С широко закрытыми глазами

                    Солнце никогда ещё не было таким ярким. Или после часов, проведённых во тьме, это обычное дело? Глаза слезились, забитые мелкой стеклянной крошкой, вынуждая щуриться, глядя вниз, в Долину завершения. Там, у почти полностью пересохшей реки его команда, больше даже — почти семья, наконец была вместе. Пожалуй, надо было спуститься к ним. Разделить этот миг полного, окончательного триумфа, финала, который они все заслужили… Стыдно признавать, но сил не было. Ни спрыгнуть к ним, ни даже пошевелиться. Какаши не чувствовал тела, совершенно. Будто мышцы и кости больше ему не принадлежали, а душа держалась на одной ей известной ниточке, хрупкой настолько, что страшно сделать лишний вдох. Он медленно опустился на траву и уставился в небо. Ясное, бесконечно глубокое. Начинался новый день, который для мира станет первым днём новой эры. Прекрасный день, чтобы умереть.       Приторный запах лекарств, сдобренный щедрой порцией медицинского спирта, бил в нос. Сердце сокращалось так медленно, что его затихающий стук был почти неслышен, теряясь в приглушённых, доносящихся издалека криках.       — Какаши, мать твою! Не смей умирать! Ты нужен мне живым, слышишь?! Какаши!       Хотелось отмахнуться. Накрыть голову подушкой, задохнуться и перестать, наконец, существовать. Он закончился. Отдал все долги, в очередной раз осознал собственную никчёмность и, кажется, немного помог спасти мир. И теперь имел полное право уйти.       — Нет, друг, — шепчет насмешливый голос в изломанном сознании, — не спеши к нам. Моя очередь остаться с ней вдвоём…       Какаши давится вопросом: А как же я?! Чувствует, что не имеет права, не сейчас. Что Обито заслужил, а он… Не заслужил ничего, особенно таких друзей, как они. Тьма заглатывает жадно, целиком в один укус, высасывает до капли, оставляя звенящую пустоту. Тьма, из которой нет и не будет выхода.       — Ну наконец-то! — довольный голос Цунаде над головой звучал слишком громко для измученных барабанных перепонок. Какаши поморщился и попытался пошевелить пальцами, дёрнулся только указательный. — Открывай глаза, Какаши. Теперь всё будет хорошо.       Для кого-то будет, это он знал точно. А его в очередной раз забыли спросить, что именно было бы хорошо для него самого. Ресницы слиплись: соль, присохшая в уголках глаз кровь, которую так и не смыли до конца, всё та же стеклянная крошка под веками. Какаши едва открыл глаза, узкая щёлочка, в которую хлынул слишком яркий электрический свет. Всё тут же поплыло, размылось в ярко-красном тумане, и он поспешно зажмурился. Виски стремительно заломило, он застонал, попытался поднять руку, чтобы закрыть лицо, не смог.       — Ничего, это пройдёт, — тихо, почти ласково заговорила Цунаде. — Знал бы ты, как я устала собирать тебя заново.       Знали бы вы, как я устал от того, что вы зачем-то собираете меня снова и снова.       — Сколько… — он не смог договорить. Собственный голос казался чужим, напрочь севшим. Рот был словно песка полон, казалось, мелкие кристаллики перекатываются между зубов и покрывают язык ровным тонким слоем.       — Прошло три дня. Мы победили, но это ты, я думаю, и так знаешь. Раз очнулся, значит, скоро пойдёшь на поправку.       Тёплое прикосновение он скорее угадал, чем почувствовал — ладони и руки до локтей покрывали бинты.       — Как… Гай?       — Жив, — в голосе Цунаде послышалось ворчание. — Пока в искусственной коме, лечим ожоги, сращиваем кости.       — Хорошо. — Какаши слабо выдохнул — от короткого разговора безумно устал. Клонило в сон, и следующие слова Цунаде он уже не слышал.       — Спи. — Она вздохнула, поднялась со стула, придвинутого вплотную к кровати, и покачала головой. Мальчишки. Когда-то они все были мальчишками, брошенными в самое пекло. Года идут, а ничего в этом мире не меняется, только мальчишки превратились в мужчин.       — Цунаде-шишо, ну как он? — Сакура только что вышла из палаты Наруто и тут же подошла к наставнице.       