С широко закрытыми глазами

                    Под босыми ногами тихо шуршали циновки, Генма разложил их, чтобы было проще ориентироваться. Какаши вяло огрызнулся: уж по своему дому сможет пройти с закрытыми глазами. Лишь сейчас понял, как ошибался. Он не был здесь лет двадцать, может, чуть меньше. По-прежнему помнил расположение комнат. Пространство, залитое светом, слева и справа фусума, на которых неизвестный художник нарисовал одинокий горный пик, наползающие на него облака и проблески молний. Маленьким Какаши часто рассматривал эту гору, представляя, как однажды заберётся на неё. Нынешний Какаши с трудом мог вспомнить детали и сомневался, что рисунок вообще сохранился. Справа была его спальня, фусума слева почти никогда не закрывались. Возможно, когда-то там располагали гостей. Но этот дом, насколько помнил Какаши, никогда не звенел от дружеского смеха или тихих разговоров за чашечкой чая. Дом был одиночкой, как и его хозяин.       Несмотря на заверения Генмы, что здесь убирали, ничто не могло перекрыть запах дряхлости, пробивающийся сквозь свежий тонкий аромат новых татами. Какаши сделал несколько шагов, тяжело дыша, впиваясь пальцами ног в гладкую, шуршащую твёрдость. Он не знал, сколько надо пройти до коридора. Понятия не имел, что осталось на кухне. Не хотел даже думать о том, сколько нужно идти до туалета, не цепляясь за пустоту. Впервые решение вернуться показалось сомнительной идеей. В его квартире было знакомо всё, здесь он оказался один, в пустоте и темноте. Окружённый шорохами.       Можно было попросить Генму прийти. Скоротать вечер за бутылкой-другой чего-нибудь крепкого. Но Какаши решительно отверг его предложение. Хотел дать понять, что справится. Что уж дома-то его не обязательно опекать. Что он, мать вашу, не беспомощный калека, всего лишь слепой, подумаешь! Его учили драться в полной темноте. Отбивать удары, атаковать, подкрадываться и таиться. Не учили только, как сделать эти несколько шагов в неизвестность, стискивая кулаки, чтобы не выставить перед собой руки в унизительном, беспомощном жесте.       Он достиг края фусума слишком быстро. Неужели раньше этот дом казался большим? Всего пять шагов от входа. Дальше начинался коридор, и снова шорох, стук собственного сердца и шум дыхания, которое, вне зависимости от желания, начало сбиваться, срываясь. Какаши помнил дом большим и светлым, а вернулся в крохотную, полную тьмы конуру. В квартире осталась удобная кровать, стол, книжная полка и уютная кухня. Там остался сам он, одинокий, но вполне довольный своей жизнью. Иронично — он всё-таки заблудился на её дороге.       Тело слушалось через силу, а сердце словно подменили: оно не хотело поддаваться никаким уговорам, качая кровь с гулким, болезненным стуком. Виски налились тупой, ноющей тяжестью — стиснуть бы голову, чтобы раскололась. Какаши не заметил, как поднял руки и с силой сжал её, надеясь унять боль. Не помогло. Наоборот, она стала ярче, вспыхивала огнём, он не просто чувствовал её — видел. Жёлтый, красный, оранжевый — всё плыло, дрожало, пол под ногами закачался. Какаши пошатнулся, выбросил руку в нелепой попытке удержать равновесие и вдруг уткнулся в деревянную балку. Обхватил её, широко распахнул рот, глотая сухой спёртый воздух, борясь с резко подступившей тошнотой. Дёрнул маску вниз, провёл по лицу дрожащими пальцами, размазывая выступивший над губой пот. Медленный вдох, долгий выдох, головокружение постепенно проходило, оставляя после себя противную слабость. Какаши медленно выпрямился, провёл ладонью по шелковистому дереву балки и замер, наткнувшись на несколько кривоватых порезов. Сглотнув, повёл рукой ниже, находя другие — чёткие, ровные. И крохотные цифры рядом. Горько усмехнулся, подошёл вплотную, опёрся о балку и достал кунай. Поднёс к макушке, с силой продавил послушное дерево, оставляя на нём линию. Когда-то этот дом был его. И сейчас самое время напомнить, кто здесь настоящий хозяин.       