Возвращение Ричарда Окделла

Сильнее всех влюбляются

самые отъявленные циники и

пессимисты: им это на пользу

Фредерик Бегбедер

– 1 –

      Усыпанная мокрым снегом придорожная гостиница у столичного тракта как ни старалась, не могла вместить в себя всех прибывших. Приглашённых отужинать с Регентом и по совместительству Первым Маршалом Талига Рокэ Алвой собралось не так уж и много в отличие от лиц, их сопровождавших.       Свитские, выставленные благородными господами за дверь, по большей части топтались на улице. Рядом месили высокими сапогами снег гвардейцы, то и дело весело перекликаясь между собой, облачая бесконечными смешками и хохотом будничную суету своего новоявленного пристанища.       – Метель, – лицо Первого Маршала Талига, восседавшего во главе стола в компании нескольких приближенных, не выражало для них ничего нового, как и ничего хорошего, – Закат сегодня нам не принадлежит, господа. Кэртиана дает временную передышку.       – Весьма кстати, надо сказать, – подхватывает Арно и, поднимаясь с места, привычным жестом оправляет мундир, – Монсеньор, вы позволите?       – Докладывайте, капитан, – хмуро отмахивается Рокэ.       – Следуя вашему указанию, вчера я имел честь сопровождать в закате Герцога Ларака на Северной башне и, – Арно делает глубокий вздох, создавая непреднамеренную паузу.       – И? – молниеносно прерывает его молчание Рокэ, – Продолжайте, Арно. Про очередной провал Севера мы все уже слышали. Это ни в коем случае не вина Эйвона, и уж тем более не ваша. Я отправил вас с ним исключительно ввиду вашей особой осведомлённости.       Вам уже приходилось бывать со мной на Восточной башне, с Робером – на Западной, и с Валентином – на Южной. Фактически, вы единственный за этим столом, кому воочию довелось наблюдать пробуждение трех из четырех элементов Кольца. Так что же, по-вашему, у нас не так с Севером?       Очевидно, что и в следующий раз у ветра, волн и молний проблем не предвидится. Нам остаётся сдвинуть с места лишь камень. Мёртвый камень, катись он в Закат! Потому, Арно, мы все вас сейчас внимательно слушаем. Расскажите нам, что вам довелось там увидеть.       – Ничего, – растеряно трясёт головой Арно, – Ровным счётом, ничего. Герцог Ларак и помогавший ему брат Пьетро делали всё в соответствии с выданными им предписаниями, но Силу Скал башня Севера так и не обрела. Я даже сказал бы, наоборот, потеряла.       – Потеряла? – хмурится Рокэ.       – Да. Как вы знаете, Герцог Ларак – пожилой человек. Он стар и значительно слаб здоровьем. Мне показалось, – Арно снова замялся, – Вероятно, что только лишь показалось. Я думаю, башня его убивает. Не могу этого объяснить, поскольку всё происходящее там выглядит как видение.       – В закате многое выглядит как видение, – строго поправляет его Рокэ, – Я хочу знать, что конкретно вы видели в этом вашем видении.       – Я видел, как мёртвый камень высасывает из Герцога Ларака жизнь.       – Арно, вы уверены? – обеспокоенно переспрашивает Робер.       – На закате ни в чём нельзя быть уверенным, – Рокэ отметает его вопрос.       – Твердо я могу сказать лишь одно, – Арно обводит взглядом присутствующих, ища в их лицах поддержки, – на башне Герцогу Лараку снова стало плохо. И сколько еще попыток выдержит его слабое сердце, ни один лекарь не берётся сказать. Эйвон держится молодцом, но я опасаюсь, что ещё одна-две попытки, и мы можем потерять Повелителя Скал. Северу сейчас как никогда нужна передышка.       – Нет у нас передышки, – скрестив пальцы, Рокэ уставился куда-то в даль, сквозь приближенных, – В лучшем случае день-другой, пока погода уляжется. Большего дать не могу. Даже Эйвону. При всех его прошлых заслугах.       С каждым днем Кэртиана слабеет. Бесноватые, выходцы и ещё, Леворукий знает что, двигаются в этот мир полчищами. Если Чуждое не остановить, Оллария, Талиг, да и все Золотые Земли вот-вот захлебнутся собственной кровью.       Кольцо должно встать на страже. А значит, мы должны запустить его. Обязаны не оставлять наших попыток. По крайней мере, до тех пор, пока не выясним как это работает.       Я благодарю вас, капитан. Кто-нибудь ещё желает высказаться? – тишина наполняет воздух дыханием горящих свечей над столом, – В таком случае пора переходить к ужину, – подытоживает общее молчание Рокэ.       – Господин Регент, – шепчет давно нависший над ухом Первого Маршала ординарец, – Там на улице какой-то оборванец. Наглец смеет просить вашей аудиенции.       – Разберитесь, что ему нужно.       – Он коня вам хочет вернуть.       – Мне? – бровь Регента удивленно взлетает вверх.       – Да. Именно вам. И только вам лично. Не знаю, – ординарец пожимает плечами, – может, умалишённый какой? На выходца не похож. На бесноватого, вроде, тоже. Оружия при нём нет, я проверил. Прикажете прогнать?       – А что конь? – с безразличием спрашивает Рокэ, на что ординарец позволяет себе чуть ли не в голос смеяться.       – О, монсеньор. Уверяю вас, сие короткохвостое чучело никак не может быть вашим. Эту пятнистую клячу и конём-то только сослепу можно назвать.       – Как вы сказали? – не ожидая ответа, Рокэ переводит удивленный взгляд на Марселя, – Вы мне нужны, граф. Остальных прошу нас извинить.       Марсель подрывается с места и следует за Рокэ в приемную. Накинув плащи, они вместе выходят на улицу.

