородатый виноват, наверное его травки действуют. Кажется, дровосек услышал его последние слова, возмутился: –Трава у меня правильная! Никто не жаловался! –Так и я не жалуюсь, – продолжал веселиться Громила. – Мне с роду так весело не было. –Это от того, что болезнь уходит, вот тело и радуется! –И долго оно будет радоваться? – опасливо спросила я. –Поживем, увидим, – философски отозвался внук знахарки. – Ему очень повезло, что вы, госпожа, такая заботливая. Потеряй вы тогда время, не смог бы он сейчас радоваться. –Так я обязан своим спасением моей госпоже?! – не без иронии осведомился Ганс. –А как же, – серьезно подтвердил дровосек. – Если б не она, доедали бы тебя лесные звери. –Да, в рай меня видно не возьмут, а в ад торопиться не стоит. – Стал серьезным «Кроха». – Лучше потоптать Землю еще немного, – и шепнул только мне, – спасибо, спасительница. Снова наступал вечер, надвигалась ночь, но уже вроде бы не обещала ничего страшного. Бородач подал новый повод для беспокойства: –Домишко, у меня, я смотрю, слишком мал для троих. По человечески и переночевать негде. Куда же я вас, госпожа, уложу? Сегодня нет нужды дежурить с раненым. Нынче, он должен спать как убитый. –Ничего, разместимся как-нибудь. Я тоже могу лечь на полу. –Да здесь и на полу то двоим не уместится. Стол мешает. Я вот что удумал, – дровосек для солидности поднял указательный палец, – устрою я вас по человечески, есть у меня большая холстина, набью ее свежей соломой, будет мягко как на перине. Стол сдвину, брошу у очага, чтоб, вам, ночью было теплее. Найдется у меня и плащ на заячьем меху вместо одеяла… –А сам куда денешься? – насторожился Громила. –А сам пойду ночевать в деревню, к сестре, а утром свежего хлеба принесу. –Зачем такие сложности? – попыталась его отговорить я, – вовсе нам не нужен свежий хлеб. Здесь устроимся как-нибудь. Но бородач оказался человеком упрямым и стоял на своем крепко, как осел на дороги. Я сразу ярко представила, как он проболтается сестре о нас, слухи дойдут до барона и он устроит новую облаву. Новые страхи сжали мне сердце. –Что ж это такое? Ни дня нельзя пожить спокойно! – сокрушалась я. –Да не беспокойтесь, госпожа, я буду нем как рыба! – заверил дровосек. – Я вообще болтать не люблю, а сестра и расспрашивать не станет, она уже привыкла. Я к ней каждую неделю наведываюсь. Убедившись что переубедить его не удастся, я уступила. Бородач достал из сундука холстину и отправился в сарай за сеном. У меня буквально руки опустились от беспокойных предчувствий. Ганс тоже был мрачен. –Подвел я тебя, – воздохнул он, – ни дровосека удержать не могу, ни баронских людей встретить как следует. –А может все еще обойдется, и бородатый вернется один? –Что-то мне не верится в такие чудеса. Но нам остается только ждать. Дровосек, как обещал, отодвинул стол и устроил мне удобное ложе, возле теплого очага. Я достала из кошелька пару серебряных монет, подала ему. –Раздобудь в деревне какой-нибудь плащ для меня, мой остался в носилках, а слуг я отослала. Подойдет любой даже самый небогатый. –Но здесь слишком много, – удивился бородач. –Купишь плащ, а все что останется, пусть будет тебе оплатой. –благодарю вас за щедрость, госпожа, – расплылся в улыбке великан дровосек. Он зажал деньги в громадном кулаке и ушел по тропинке в лес. Тюфяк и правда был удивительно удобный, но мне не спалось. Я то и дело вскакивала подбросить дров в очаг, поправить огонь. Снова улеглась, закрыла глаза, но сон не шел. –Ганс, ты спишь? –Сплю. –А я все думаю, сдаст нас дровосек или нет? –Это зависит от времени. –Как это? –Он сказал, что до деревни пару часов хода, значит он уже там. Если расскажет про нас, еще через пару часов набегут с факелами колдунов ловить, – спокойно рассуждал Громила. –Мне страшно, – прошептала я. –Опять к отцам доминиканцам и мне совсем не хочется. –А за что тебя хотели сжечь? –Долго рассказывать. Спи лучше. –Я спать все равно не могу! Расскажи пожалуйста, – жалобно попросила я. –Ладно, слушай, если так хочется. Мой отец Вильгельм Кольман – знаменитый оружейник, у него большая мастерская, подмастерья, ученики, свое клеймо с изображением рыцарского шлема. Он важный стал, толстый. Я у него был только молотобойцем, а всю ответственную работу доверял только моему старшему брату. Тот видишь ли не так широк в плечах, как будто это признак ума. Короче, разругался я с ними. С братом подрался, отцу нагрубил. Ушел куда глаза глядят и пристроился в соседней деревне у кузнеца в помощниках, коней подковывать. В один черный день проезжал мимо нашей кузни епископ. И потеряла его лошадь одну подкову. Я заново подковал, священник хорошо заплатил, а недели через две сдохла у него эта кляча. Невесть отчего, может овес был плохой, а может срок ей пришел. Или сам епископ в сердцах палкой побил, да перестарался. Как бы то ни было, а святой отец припомнил, где останавливался подкову менять, да и объявил меня колдуном, что лошадей портит. Ему, наверное, доминиканцы, за каждого нового колдуна приплачивает…