Ночью он спал плохо. Постоянно ворочался на футоне, прислушиваясь к шелесту листьев в саду. Сегодня он не смог туда выбраться. Так и простоял между кухней и комнатами в коридоре. Кое-как добрался до ванной, долго сидел на коленях перед офуро, задумчиво перебирал её округлость, вспоминая, сколько раз натирал плотно пригнанные деревянные доски, пытаясь отвлечься в рутинных делах от постепенно поглощающей пустоты. Он знал, что котёл включён — слышал тихий гул электричества и чувствовал тепло где-то под потолком. Но не мог заставить себя набрать офуро и погрузиться в воду. Отчего-то подумал, что если сделает это, то уже не захочет выбираться. Никогда. А он обещал Цунаде-сама время. Ей, и Шизуне, и Сакуре, и Наруто. Обещал каждому, кто говорил, что сделает всё, лишь бы вернуть ему зрение. Просто не мог иначе. Может, потом.       Какаши хотел, чтобы его оставили в покое, хотя бы ненадолго. Дни, однообразные и неспешные, одновременно были заполнены гулкой тишиной и многочисленными звуками. Последних было так много, что голова раскалывалась на части. Он заучил дорогу к кухне, своей спальне, ванной. Но дальше не ходил. Даже закрыл фусума справа, когда однажды, рухнув на пол и сжавшись от нестерпимой боли, потом не сразу смог понять, с какой стороны пустота, а где его угол, единственное место, где было хоть что-то — одинокий, аккуратно скрученный футон. Какаши не собирался устраивать вечеринки, звать гостей или, тем более, оставлять кого-то на ночь, поэтому без сожалений закрыл перегородки.       Вчера впервые попытался готовить, но случайно порезался, когда слишком быстро стал шинковать сельдерей. Нож едва не отрезал фалангу, а кровь показалась неожиданно горячей. Засунув палец в рот, Какаши примерно с минуту размышлял, есть ли в доме аптечка. А потом ещё полчаса искал собственный рюкзак, в котором было всё для оказания экстренной помощи. «Я могу сделать это с закрытыми глазами», — так он говорил сотни раз, порой с самодовольством, на спор, порой — просто констатируя факт. Что ж, по крайней мере теперь Какаши знал, что сделать себе перевязку действительно может сам.       Эксперименты с готовкой продолжились, здорово отвлекая от мыслей. Многому приходилось учиться заново: медлительности, чёткости движений. Отмерять кончиками пальцев размер кусочков, принюхиваться, обжаривая рыбу. Холодильник был забит, проблем с распознаванием пищи не было, но с плитой пришлось посражаться. Генма обещал принести плиту с автоподжигом и электрический чайник, а пока Какаши обзавёлся парой небольших болезненных ожогов в компанию к порезу.       Он бы мог признать, что это почти хорошо — тишина, долгожданный покой, журчание крохотного ручья в саду, шелест листвы и поскрипывание старого дома по ночам. Мир закрылся от него, а он — от мира: практически полная гармония. Если бы не боль, от которой каждая мышца становилась деревянной, а по телу проходили непрерывные судороги, жизнь стала бы почти идеальной. Дни, занятые изучением окружающего пространства и себя в нём протекали неторопливо, погружая в медитативный транс. Какаши мог часами сидеть перед сёдзи, выходящими в сад, скользить по хрупкой васи и думать, что там, с другой стороны, неизведанное, приводящее в почти панический ужас. Ему было комфортно здесь и сейчас. Там места больше не находилось.       