Никакой Бьякуго уже не мог скрыть следы неимоверной усталости от пяти практически бессонных суток. Сакура буквально валилась с ног, но упорно возвращалась в больницу: помогать лечить или просто сидеть рядом с Наруто. — Только что пришёл в себя. Стой! — Она едва успела остановить дёрнувшуюся к двери ученицу. — Какаши спит, и тебе бы тоже не мешало выспаться. Иди домой, и чтобы до утра я тебя здесь не видела!       — Но ведь… — слабо сопротивляясь, начала Сакура.       — Иди. — Цунаде грозно свела брови и упёрла руки в бока, но голос повышать не стала. Напротив, смягчилась и мягко закончила: — Поспи, Сакура. Никому не станет лучше, если ты свалишься от истощения.       Цукуеми проехалось по всем тяжелым катком. Раздавило, заставляя постоянно сомневаться в реальности происходящего. Цунаде и сама боялась заснуть и больше никогда не проснуться. Умом понимала — вот оно настоящее, но страх, засевший глубоко внутри, не давал покоя. Сколько их, таких как она, разбросано по всему миру? И скольких они потеряют, когда люди начнут сходить с ума, теряясь между сном и явью?..       Судя по ощущениям, была глубокая ночь — внутренние часы подводили редко. Какаши слышал, как тихо переговариваются дежурные медсёстры в коридоре, как капает вода в плохо закрытом кране процедурного кабинета, как шелестит листва за окном. Грудь, туго перетянутая бинтами, ныла с каждым вдохом. Наспех залеченные, напрочь развороченные и заново срощенные внутренности с трудом выполняли свою работу. Сердце медленно качало кровь, в кончиках пальцев покалывало. Но самым мерзким было то, что он почти не чувствовал собственную чакру. Там было пусто, как в пересохшем колодце, только на самом дне теплилось что-то.       Не спешить, отлежаться, и всё пройдёт. Только ради чего трепыхаться? Какаши дышал коротко, поверхностно, стараясь не тревожить рёбра. Жмурился, обжигаясь горячими слезами, струящимися из-под плотно сомкнутых век. Под них будто налили расплавленный свинец, и каждая попытка открыть превращалась в ад. Всё-таки он не Учиха, и игры с чужими глазами не для него. Наверное, Мангекьё, щедрый временный подарок Обито напоследок, оставил свой след. Что, если он ослеп или вот-вот ослепнет?       При этой мысли Какаши прошиб ледяной пот. Страх, животный, неконтролируемый, скрутил кишечник, вызывая тошноту. Кому он будет нужен слепой?.. Страх мешал уснуть, заставлял снова и снова пытаться разглядеть хоть что-то, но кровавая пелена не проходила, делая свет луны, льющийся сквозь приоткрытое окно, до жути похожим на гендзюцу. Что, если он под ним?       К утру голова распухла от предположений, раскололась, как скорлупа. За ночь стакан, заботливо оставленный на тумбочке, чтобы можно было свободно дотянуться, опустел, и во рту снова заскрипел песок. Тело по-прежнему было чужим, слишком неподъёмным, непослушным для того, кто привык управлять каждой из шестисот сорока мышц. Сейчас он был бесполезным мешком из мяса и костей, неспособным ни на что, даже потянуться к кувшину и налить воды.       Какаши не понимал, что не так. Почему чакра восстанавливается так медленно, почему, несмотря на все обезболивающие, ему не становится легче. Хотелось свернуться в клубок и завыть. По-детски спрятаться под одеяло, ожидая, что сейчас придёт мама, погладит по голове, даст волшебную таблетку и всё станет хорошо. Он даже такой роскоши не мог себе позволить.       Больница оживала. Постепенно заполнялась шумом, шорохом, дребезгом стекла и резким запахом лекарств в многочисленных капельницах, которые постоянно прокатывали мимо. Наконец дверь в его палату открылась — он почувствовал дуновение ветра, пропитанного медицинскими запахами, в которые вплёлся другой, едва заметный — усталости и беспокойства. Какаши нахмурился: почувствовать чужую чакру не удалось. Но слух безошибочно уловил лёгкую поступь шагов, а следом — знакомый аромат порошка и пота.       — Сакура? — получилось гораздо лучше, чем накануне. По крайней мере, голос не дребезжал, как у дряхлого старика, которым Какаши сейчас себя ощущал.       — Как вы? — тихо спросила она, заставляя себя сделать ещё шаг, подойти ближе. Боялась. Видеть его на больничной койке приходилось не раз и не два, да и сейчас, судя по всему, Какаши скоро встанет на ноги. Но серая кожа с проступившими венами, плотно закрытые глаза и поворот головы навстречу звуку напугали практически до икоты.       — Жить буду, — он прищурился, едва заметные морщинки показались и тут же спрятались. Маски не было, но лицо скрывала простыня, натянутая до носа, и у Сакуры не было ни малейшего желания заглядывать под неё. Однако Какаши это заботило меньше всего. Едва приподнявшись на локтях, он тут же рухнул обратно и, злясь на вынужденную беспомощность, попросил: — Ты не могла бы дать мне попить?       — Д-да, конечно! — тут же отмерла Сакура и бросилась к кувшину. Вложила стакан в руку, осторожно сжала пальцы и собралась было отвернуться, когда увидела, как сильно он дрожит, пытаясь не расплескать воду.       — Кажется, я не смогу сам, — с сожалением пробормотал Какаши. Вторая ладонь, лежащая поверх простыни, попыталась сжаться в кулак, но пальцы лишь дрогнули в слабой попытке.       — Ничего, я помогу! — Сакура ответила с энтузиазмом, напугавшим её саму. Слишком быстро, слишком громко. Перехватила стакан, села на кровать и вопросительно посмотрела на него. Досадливо поджала губы, понимая, что он не увидит вопрос, и уточнила: — Можно?       — К сожалению, пить сквозь ткань я не умею, — слабо усмехнулся Какаши. — Не то, чтобы не приходилось, но это скорее была необходимость. Сейчас такой необходимости нет.       Глубокий вдох прогнал последние сомнения, сердце сжалось, застучало быстрее, когда она осторожно сдвинула ткань и завела руку под его голову, приподнимая. Покрытое начинающими желтеть синяками и ссадинами, его лицо выглядело по-настоящему жутко. Распухшая скула, разбитые губы, тонкий порез, рассёкший подбородок и умело зашитый, — шрама точно не останется. Сморгнув подступившие слёзы, Сакура коснулась холодным стеклом нижней губы и, пока он пил, смотрела куда угодно, только не на лицо. На то, как напрягалась шея, как двигался кадык под кожей, как моментально покрылись мурашками плечи, под которыми начинались бинты.       Какаши пил жадно, торопливо, и вода стекала из уголков рта, капала на подушку и руку Сакуры. Когда стакан опустел, он вздохнул, криво улыбнулся и шепнул:       — Прости, Сакура. Это работа медсестры, а я заставляю тебя…       — Вот ещё! — нарочито весело воскликнула она. — Я вообще-то в начале обучения у шишо не раз дежурила в больнице, и медсестрой, и санитаркой.       — Хочешь сказать, что даже судна менять приходилось? — он приподнял бровь, с интересом поворачивая к ней лицо.       — Всякое бывало, — тут же смутилась Сакура.       — Не думай, — тихо рассмеялся Какаши, — об этом я тебя точно просить не буду.       Облегчение стало осязаемым, расцвело улыбкой на её лице. Сакура вернула на место простыню и коснулась кончиков его пальцев.       — Как вы?       — Бывало и лучше. Но раз уж меня снова оставили на этом свете, придётся выкарабкиваться, правда?       — Не надо туда спешить.       — Может, и не надо, — задумчиво согласился он, слабо шевельнув пальцами, уткнувшись подушечками в раскрытую ладонь.       Сакура опустила голову, глядя на их руки, и вдруг нахмурилась. Потянулась к шее, забыв о стеснительности, стянула простыню и надавила на артерию, считая пульс.       — У вас жар, — констатировала спокойно, не выдавая волнение. — Я сейчас схожу за Цунаде-шишо, хорошо?       — Постараюсь никуда не уходить, — пошутил Какаши, и сам начиная чувствовать, как из груди по горлу расползается пламя, а головная боль, отступившая на время, возвращается с новой силой. Дверь тихо хлопнула о косяк, закрываясь, времени, чтобы проверить жуткую догадку, секунду назад озарившую мозг, было мало. Стиснув зубы, он глубоко вздохнул и резко распахнул глаза. Позвоночник выгнуло дугой. Невыносимая режущая боль пронзила тело, а по красному потолку поплыли тёмные, чернильные пятна.       — За что, Обито? — хрипло вытолкнул Какаши, опуская веки. Пот покрыл тело липкой коркой, лёгкие сжались, вспыхнули, обжигая гортань горячим воздухом. Три секунды, через которые в палату влетели Цунаде, Сакура, Шизуне и, судя по звукам, ещё несколько ирьенинов, растянулись на час. Тяжело дыша, Какаши повернул голову к Цунаде — её запах, угрозы и испуга, он нашёл безошибочно.       — Завяжите мне глаза, — просипел через силу.       — Что? Какаши, какие глаза, ты мне что тут устроил?       — Глаза, Цунаде-сама. Прошу, просто завяжите мне глаза.       Послышался громкий раздражённый выдох, а следом короткий, резкий приказ:       — Все вон!       — Но, Цунаде-шишо…       — Я сказала: вон! Позову, когда понадобитесь.       Зашелестела ткань халатов, сбивчивый топот показался грохотом. Наконец они остались вдвоём, Какаши не надо было уточнять, все ли вышли.       — Что произошло, Какаши? — Цунаде звучала серьёзно, и он не собирался долго ходить вокруг да около.       — Вы знаете подробности битвы с Кагуей?       — Не всё пока, но достаточно, — осторожно заметила Цунаде, подходя ближе. Заскрипела и прогнулась кровать, тёплое мятное дыхание коснулось щеки. — Ты позволишь?       — Только если быстро.       Какаши дёрнулся, когда ресниц коснулись прохладные пальцы. Стиснул зубы, послушно позволяя открыть глаз, и с трудом, но разглядел в смутном кровавом мареве потрясённый взгляд.       — Это Мангекьё Шаринган, — прошептал он, судорожно сглотнув, когда веко вернулось на место. — Подозреваю, что Обито оставил мне свои глаза. В подарок.       Стало тихо. Цунаде шумно дышала, подбирая слова. Какаши думал о том, что слепота — не худшее, что с ним могло произойти и, раз уж она стала неизбежной, к чему тянуть?       — Я хочу, чтобы вы удалили мне глаза, Цунаде-сама, — спокойно сказал он. — Я всё равно скоро потеряю зрение, а Конохе они могут пригодиться. — Тихо хмыкнул, добавив: — У Саске ведь появятся дети.       — Если его оправдают и выпустят из тюрьмы, — отрезала Цунаде. — И даже тогда не факт, что Коноха согласится вернуть их ему.       — Он единственный законный владелец, и вы это знаете. Если бы я был Хокаге, решил бы именно так.       — Но ты — не Хокаге!.. — она осеклась.       — И никогда им не стану, да? — закончил за неё Какаши. — Не надо говорить, что это не так. Никому не нужен слепой лидер. А с Мангекьё, даже восстановив чакру до нужного для использования уровня, я стану одноразовым оружием, которое будут выводить перед противником и утаскивать без сознания, когда враги будут повержены. Отличное будущее, правда?       — Не неси чушь!       — А вы не говорите, что всё можно исправить! Всесильные мудрецы и богини, дарующие жизнь и смерть одним прикосновением закончились, вы не заметили?!       — Какаши!.. — предупреждающе начала Цунаде, понимая, что он уже всё для себя решил. И что, так или иначе, прав.       — У меня не хватит чакры, мы оба это знаем. Не хватит, чтобы скрывать Шаринган и использовать, только когда в нём есть необходимость. Я в любом случае останусь слепым, только мы оба понимаем, что за глазами Учих начнётся охота. Хотите привести новую войну к воротам Конохи?       — Какаши, ты прав, конечно. — Цунаде вздохнула и с жалостью посмотрела на него. — Но давай отложим радикальные методы на время? Просто для начала выйди отсюда. Скажем, что твои глаза повредились после битвы с Кагуей, все поверят. Дай мне время, прошу. Я не богиня и уж точно не мудрец, но обещаю, что использую каждую отведённую мне секунду с пользой.       