– 2 –

      – Ну что ж, – смеётся Рокэ, на ходу поправляя крагу перчатки, – Идёмте, Марсель. Посмотрим, кого моё надорское проклятье приволокло к нам на сей раз.       В сгущающемся сумраке двора мелькают плащи и лица гвардейцев. Поодаль от них сиротливо жмется к покосившейся стене старого сарая испуганная, полудохлая кляча. Хозяин клячи, издали более похожий на тень, держит упрямое животное под уздцы, заботливо разглаживая ему гриву, то и дело стряхивая с нее хлопья навалившего снега.       Снежок летит прямо в спину нерадивого наездника и белым пятном зависает на чёрном, насквозь мокром плаще, намертво цепляясь в грубом шерстяном ворсе.       – Прошу Вас, господа, – чуть обернувшись, хриплым голосом тень упрашивает обидчиков, – Уймитесь. Довольно уж.       – Смотри-ка, а конь такая же деревенщина как и хозяин, – слышится в ответ, и очередной, пущенный развеселившимся гвардейцем снежок летит, на этот раз попадая в зад лошади.       – Аудиенцию им подавай! – гоготом проносится по двору и вдруг затихает. Еще мгновение и становится слышен только тяжелый топот сапог быстро и молчаливо равнивающихся в строй гвардейцев.       Кляча, почуяв недоброе, испуганно ржёт и пытается привстать на дыбы. Тень, шипя, быстро перехватывает уздечку, тянет морду коня обратно вниз и, обхватив её обеими руками, заговорчески прижимается к ней лицом.       – Тише-тише, милый, – бормочет хозяин, придерживая испугавшуюся тварь, – Всё хорошо. Здесь тебя не обидят.       Ординарцу Регента приходится перейти в легкий бег, обгоняя скорую поступь начальства, чтобы живее пересечь застывший в молчаливой покорности двор и первым добраться до клячи.       – Господин Регент согласен, – добежав, сообщает хозяину клячи запыхавшийся ординарец, – Его светлость согласился вас выслушать.       Тень, нервно вздрогнув, оборачивается в сторону неумолимо приближающихся к ним факелов. Его конь не дрожит и больше не дёргается. В сливовых, всё понимающих глазах лошади мерцают огни и танцуют снежинки. Медленно и спокойно. Наездник и конь – одно целое, и главное для них обоих теперь – спокойно.       Мягко отпустив повод, тень по-кошачьи делает несколько больших, широких шагов навстречу эскорту и, чуть проскальзывая вперёд по мокрому снегу, падает на преклоненное колено пред Регентом. Под натянутым капюшоном лица не разобрать, только сосульки мокрых русых волос и торчащий худой подбородок.       Ординарец, следуя протоколу, встает рядом с тенью, лицом к Первому Маршалу.       – Назовите своё имя и место, откуда вы прибыли, – звучно вещает он.       Тень молчит и, не двигаясь с места, ещё ниже склонят укрытую капюшоном голову.       – Повторяю. Назовите имя и место. Выказывать неповиновение грубо и глупо. Ваше молчание может стоить вам жизни.       И после угроз ни ответа, ни действий не следует. Нетерпеливый ординарец одним движением срывает с наглеца капюшон. Свет факелов, тусклым отблеском сверкнув в серых глазах, льётся на бледное лицо оборванца.       – Ричард? – полушепотом выдавливает из себя Рокэ, – Ричард Окделл?       Дик сглатывает и хрипло отвечает, не смея поднять на Регента глаз:       – Скорее, то, что от него осталось, – и будто что-то припомнив, добавляет, – монсеньор.       – Встаньте, – в замешательстве требует Рокэ.       Дик, слегка пошатнувшись, поднимается на ноги.       – Что с вами? Вас ограбили?       Нелепая детская улыбка на мгновение скрашивает усталое и истощенное лицо Дика.       – Нет, монсеньор, – смешок, такой же глупый как и улыбка, – Это мое, – его руки нервно приглаживают складки плаща, – Да и вряд ли кто-то способен украсть у меня больше, чем я уже сам у себя украл. Прикажете арестовать?       – Было бы что арестовывать, – Рокэ отворачивается, намереваясь вернуться в обратно в гостиницу, и небрежно бросает через плечо, – Пройдёмте в дом, Ричард.       – Монсеньор! – выкрик в спину, более похожий на крик о помощи, заставляет Регента обернуться, – Простите, – глаза Дика быстро наливаются красным, – Позвольте свести Баловня на конюшню.       Рокэ кивает ординарцу, и тот жестом отдаёт приказание. Вынырнувший откуда-то из темноты гвардеец пытается взять Баловня под уздцы. Конь ржёт, выказывая готовность к сопротивлению, и в миг позабывший обо всем Дик бросается обратно к лошади.       – Простите, извините, – задыхаясь, бормочет он, отпихивая гвардейца и подбирая в свою руку повод, – Совсем одичал бедняга. Всего боится, – Дик поворачивается к Рокэ, – Прошу вас, монсеньор, позвольте мне самому.       Скрестив руки на груди, Рокэ хмурится, но всё же кивает, давая разрешение Дику самому отвести Баловня на конюшню.

– 3 –

      Сопроводив Баловня и снабдив его лучшим сеном, Дик выходит во двор, который теперь кажется ему притихшим и опустевшим.       Рядом из темноты тотчас возникает уже знакомый ординарец:       – Где вы ходите?! Нельзя заставлять Регента ждать!       – Извините, – глухо выдыхает Дик, быстрым шагом следуя через двор за ретивым ординарцем.       Мимо будто во сне пролетают какие-то лица, крыльцо, парадная, за ними приёмный зал. Яркий свет бьёт в уставшие глаза Дика. Рокэ с Марселем давно уже здесь в окружении не менее дюжины свитских. Их плащи скинуты и развешены сушится вдоль стен у камина.       – Вы же не думаете пройти за стол в этом? – по лицу Рокэ скользит до боли знакомая Дику кривая ухмылка.       Дик в растерянности делает шаг назад и, позабыв обернуться, утыкается спиной в вездесущего ординарца.       – Простите, – хрипло сглатывает Дик, неуклюже пытаясь стащить с себя промокший шерстяной балахон, служивший ему плащом, стыдясь, что от своего одеяния ему приходится избавляться на глазах у всех в центре зала.       – Помогите же ему, – даёт указание Рокэ, раздраженный не столько нелепостью самого Дика, сколько бестолковостью столпившихся вокруг него свитских.       С десяток рук подхватывают одеяние Дика, тянут его вверх и, выворачивая на изнанку, высвобождают голову, едва не запутавшуюся в узкой, тугой прорези с нашитым поверх нее капюшоном.       – Ричард, как же вас угораздило? – Марсель с удивлением разглядывает оставшееся на Дике исподнее, – Как можно? Это же просто немыслимо, путешествовать зимой в летнем платье.       – Я захватил с собой плащ, – утирая с мороза оттаявший нос, пытается оправдаться Дик, – И сапоги.       – Смотря, что называть сапогами, – ухмыляется Рокэ.       – Помилуйте, монсеньор, – Дик обречённо поднимает глаза на бывшего эра, – Может, они с виду и неказисты, но шиты-то не на откуп. Да и подошва, взгляните, какая толстая. По первому снегу самое то.       – А вы повзрослели, – лицо Рокэ теряет ухмылку, и Дик мысленно благодарит Создателя за столь легкое и скорое избавление.       – Однако чего же мы стоим? – Марсель, поняв, что Рокэ и Дик могут играть в гляделки до бесконечности, прерывает несколько затянувшееся молчание, – Ричард, накиньте пока хотя бы мой плащ. Право, нельзя же вести вас за стол в этом.       – Благодарю, граф, – Дик, поклонившись, переводит раскрасневшиеся глаза на Марселя, – Не стоит беспокойства.       Марсель, не желая слышать никаких возражений, сам кутает Дика в свой плащ.