***

             Осень в этом году особенно расщедрилась на тёплые дни. Солнечные лучи тонули в багряных кленовых листьях, погружая в неповторимую атмосферу задумчивости, желания остановиться, осмотреться, дышать окружающей красотой, пропуская её через себя. Сакура будто впервые заметила, каким ярким может быть так нелюбимое прежде время года. Каждый день отправляясь в больницу, она выходила немного раньше и долго бродила по небольшому скверу, любуясь потрясающими красками, от которых захватывало дух.       Жизнь постепенно налаживалась. Медленно, нехотя, но она забирала постоянный страх за будущее, лечила разодранные в клочья нервы, давала понять, что дальше станет ещё лучше. Наруто выписали, сейчас он активно пытался привыкнуть к новой руке, сиял улыбкой, когда не получалось, и говорил:       — Вот увидишь, Сакура-тян, я научусь пользоваться ей так, что бабуля-Цунаде отличить не сможет!       Сакура улыбалась, вглядываясь в него, так внезапно повзрослевшего. Они все изменились, но именно Наруто удивлял больше всего, и хоть убей, она не могла объяснить почему. Вроде бы тот же задорный прищур, та же улыбка и стремительность действий. Но в то же время совершенно новый взгляд, порой задумчивый, направленный глубоко в себя. Сжатые в тонкую полоску губы и резко бледнеющая кожа. Было глупо считать, что для Наруто война завершилась. Она останется с ним навечно, как и с каждым из них. Останется в кошмарах, приступах тревоги и беспокойстве за судьбу единственного друга. Вчера Саске окончательно ушёл из Конохи.       — Надо быть последней дурой, чтобы согласиться ждать его, — заявила Ино тем же вечером, обнимая печальную Сакуру. — Давай на чистоту: все эти разговоры про искупление в гордом одиночестве не стоят и половины рё. Он мог тебя взять с собой, мог обозначить хоть какие-то сроки, но просто что? Правильно: ткнул тебя в лоб. Ткнул в лоб, Лобастая! Это даже не смешно!       — Наверное, этот жест много для него значит, — вздохнула Сакура, кусая щёку.       — А для тебя? Для тебя этот жест значит много? Может, Саске как-то пытался тебя защитить, спасти во время войны? Может, беспокоился, переживал, искал глазами, чтобы убедиться — ты в порядке? Знаешь, не отвечай. Я уверена, что этим занимался Наруто. Не думала, что скажу это, но ты лучше приглядись к нему.       — Не говори ерунды! — Сакура рассмеялась. — Наруто для меня просто друг. Близкий, да. Но с друзьями не встречаются.       — А Саске для тебя никогда не был другом? — тихо спросила Ино. Сакура смешалась. Она всегда считала его другом, да. Членом команды. Частью её жизни. Частью, которая всегда казалась недостающей, но в итоге просто не подошла к мозаике, из которой сложена её душа. Там так и остался небольшой, ноющий кусочек пустоты, не желающий затягиваться.       — Посмотрим, — наконец вздохнула она. — Может, он скоро вернётся и…       — И ты пошлёшь его на все четыре стороны! Пусть дальше бродит по миру! — Ино хлопнула ладонью по столу, привлекая внимание немногочисленных посетителей кафе. Она раскраснелась от злости, сверкая бирюзовыми глазами. Смахнула чёлку и уставилась на Сакуру: — Если ты его выберешь, неважно, когда: через год, два или пять лет, я никогда с тобой больше не заговорю, так и знай! Никогда!       Сакура думала над её словами полночи, понимая, что подруга права. Но если бы чувства к Саске можно было стереть так легко, давно бы избавилась от них, не задумываясь. Смиряясь, Сакура понимала — скорее всего, они в ней навсегда. Знала, что выглядит жалко, и ничего не могла с собой поделать. Даже утром, бредя по разноцветному скверу и любуясь скалой Хокаге, чью верхушку только-только озарили первые лучи солнца, не могла не думать о том, как встречала бы этот рассвет с ним.       — О, Сакура, хорошо, что я тебя встретила! — судя по виду, Цунаде либо только что проснулась, либо не ложилась спать вовсе, что вернее. Лопнувшие капилляры глаз буквально кричали о бессонной ночи, волосы были растрёпаны сильнее, чем обычно, а рот постоянно кривился от сдерживаемых зевков. — Зайди ко мне, есть разговор.       