Какаши не ответил. Отвернул от неё голову, плотно сжал губы, чувствуя, как по мозгу стучат крохотные молоточки, заставляя вспыхивать клубки нервов. Надежда — странная вещь, неосязаемая, но крайне крепко цепляющаяся за отчаяние. Он не хотел и не собирался верить в чудо, но готов был подарить это чудо другим. Тем, кто будет пытаться, кто потом, после неизбежного исхода, сможет сказать себе: я сделал всё, что мог. Ради их спокойствия можно потерпеть.       — Я согласен. Вы сами определите время, только… — Какаши прерывисто вздохнул, не сдержался, морщась от новой боли в груди, — не затягивайте надолго.       — Тогда я также определю сама, кому сказать правду. — Цунаде задумалась, просчитывая что-то в голове.       — Дело ваше, — пожал плечами Какаши.       Вскоре глаза накрыла плотная повязка из бинтов, показалось даже, что стало проще дышать. После капельницы он уснул, без снов, провалившись в темноту, но чувствуя себя гораздо спокойнее. Когда знаешь, в чём проблема и в чём её решение, становится проще. И если это его судьба — кто он такой, чтобы попытаться её изменить?                            — Что с ним? — Сакура стояла перед столом Цунаде, не собираясь сходить с места, пока не добьётся ответа. Весь день шишо отмалчивалась, избегала разговоров, и поймать её удалось только поздно вечером, когда в кабинете отчётливо запахло саке, а сама Цунаде, с тяжелым вздохом вытянувшись в кресле, наконец расслабилась.       — Сакура, с каких пор ты врываешься ко мне в кабинет без стука? — пробормотала она, маскируя за раздражением дичайшую усталость.       — Вы скажете мне, что с Какаши, или я отсюда не уйду.       — Напугала, — фыркнула Цунаде, прикладываясь к глиняной бутылке. — Можешь стоять хоть до утра. Но лучше иди спать.       — Цунаде-шишо, скажите, прошу. Вы молчите, Шизуне молчит, никто ничего не знает. Саске в тюрьме, Какаши при смерти, от нашей команды остались только я и половина Наруто!       — Наруто скоро будет вполне себе целым. Он уже оглашает своими воплями весь этаж.       — Вы знаете, что именно я имела в виду, — упрямо наклонила голову Сакура. — Я не слепая, заметила, что чакра Какаши восстанавливается слишком медленно. Я знаю, как быстро заполняются его каналы, не раз вливала свою во время войны и не только. А сейчас за четверо суток ему не стало лучше, даже немного. Пока вы не закрыли глаза. Это Шаринган? Из-за него всё?       — Когда ты успела стать такой умной? — заворчала Цунаде, нехотя выпрямляясь. — Впрочем, иначе я не взяла бы тебя в ученицы. — Она сложила руки в замок, оперлась о них подбородком и вздохнула, прежде чем начать серьёзным, тихим тоном: — То, что я тебе скажу, пока должно остаться между нами и только между нами, это понятно? Разболтаешь кому-то, и это может стоить Какаши жизни.                            Следующие два дня его почти никто не беспокоил. Изредка заглядывала Цунаде, бормоча что-то себе под нос, да сновали ирьенины на обходе. Чакра постепенно наполняла каналы, текла по ним тонюсенькими ниточками-ручейками. На третий день заглянул Генма, фальшиво присвистнул, глядя на перебинтованные глаза.       — Что, старик, нас с тобой скоро спишут? — он присел на кровать, хлопнул по плечу. — Не думал, что уйду на покой так быстро.       — Мне ничего не говорили. — Какаши нахмурился. — Что с тобой случилось?       — Потом, — отмахнулся Генма, — всё потом. Как домой вернёшься, Гая выпишут, потом поговорим. Кстати, он сегодня пришёл в себя.       — Правда? — это была действительно радостная новость. На фоне поглотившего практически полностью отчаяния, с которым пока он был не в силах бороться, новость о том, что лучший друг идёт на поправку, добавила света в окружавшую тьму.       — Да. — Какаши ярко представил, как усмехнулся Генма. Как растянулись его губы, а сенбон задрался вверх, почти касаясь кончика носа. От Генмы всегда пахло весельем и беззаботностью с примесью оружейного масла и металла. Откуда появились эти нотки глухой тоски? — Представляешь, сначала он рыдал, что весна его юности отцвела, а потом заявил, что начинается жаркое лето. Так что готовься, теперь он заставит нас бегать на руках.       