– 4 –

      Рокэ входит в обеденный зал первым, заставляя разговоры за ужином смолкнуть.       – Ну, наконец-то, – Лионель, шутя, оценивает настроение Регента, – Рокэ, что с вами? На вас лица будто нет. Встретили выходца?       – Почти, – хмуро обрывает Рокэ. Не садясь за стол, он встает возле предназначенного ему места, берёт кувшин и наполняет вином первый, попавшийся под руку, пустой бокал.       Дик входит в зал, следуя шаг в шаг за Марселем, робко прячась за широкую спину графа.       – Дикон?! – вырывается откуда-то из-за стола и тут же оказывается перед самым носом у Дика.       – Робер, – шепчет Дик; по щекам водопадом сбегают крупные слезы.       – Живой! – сильные руки сгребают Дика за плечи.       Закрыть глаза, сжать крепче зубы, плотней уткнуться ему в мундир. Лица Дика никто видеть не должен. Это слезы из-за Робера. Они только для Робера. Тело предательски дрожит от напряжения и нежданного счастья. Счастья встречи с другом, тем самым, одним-единственным, настоящим.       – Дурак, – выдыхает Робер, выпуская Дика из своих объятий. И вот уже горячие ладони Робера скользят по замерзшим щекам Дика, ловя пальцами слезы, помогая обоим справиться с захлестнувшими их эмоциями. Хлопая сырыми ресницами, Дик благодарно кивает.       – Простите, что прерываю, – Рокэ всё также стоит у стола возле предназначенного ему места, – Ричард, пройдите сюда.       Дик, замотанный в плащ Марселя, подходит ближе к столу и взглядом загнанного, давно уставшего от погони зверя оглядывает присутствующих.       – Добрый вечер, – шмыгнул носом, поклонился, а теперь голову резко вверх, так-то, герцоги бывшими не бывают, – Эмиль, – поклон, – Лионель, – ещё раз поклон, – Арно, – тут улыбка, хоть и слезливая; а вот дальше сложнее, – Герцог, – здесь достаточно и кивка, Валентин стал уверенней, но взгляд спрута всё такой же холодный; дальше только бы имя не спутать, – Капитан Дювье, – кивок, и того много будет, надо же, ещё один Роберов выскочка дослужился до капитана. Вроде бы все? Тогда далее будто при рапорте: на носки подтянулся; короткий шаг в право; ногу приставил; каблук об каблук и резко обратно на пятки; тряхнул головой; справился, – С остальными не имею честь.       – Если вообще имеете, – Лионель. Злится. Оно и понятно. Ничего, как-нибудь перетерпим.       – Садитесь, – положив обе руки на плечи бывшего оруженосца, Рокэ обводит Дика вокруг стула, усаживая на своё место. Слуга тотчас ставит для Регента ещё один стул. Рокэ садится и вручает Дику бокал, – Пейте.       – Прошу извинить, – Дик ставит полученный из рук Рокэ бокал обратно на стол. Удивлены, монсеньор? Раньше оруженосец не смел вам так открыто перечить. То было раньше, – Я вина не пью. Если найдётся глоток касеры, буду признателен.       – Принесите, – даёт указание Рокэ.       – В кружку, любезнейший, – натягивая улыбку, Дик оборачивается к слуге, – Если можно, то в кружку.       