Кабинет Хокаге походил на разворошенный архив, в котором свитки и папки с документами валялись по всему полу, занимали диван и почти полностью скрывали стол. Цунаде обогнула его, рухнула в кресло и с мучительным вздохом откинула голову на спинку. Сакура не двигалась, ждала, когда шишо заговорит первой, но та молчала. Показалось даже, что она заснула, что бывало не раз.       — Ты давно заходила к Какаши? — вопрос прозвучал неожиданно.       — Что? — нахмурилась Сакура. И тут же моментально вспыхнула — забыла. Чувство вины заставило ноги налиться свинцом, а выпитый утром чай подкатился к горлу. Сколько уже прошло времени с момента, когда его выписали? Неделя? Полторы?       — Так я и знала, — вздохнула Цунаде, нехотя выпрямляясь. — Не думай, я тебя не обвиняю, сама замоталась с этими делами. Но заглянуть к нему всё-таки надо. Сможешь?       — Конечно! — Сакура кивнула, давясь от терпкого осознания того, какой она отвратительный друг. — Сегодня же зайду!       — Не затягивай, хорошо?       Эта простая просьба так и повисла камнем на шее. Весь день Сакура думала о том, что надо пойти к Какаши. Просто заглянуть и спросить как дела — обычное дело. Но внутри всё переворачивалось, а колени подгибались от страха. Сакуре приходилось иметь дело с получившими увечья шиноби. Приходилось разговаривать с ними, видеть, как они пытаются жить дальше и злятся на весь мир от того, что не получается. Ей не хотелось показывать свою жалость, но при одном лишь воспоминании о его застывшем лице, скрытом маской и жуткой повязкой на глазах, хотелось плакать. И всё же она обещала шишо. И Какаши тоже. Обещала. Поэтому, объяснив Шизуне, куда идёт, она вышла из больницы в пять — на два часа раньше, чем заканчивается обычный рабочий день. Растерянно посмотрела по сторонам, вспоминая наставления Цунаде о том, как найти его дом. И решительно зашагала к мосту.       Деревня постепенно стихала. Давно остались за спиной клановые кварталы с их выверенными и строгими линиями заново отстроенных домов. Всё реже попадались магазины и полностью исчезли забегаловки и кафе. Дорога свернула, потянулась вдоль реки. С одной стороны, скрывая неспешный ленивый поток, выстроились в ряд изогнутые кедры, в охре низкорослых бирючин проглядывали тёмно-синие бусины ягод. А впереди вставал лес. С каждым шагом Сакура всё больше начинала думать, что свернула не туда. Тишина вокруг резала уши, уже несколько минут не встречалось ни одного человека. Только тихий плеск реки, шум ветра и редкие крики птиц в зарослях. Наконец впереди показалась потемневшая от времени крыша одноэтажного дома, и Сакура с облегчением выдохнула, заметив кандзи Хатаке. Она остановилась, очарованная. Руки взлетели к шее, прижали взметнувшееся к горлу сердце.       Дом был простым, даже слишком, для главы пусть небольшого, но клана. Окружённый вековыми дубами и раскидистыми клёнами, он был словно нарисован и сейчас смотрел на Сакуру с пожелтевшей от старости, растрескавшейся и растерявшей краски картинки. Он даже мог бы назваться милым, если бы не слишком зловещая тишина вокруг. Сакура мечтала о таком в детстве, но сейчас с трудом могла бы себе представить, каково это — жить так далеко от привычной цивилизации. Удивительно, что сюда вообще провели электричество.       Её охватила робость — как он встретит? Будет обижен? Скажет, что совсем забыла? Сакура подбодрила себя: это же Какаши. Он никогда не станет упрекать. Набрав воздуха, как перед прыжком в пропасть, Сакура подошла к двери и решительно постучала. Прислушалась — кожа покрылась мурашками. Там было тихо. И вообще дом выглядел так, будто здесь давно никто не живёт.       — Какаши? — позвала она робко и, не дождавшись ответа, сдвинула сёдзи в сторону, одновременно делая крохотный шажок.       Внутри было темно, только впереди виднелся слабый свет — там солнце, проникая сквозь рисовую бумагу, рисовало ровные квадраты на полу.       — Какаши, вы здесь? — позвала она громче. Сердце сжалось и забилось, ослеплённое паникой — как она могла быть такой дурой?! Что если с ним что-то случилось? Как он вообще мог жить тут совсем один, беспомощный? Сакура бросилась вперёд, мимо расписных фусума, мимо погружённой во мрак комнаты, в углу которой темнел валик футона. Задыхаясь, промчалась по коридору и остановилась, как вкопанная, глядя на Какаши, с совершенно безмятежным видом нарезающего спаржу.       — Здравствуй, Сакура. — Она отчётливо услышала привычную улыбку и выдохнула, прислонившись к стене.       — Вы меня напугали, — призналась тихо, смущённо его разглядывая. Кухня скрывалась в полумраке: лишь одно сёдзи немного сдвинуто в сторону, тонкая полоска оранжевого света падала на стол.       — Ну, ты тоже напугала меня. — Он отчётливо усмехнулся. — Я не ждал гостей.       — Простите, что так долго не заходила.       — Что ты. Я и не ждал. — Какаши потянулся к стоявшей рядом стеклянной миске, в которой уже лежали нарезанные овощи, и, осторожно нащупав её край, ссыпал к ним спаржу. — Как дела?       — Хорошо, — выдавила Сакура. Сможет ли она когда-нибудь привыкнуть к тому, как он поворачивает голову, пытаясь по звуку определить, где именно она стоит? Пытаясь, но промахиваясь, постоянно смотря вбок. — У вас тут темно. — Сакура тут же прикусила язык, но Какаши лишь пожал плечами.       — Прости. Если тебе не уютно, можешь открыть окно. До заката остался час, верно?       — Откуда вы?..       — Привычка. — Какаши отвернулся, протянул руку и, проведя по гладкой поверхности, открыл холодильник. Сакура спешно подошла к окну, толкнула створку в сторону и крепко зажмурилась, стиснув кулаки.       — Сакура, ты пришла, чтобы оплакивать меня? — спокойно спросил он, успев снова выпрямиться перед столом. Длинные пальцы медленно заскользили по упакованной в фольгу жаренной рыбе, явно домашнего приготовления.       — К вам кто-то заходил? — она не смогла скрыть удивление. Нахмурилась, заметив аккуратно забинтованный палец с пятном давно засохшей крови.       — Нет, с чего ты взяла? А, ты про рыбу? — голос Какаши снова потеплел. Он завёл руку за голову и взъерошил волосы до боли знакомым жестом. — Видишь ли, готовить я не разучился. Как и перевязывать раны.       — Что это? — Сакура тут же заметила полосу на запястье. Стремительно подошла и, не дожидаясь разрешения, потянула его руку на себя. Пальцы покрывали мелкие порезы и тонкие полоски ожогов. На запястье протянулся фиолетовый рубец. Сакура даже не сразу поняла, что его руки по локоть обнажены. Только коснувшись кожи, невольно отметила её шершавость и лёгкую сухость.       — Приходится подстраиваться под новые обстоятельства, — весело ответил Какаши. — Это, — он коснулся запястья и провёл по свежему шраму, — от противня. Хотел запечь мясо.       — Получилось? — горло сжало, Сакура попыталась проглотить комок, но подавилась им, стиснула зубы, удерживая рвущиеся наружу слёзы.       — Думаю, да. Сакура, я же просил не плакать, — в его голосе прорезалось лёгкое раздражение.       — Я не… — тут же вскинулась она. Добавила серьёзно: — Я не собираюсь плакать. Давайте залечу.       — Сакура, не думаю, что это такое уж сильное ранение, на которое стоит тратить чакру.       — Будь ваша на месте, этого бы не было, — буркнула Сакура. Испуганно осеклась и мысленно отвесила себе очередную оплеуху. — Она ведь так и не восстановилась?       — Совсем немного. — Какаши дёрнул плечом и ощутимо вздрогнул, когда прохладные пальцы коснулись запястья. Чакра потекла по измученным, иссушенным до тонких ниточек каналам, прогоняя ставшую привычной боль. От облегчения захотелось застонать, пришлось стиснуть зубы, чтобы не произнести ни звука. Даже голова словно легче стала, и температура жидкого олова в глазах упала на несколько градусов, став почти комфортной. Аккуратно размотав бинт, Сакура проворчала что-то об одном упрямом сенсее, который забыл об элементарной смене повязки. Смочила полотенце, промыла давно затянувшийся порез, залечила, почти не глядя.       — Спасибо, — хрипло пробормотал Какаши, убирая руку из её тёплой ладони.       — Вам больно, да? — тихо спросила Сакура, рассматривая тонкую полоску кожи между маской и повязкой. Бледную, почти серую полоску.       — Нет, — соврал он. — Я чувствую, как ты злишься, Сакура. Нет, мне правда не больно, всё в порядке.       — Вы больше не пытались открыть глаза?       — Нет. — Новая ложь сорвалась легче предыдущей. Пытался. Каждый день пытался укротить сумасшедший поток чакры, впивающийся в мозг, стоит лишь приоткрыть веки. Поэтому собственная чакра стала почти недопустимой роскошью — она моментально выжигалась. Однако так он имел возможность хоть несколько секунд, хоть расплывчато, в кровавом тумане, но видеть. А потом приходил в себя, хватая сухой горький воздух и давясь слюной и кровью — несколько раз неосознанно прокусил губу.       — Эй, Какаши! — слишком бодрый голос Генмы распорол повисшую тишину. Сакура тут же отступила на шаг и сцепила руки за спиной. Послышался скрип, приглушённое ругательство, и на кухне появилась загипсованная нога Гая, а после и он сам. Следом шёл Генма, толкая коляску. — О, Сакура, ты тоже пришла поздравить Какаши с днём рождения?       — Я… Постойте, у вас сегодня день рождения?! — от стыда хотелось провалиться под пол. Врасти в землю и превратиться в древние корни. Генма укоризненно покачал головой и многозначительно закатил глаза.       — Всё в порядке, Сакура. Ты не могла знать. — От мягкого, успокаивающего тона Какаши стало совсем тошно.       — Я знала! Я всегда знала, когда у вас день рождения! Просто… забыла. Простите.       Просто вчера ушёл Саске и мне было некогда думать о вас.       — Я же сказал: всё в порядке. — Какаши повернул голову к друзьям и шумно принюхался. — Трёхлетний саке. Судя по звону четыре… нет, пять бутылок.       — Ну, мы с Гаем подумали, что это для разгона. А продолжим потом… — Генма вдруг замолчал и покраснел, заметив заинтересованный взгляд Сакуры. — В общем, продолжим вне дома.       — Тогда я, пожалуй, пойду, — тут же засуетилась Сакура, мечтая как можно скорее сбежать: всё это веселье было слишком карикатурным, гротескным. Жутким.       — Конечно, иди. И, Сакура, — Какаши повернулся к ней. И снова уставился куда-то вбок от её плеча. — Спасибо, что зашла.       — Не за что. С днём рождения!       Они дождались, пока стихнут её шаги, но некоторое время всё равно молчали. Какаши слышал, как вздыхает, ворочаясь в кресле, Гай. Чувствовал, как от Генмы так и несёт сожалением. Скривившись, бросил глухо:       — Пришли меня хоронить?       — Нет, с чего ты взял, Какаши! — бодро воскликнул Гай. — Мы пришли праздновать лето твоей юности, жаркое и знойное! Раз уж наша весна уже отцвела.       — Гай хотел сказать, что даже если нас списали, отчаиваться рано. Остались живы — и то хорошо.       — Хм. — Какаши потёр шею, пытаясь представить, как сейчас выглядят друзья. Тёплые лучи заходящего солнца скользнули по коже, когда он сделал шаг, другой и протянул руку, немного растопырив пальцы. — Гай, ты… позволишь? В последний раз, когда я тебя видел, ты был при смерти.       — Хочешь проверить упругость моей молодой кожи, Какаши? — нервозность и растерянность Гая невольно передались и ему. Какаши неуверенно кивнул и едва не отпрянул, когда почувствовал прикосновение широкой ладони, обхватившей его запястье.       — А меня пощупать не хочешь? — хохотнул Генма, разгоняя неловкость.       — Пусть тебя другие щупают, — хмыкнул Какаши, водя по лицу Гая и с облегчением понимая, что он — прежний. Не обгоревший до костей труп, а вполне живой и здоровый друг.       — Ладно, про пощупать мы поговорим потом. А сейчас пойдём пить. Кстати, Какаши, — Генма засуетился, скрипнули колёса коляски, — у тебя вообще есть на чём сидеть? У тебя возмутительно пустой дом, ты знаешь? В следующий раз мы притащим хотя бы парочку дзабутонов и стол. Прежнюю мебель пришлось выбросить. Крыша текла, так что всё сгнило напрочь.       Генма не оборачивался, не проверял, идёт ли он за ними — Какаши понял это по звуку его голоса и был бесконечно благодарен за проявленный такт. Хоть сам уже передвигался по дому гораздо уверенней, но всё равно слишком медленно.       Какаши совершенно забыл, что у него сегодня день рождения. Не то, чтобы он придавал какое-то особое значение этому дню, но всё же не забывал заглянуть на кладбище и поблагодарить родителей за то, что дали жизнь. А потом завалиться с друзьями в какой-нибудь кабак и надраться там до беспамятства. Тот факт, что они не забыли, трогал до глубины души, задевая её натянутые струны.       Он растерянно остановился в проходе, пытаясь понять, где именно ему стоит сесть, когда Генма потянул вниз.       — Падай! Ниже земли не провалишься!       В ладонь вдруг толкнулась тёплая гладкая бутылка, по дому поплыл лёгкий рисовый аромат с ноткой корицы. Какаши стянул маску, откинулся на руку и улыбнулся.       — А почему сразу бутылка?       — Чтобы не подливать тебе через каждые две минуты. Гаю я поставил отёко прямо на гипс.       — И это чертовски удобно, Генма, — громыхнуло сверху — Гай остался сидеть в коляске.       — Спасибо. — Тихо произнесённое слово громыхнуло громом во внезапно повисшей тишине. — Правда, спасибо вам.       — Было бы за что, — смутился Генма и сделал шумный глоток.       — Ха, Какаши, — внезапно расхохотался Гай, — ты вообще видел, как побрился?!       — Конечно, — невозмутимо кивнул Какаши. — Провёл не один час перед зеркалом.       — Оно и видно! У тебя волосы клочками по всем щекам растут!       — Гай, — предостерегающе начал Генма.       — Что Гай? Мой вечный соперник разучился бриться! Теперь я превзойду его в гладкости кожи, которой он всегда так гордился!       — Что ж, зато тебе не придётся тратить пятьдесят рё на педикюр, ведь он стоит теперь в два раза дешевле. — Какаши отхлебнул саке, вытер губы тыльной стороной ладони и отсалютовал бутылкой.       — Может, тогда подаришь мне свои «Ича-Ича»? Что книгам зря пропадать?       — А знаешь, может и подарю, тебе явно следует поднабраться опыта!       Тишина, воцарившаяся после этого заявления, взорвалась оглушительным хохотом. Тепло. Как же сейчас стало тепло внутри. Хотелось греться в этом состоянии бесконечно. Даже ставшая неотъемлемой боль постепенно отступала, принося долгожданное забвение и лёгкость.       — Мы не умерли, Какаши, — неожиданно серьёзно снова заговорил Гай. — У нас что-то отняли, это правда, но жизнь продолжается. И… — Если бы мог, Какаши закатил бы глаза, услышав характерный всхлип, а следом громкое, надрывное: — Наше лето юности только началось! Мы станем сильнее, крепче и докажем всем, чего стоим! Хочешь, я прямо сейчас пробегу по твоему саду на руках?       — Не надо! — одновременно воскликнули Генма и Какаши.       — Я там ещё не был, — добавил Какаши. — Я, — он почесал затылок, признался смущённо, — вообще из дома пока не выходил.       Снова стало тихо. Гай шумно высморкался, пробормотал: «Мой бедный лучший друг…»       — А я не могу спать, — прошептал Генма. — Вообще не могу, только если напьюсь. Боюсь, что не проснусь. Буду вечно бродить в своих несбывшихся мечтах. Просыпаться после Цукуеми было больно.       — Что тебе снилось? — глухо спросил Какаши.       — Неважно. Правда неважно. В любом случае это были просто мечты. — Он помолчал и спросил: — А что бы снилось тебе?       — Не знаю. — Какаши пожал плечами. — Теперь уже не проверишь, верно?       