Приподняв брови, Какаши ждал продолжения, и Генма, спохватившись, что ему, видимо, не рассказали, пояснил:       — Кости в ноге срастить не удалось. Теперь он навсегда прикован к коляске, если Цунаде-сама ничего не придумает.       Как иронично.       — Я тебе, кстати, одежду принёс. Правда, не знаю, как теперь ходить будешь: маска на пол-лица и повязка на глазах… Может, ну её, эту маску?       — Или ну её, эту повязку, — улыбнулся Какаши. — Хотел тебя попросить, раз ты из нас троих единственный на ногах и видишь. Узнай, что с моим домом, я перееду туда.       — Зачем? Хотя ладно, понимаю, тебе сейчас только по лестницам ходить. Кстати, надолго это всё? Что говорят?       — Не знаю. На месяц, может, на два. — А может на всю жизнь.       — Хреново.       — Согласен.       Генма стал заглядывать каждый день. Делился новостями из деревни, всякий раз принося с собой запах ранней осени, терпкий и удивительно чистый. Его хотелось вдыхать полной грудью, и к вечеру седьмого дня, когда Какаши наконец смог встать, он распахнул окно, тяжело опёрся о подоконник ногами и глубоко вздохнул. Когда-то он почти умел летать. Мчаться, оставляя за собой десятки, сотни рё за спиной, не задумываясь даже о том, что под ногами: крыши, верхушки деревьев или ровная гладь реки. И если ходить по воде он сможет в любом случае, когда удалят глаза и восстановится чакра, то остального теперь лишён.       Внизу мелодично рассмеялась девушка, тут же низко зашептал мужской голос, обещая луну с неба, пригоршни жемчуга со дна самого глубокого моря и прочую чушь, которую говорят, чтобы уложить в кровать. Стучали молотки, визжали пилы — где-то в стороне шла стройка. И припозднившиеся ласточки рассекали воздух, проносясь низко, почти перед раскрытым окном. Пахло приближающимся дождём. Полчаса, и он накроет Коноху, заставляя прохожих разбегаться и прятаться под зонтами.       Какаши любил осень. Скоро его день рождения, но не по этой причине сентябрь и начало октября были любимым временем года. Осенью всегда особенно сильно хотелось жить. Странно: природа умирала, а он оживал всякий раз, глядя на желтеющий лес и ловя летящие паутинки кончиками пальцев. Забирался далеко от деревни и часами сидел за книгой, почти не вчитываясь, просто рассеянно думая обо всём и ни о чём. Книги.       Их ты тоже отобрал у меня, Обито. Я понимаю — смерть Рин стоит больше, чем мои глаза. Чем моя жизнь. Но лучше бы ты меня убил там. Лучше бы просто убил.       Пальцы обхватили подоконник. Шершавый, с мелкими зазубринами, покрытый новой краской. Дыхание перехватило, секунда, не более, но этого было достаточно, чтобы горечь хлынула в вены, заставила захлебнуться.       — Какаши?       Он не услышал, как она зашла — непозволительная ошибка, тем более в нынешнем положении. Только крепче стиснул пальцы, обхватив дерево с такой силой, что оно еле слышно затрещало.       Сакура остановилась в дверях, глядя на его поломанную фигуру в свете заходящего солнца, чьи лучи оттенила наползавшая туча. Он выглядел почти привычно: чёрные штаны, чёрная безрукавка, маска. Только когда повернулся, белая повязка на глазах, как прочерк, смутила и заставила сердце сжаться. Сакура почти не выходила из архива. Вместе с Шизуне штудировала все доступные документы об Учихах и свойствах Шарингана, чувствуя, как волосы на голове становятся дыбом. С каждым прочитанным словом становилось понятно, что всё бесполезно. А ещё — что он с самого начала об этом знал. Ещё недавно она считала, что выплакала все слёзы, когда Саске закрыли в тюрьме. А теперь знала, что их запасы безграничны, потому что жалость, которую она испытывала к Какаши, заставляла рыдать, кусая по ночам подушку. Метаться, не находя выхода, не зная, как ему помочь.       — Как дела, Сакура? — спросил он спокойно. Жутко. Это было жутко — смотреть в его лицо, полностью лишённое любых эмоций. Лишённого знакомого добродушного, немного ленивого прищура и ободряющего взгляда.       — Хорошо, — бодро ответила Сакура. — Смотрю, судно вам уже не нужно?       — Не напоминай, — хмыкнул он, прислонившись к подоконнику. — Это унижает моё достоинство.       — Да ладно вам. Меньше в больницу попадайте, не придётся унижаться.       — Обязательно последую твоему совету, — кивнул Какаши, пряча руки в карманы и скрещивая лодыжки. — Ты просто так зашла, или что-то случилось?       — Вообще-то хотела предупредить, что завтра к вам зайдёт Наруто. Он был занят в последнее время и очень переживал, что не может прийти.       — Как его рука?       — Будет готова через пару недель. Наруто уже предвкушает, как начнёт тренировку.       Диалог всё больше напоминал осторожное общение со смертельно больным человеком, когда хочется рассказать о многом, но боишься обидеть, задеть и напомнить, что тебе это уже недоступно. Сакура неотрывно теребила подол юбки, Какаши отчётливо слышал шорох, с которым сгибается атлас, повинуясь нервным движениям пальцев. Последний раз, когда он её видел, Сакура была усталой, очень усталой. Но храброй. Так и запомнит навсегда: усталая храбрая девушка с горящим ослепительной зеленью взглядом и упрямо сжатыми губами. Запомнит, как крепко она его обнимала, помогая добраться до Долины завершения. Как солнечно улыбнулась, прежде чем спрыгнуть к Наруто и Саске. Сакура, стоявшая перед ним, такая же, в этом он был уверен. Та же решительная и храбрая, немного усталая и слишком упрямая, чтобы поверить в правду, девушка.       — Ты всё знаешь. — Он не спрашивал, констатировал.       — Да.       — Что ж, — Какаши пожал плечами. Ноги начали подрагивать, хотелось сесть, а лучше — лечь. Сглотнув, он медленно выпрямился, повёл плечами и сделал ровно четыре с половиной шага, упираясь коленями в кровать. Плавно повёл рукой, будто расправил простыню, аккуратно сел и повернул к ней голову. — Тогда не будем делать вид, что это временно, хорошо?       — Какаши, я не думаю…       — Не надо, Сакура, — он тихо усмехнулся, — наоборот, ты слишком много думаешь. И это порой мешает видеть картину целиком.       — И всё-таки…       — И всё-таки не будем спорить. — Какаши откинулся на подушку и вытянул ноги. Сакура невольно зацепилась взглядом за босые ступни, лишь бы не смотреть в его лицо.       — Хорошо, — смирилась она. — Может, вы скажете, чем вам помочь?       — Заглядывай в гости. Этого будет достаточно.       Сакура сбежала слишком быстро. Невероятно быстро для человека, который пришёл навестить больного друга. Но разве он мог её винить? Пожалуй, и сам не стал бы засиживаться, чувствуя себя до омерзения живым рядом с тем, кто получил пожизненное увечье. В отличие от неё Наруто на следующий день оказалось слишком много. Он активно расхаживал по палате, обещал во всём разобраться, тут же начинал рассказывать, как круто было сражаться с Саске, и говорил, что сделает всё, чтобы его выпустили и оправдали. В конце концов, у Какаши разболелась голова, и последние полчаса он держался из последних сил, чтобы не нагрубить и не попросить оставить одного. Ещё через пару дней в палату приехал Гай. Скрип колёс его коляски был слышен задолго до того, как он подъехал. Гай почти ничего не говорил. Только всхлипывал, сжимая его руку, будто уже похоронил.       — Генма сказал, что мы оставим все разговоры на потом, — слабо ответил на пожатие Какаши.       — Конечно, Какаши, — прерывисто вздохнул Гай. — У нас теперь много времени на разговоры.       А ещё через неделю его, наконец, выписали домой. С постоянными болями, так и не восстановившейся чакрой и желанием как можно скорее сдохнуть. Генма проводил до дома, по пути рассказав, что там всё привели в порядок и обустроили, чтобы было проще. Какаши не был тут с момента поступления в АНБУ. Тогда, получив свою татуировку, он в последний раз сказал неслышно: «Я ушёл», и закрыл дверь. Теперь, оставшись один, Какаши протянул руку, коснулся прохладного дерева и тихо прошептал: «Я дома».