Со слугами нужно быть вежливым. Это тебе не эти заносчивые нравоучители. На самых низах, как правило, служат самые человечные люди. К ним только и стоит проявлять взаимность.       Перед Диком возникает кружка с касерой. Сделав небольшой глоток, он ставит её обратно на стол. Горло привычно дерёт, но это приятное жжение – жжение, заставляющее забыть и пережитый холод, и непогоду и, пусть даже совсем не надолго, но всё же оттягивающее предстоящий непростой разговор.       – Благодарю, – тихо выдыхает Дик.       Марсель чуть отсаживается, и Роберу подают стул, чтобы он мог сесть рядом с Диком, практически зажав его между собой и Рокэ.       – Что с тобой приключилось? – рука Робера падает на плечо Дика.       – Ничего, – быстрый взгляд на Дювье. Дик готов клясться, что у капитана сейчас сердце в пятках, но Дик его не выдаст. Так будет лучше. Лучше для капитана. Лучше для самого Дика. Пусть лучше всё случившееся будет «ничем», чем подвергнет обоих ненужным вопросам и унижениям. Но что это? Дювье с обреченным видом поднимается с места.       – Его убили, – капитан, определённо, никогда, когда это так нужно, не умел держать язык за зубами, – По приказу генерала Карваля. В него стрелял я.       Робер пытается даже не встать, а выпрыгнуть из-за стола с намереньем пристрелить недоумка на месте, но вовремя перехвативший его за обе руки Дик, камнем виснет на Робере, не давая ему осуществить задуманное.       – Нет, Робер! Пожалуйста! Нет! – вскрикивает Дик, – Я тебе всё объясню!       – Что ты можешь мне объяснить, Дикон?! Что в тебя стреляли?! Те, кого я отправил тебя искать?! – Робер переводит разъяренный взгляд на Дювье, – Вы нарушили мой приказ, капитан! Вас расстреляют! Не сейчас – значит позже!       – Не отрицаю своей вины, монсеньор, – осмелевший наглец открыто глядит в лицо Роберу.       – Робер, пожалуйста, – умоляет Дик, заставляя Робера сесть на место, а после пытается усмирить капитана, – Господин Дювье, я вам очень признателен.       – Признателен он, как же, – шипит Дювье, опуская взгляд, – Вот из-за этой твари…       – Капитан, – вмешивается Рокэ, – Я прошу вас сесть и помолчать, поскольку ваше помилование мною уже подписано, равно как и приказ о вашем вознаграждении за поимку убийцы Её Величества.       – Ты знал?! – Робер впивается глазами в Рокэ.       – Знал, – припечатывает тот, – И если бы этого не сделал Карваль, то сделал бы я.       – Или я, – ловит мяч Лионель.       – Или я, – Валентин, жалкий прихвостень, вызывающий у Дика очередной нелепый смешок.       – И я бы сделал, – кивает Дювье, – За нашу королеву сделал бы снова.       – Господа, – светлый, по-юношески открытый взгляд Дика и его невинная улыбка озаряют усталое лицо, – Вас так много, а я… К сожалению… Или, вернее сказать, к счастью… Всего один... Наверное, будет справедливо, если эту честь мне окажет капитан Дювье, завершая начатое. Только прошу вас, капитан, на этот раз цельтесь в голову.       – На вас и потраченной пули жалко, – огрызается Дювье.