Саке расслабило настолько, что теперь он сидел, опираясь о пол двумя руками, вытянув ноги. Задумчиво улыбался, прислушиваясь к шутливому спору друзей о том, кто пойдёт за выпивкой.       — Кстати, о пощупать, — заговорил Генма слегка заплетающимся языком. Можно было представить, как ярко блестят сейчас его глаза, как раскраснелся Гай. — Мы вообще-то хотели продолжить в «Лепестках лотоса». И учти, никакие возражения не принимаются.       — Как ты себе это представляешь? Слепой везёт хромого, а ты нас контролируешь? — развеселился Какаши.       — Можно и так. А можно воспользоваться свитком с печатью перемещения, которым твой друг обзавёлся, заботясь о твоей гордости.       — Генма, ты стащил свиток?! — воодушевлённо крикнул Гай. — Тогда чего же мы ждём?       — Ну нет, — тут же замотал головой Какаши. — Без меня.       — Почему? Думаешь, Ниока не соскучилась?       — У неё таких как я десяток, было бы по кому скучать.       — Не знаю, она постоянно о тебе спрашивала. — В голосе Генмы зазвучала улыбка. — Так что давай-ка я помогу тебе как следует побриться, а потом… Просто не будем нарушать традицию и завершим праздник в приятной компании прелестных и, главное, легко доступных девушек!       В целом у Какаши не было причин отказываться. Сейчас он чувствовал себя живым как никогда, голова не болела, тело было почти послушным. А Ниока… Ей уж точно будет всё равно, слепой он или нет.       Вскоре он уже раскинулся на мягких подушках в доме увеселений. В воздухе плыл густой тяжелый аромат благовоний, звучала приглушённая музыка и тихий нежный смех. Какаши рассеянно поглаживал округлую коленку, лежавшую на его ногах, и наслаждался влажными прикосновениями губ к своей обнажённой шее.       — Я всё ждала, когда ты зайдёшь, — томно прошептала Ниока, щекоча кончиками волос его обнажённую грудь. Какаши не ответил. Погладил выступающие позвонки, она изогнулась и забралась на него сверху. Шумно выдохнул, когда Ниока опустилась, волнообразно повела бёдрами. Не в первый раз занимался сексом с завязанными глазами, однако сейчас всё было гораздо ярче. Почти болезненно ярко. Дыхание с запахом пряной гвоздики, обжигающая пульсация между ног, прохладные ладошки, скользящие по его животу… И стоны, в которых впервые он смог расслышать нотки фальши. К чёрту. Это никогда не волновало прежде, не должно было волновать и сейчас. Но если Ниоке на самом деле не так уж приятно…       — Подожди, — хрипло вытолкнул Какаши, находя её голову и наматывая волосы на пальцы. — Не хочу так.       — Как хочешь, так и будет, — промурлыкала она, послушно останавливаясь. Даже к лучшему, что он не видел выражение её лица, когда ссадил с себя свободной рукой и потянул вниз, вынуждая устроиться между ног. Не выпуская волосы, Какаши замычал, когда её губы сомкнулись на головке, надавил, заставляя взять глубже. Он прислушивался к тому, как она заглатывает его член, как давится порой слюной, покорно вбирая до конца, как пытается постанывать — снова фальшиво — и растворялся в этих звуках, полностью сосредоточившись на собственных ощущениях. На том, как знакомое тянущее чувство заставляет ускоряться, толкаться быстрее, жестче. Как поясницу начинает печь огнём, а наслаждение держит разум на крохотной ниточке. Как она, наконец, рвётся, и влажность чужого рта смыкается на нём, покорно вбирая всё до капли.       — Ты сегодня резкий, — обиженно проговорила Ниока, отдышавшись.       — Возможно. Прости. — Какаши вытянулся на кровати, чувствуя блаженную, долгожданную пустоту. Временную, но так необходимую сегодня.       — Ничего, я тебя прощаю. — Девичье тело обвило его, тонкие пальчики провели по краю повязки, скрывавшей глаза. — Это новая игра?       — Можно и так сказать.       — Мне нравится. — Она облизнула его губы, и на них тут же осел его собственный вкус. — Надеюсь, ты не снимешь её до утра.       Какаши горько хмыкнул и шепнул:       — Обещаю.