– 5 –

      Робер в упор смотрит на Рокэ, пока тот, сосредоточенно рассматривая вилку, нарочито не замечает направленный на него пристальный взгляд.       – Ричард, вам жить надоело? – задумчиво спрашивает Рокэ, делая вид, что он разговаривает со столовым прибором, – Хотя, судя по вашему облачению, жизнью назвать ваше теперешнее существование вряд ли можно, ведь так?       Тем не менее, генерал Карваль и присутствующий здесь капитан Дювье в своей предприимчивости сделали всем нам огромное одолжение. Даже два одолжения. Прежде прочего, избавив нас от необходимости суда над вами. А, кроме того, поверив в вашу смерть, многие, к коим я отношу и себя, предпочли бы и вовсе забыть о том, что вы когда-либо жили.       Я не знаю никого, кроме Робера и вашего дядюшки, кто бы горевал по вам или же вознамеривался бы вас искать. Всех остальных ваше внезапное исчезновение вполне устраивало. В том числе, насколько я понимаю, доселе оно устраивало и вас, – Рокэ наконец кладёт вилку на стол и, поворачиваясь лицом к Дику, сталкивает юношу со столь привычным ему холодно-синим взглядом, – Что изменилось?       – Всё изменилось, – уверенно кивает Дик.       Желая поскорее ускользнуть от всепроникающего взгляда бывшего эра, он ищет спасения у Робера.       – Робер, – тихо спрашивает Дик, – нам дадут возможность поговорить?       Склонившись к Дику, Робер исподлобья обводит взглядом присутствующих. В нависшей над столом тишине вопрос Дика мог слышать практически каждый.       – Юноша, – бесцеремонно отвечает за Робера Рокэ, – если вам есть, что сказать вашему другу, лучше это сделать сейчас. Полагаю, у вас мало времени.       Рука Робера, до того момента мягко лежавшая на плече Дика, вдруг тяжелеет и резко отбрасывает юношу назад к спинке стула – так Дик больше не загораживает пространство меж Рокэ и Робером и не мешает им. Случись на то воля Робера, он бы и вовсе отослал Дика куда-нибудь подальше от их разговора.       – Рокэ, – монотонно начинает Робер, – как Проэмперадор Олларии я требую…       – Мы не в Олларии, – не дослушав, перебивает Регент, – И ты не в праве ничего требовать.       – Закатные твари! Рокэ! Я хочу верить, что ты хотя бы не собираешься сводить личные счеты вот так!       – Какие личные счёты, Робер? – лицо Регента выражает гримасу искреннего удивления, – Задумай я сводить хоть с кем личные счёты, вызвал бы на дуэль. Меня останавливает лишь тот факт, что в нашем случае это будет равносильно убийству. А так, – Рокэ разводит руками, – у нас есть Совет. Пусть Совет и решает.       – Регент ты! В конечном счёте, решение принимать тебе!       – Робер, я уверяю тебя, что приму решение Совета. Каковым бы оно ни было.       – Разрубленный змей! – Робер хватается за эфес, – Если ты намерен украсить им ель во дворе, то сначала тебе придётся иметь дело со мной!       – Робер, – Рокэ закрывает глаза ладонями, медленно проводя ими от носа к вискам, – Прошу тебя, успокойся. Не собираюсь я никем ничего украшать. Для начала я хочу его просто выслушать.       – Рокэ, пожалуйста, – наконец уловив настрой Регента, резко меняет тактику Робер, – Давай пока хотя бы немного отложим. Под мою ответственность.       – Я ничего не имею против тебя, Робер, но в данном случае речь идёт о нём, – Рокэ кивает на Дика, – а «ответственность» – слово совсем незнакомое этому юноше.       – Рокэ, ты только взгляни на него. Он же не в себе. Ну, какой сейчас может быть суд?       – Робер, прошу, не порти аппетит людям. Суд – слишком громко сказано. Мы собрались здесь поужинать и обсудить дела, вот ужинаем и обсуждаем, – Рокэ бросает на Дика короткий, презрительный взгляд и снова возвращается глазами к Роберу, – К тому же, мне странно слышать от тебя подобные доводы. Насколько я успел изучить этого юношу, он будет молчалив словно камень, пока ты его как следует не потрясёшь. Сейчас кто-то или что-то, видимо, здорово его тряхануло. Отложишь, и в следующий раз тебе придётся каждое слово из него клещами тащить.       – Хорошо, – в отчаянии опускает голову Робер, – но у меня есть два условия.       – Принимается.       – Ты не выслушал!       – Я сказал, принимается.       – Во-первых, я хочу выступить на стороне его защиты.       – Это твоё право.       – Во-вторых, хочу иметь возможность отложить решение Совета, если сочту это необходимым.       – Зачем? – ухмыляется Рокэ.       – Чтобы переговорить.       – С кем?       – Со всеми. С тобой. С ним. И с каждым членом Совета в отдельности.       – Принято. У тебя всё?       – Да.       – Что ж, – Рокэ поворачивается к Дику, – в таком случае мы слушаем вас, юноша.       Вспыхнувший до бордового цвета Дик в полном смятении поочередно таращится то на Робера, то на Рокэ, судорожно пытается сообразить, к кому из двоих он испытывает большее отвращение. К Рокэ, открыто выказывающему своё презрение к нему? Или же всё-таки к Роберу, умело притворяющемуся другом, но при этом относящемуся к Дику как к сопливому мальчишке?       От досады в голове нехотя всплывает Надор и цветные картинки из детства. Высокомерный Регент и лицемерный Проэмперадор уж слишком живо напоминают Дику двух старых, сварливых ведьм – его нянек, споривших на глазах провинившегося мальчугана о том, что с ним поделать, самим наказать барчука или сдать его матери.       В животе что-то буркнуло, и Дик ощутил резкий приступ дурноты, подступающей к горлу. Его бы сейчас непременно стошнило. Стошнило бы прям за столом от этих двоих, если бы за последние сутки Дик хоть что-нибудь ел.

– 6 –

      – Мне нужно встать? – с трудом нашёл в себе силы спросить Дик, понимая насколько эта идея абсурдна в сложившихся обстоятельствах.       – Нет, – нахмурился Рокэ, отводя взгляд.       – Благодарю, – прохрипел Дик и повернулся к другу, – Робер, для начала я хочу извиниться.       – Тебе не за что извиняться передо мной, Дикон.       – Есть. Ты и сам это знаешь. Поверь, я ценю, очень ценю твою дружбу и особенно твоё благосклонное отношение ко мне. И мне искренне жаль, что ни того, ни другого я как не заслуживал раньше, так и не заслуживаю теперь.       – Это не правда.       – Робер, подожди. Дослушай, пожалуйста. Не перебивай, – Дик старается смотреть в глаза, – Прости. Я сожалею. Ты для меня многое сделал и стараешься сделать сейчас, но я вынужден отказаться. И от твоего покровительства, Робер. И от твоей защиты.       – Дикон, что ты такое говоришь? – качая головой Робер, переводит глаза на Регента, – Рокэ, я предупреждал, он не в себе. Прошу, отложи Совет.       – Перестань! – срывается Дик, – Вы, оба, пожалуйста, перестаньте! Прекратите говорить обо мне так, будто меня здесь нет! Вы дали мне слово – так извольте слушать! Я отказываюсь! Слышите? Отказываюсь от всего! И от твоей защиты, Робер! И от ваших всевозможных обвинений, монсеньор! И вообще от участия в этом балагане, который вы называете Советом! Я герцог крови, и не вам меня судить!       – Наглец! – выкрикивает Лионель, поднимая ладонь, и, снизив тон, добавляет, – Предлагаю повесить.       – Поддерживаю, – поднимает ладонь Валентин.       – Опустите руку, герцог, – Рокэ смотрит на Придда.       – Успеешь ещё, – сидящий рядом с Лионелем Эмиль сам опускает руку за брата, – Оставь его Рокэ.       В тот момент Марсель совершенно случайно выхватывает взглядом обезумевшие глаза Дика, и вид этого растрепанного, взбудораженного воробья, будто только что с головой искупнувшегося в очередной грязной луже, вызывает на лице графа скупую, сочувствующую улыбку.       – Марсель? – Рокэ смотрит на графа.       – Что? – отрешенно спрашивает тот, принявшись живо наполнять свою пустующую тарелку жареной курочкой и печеными овощами.       – Это я тебя спрашиваю: «Что?». Что ты обо всем этом думаешь?       – А что я должен думать? – пожимает плечами Марсель, отламывая куриную ножку, делая вид, будто ничего сверхъестественного и мешающего его трапезе вокруг него не происходит, – Вы Совет, вот и решайте.       – Ты такой же член Совета как и все мы.       – Да, – смеётся Марсель, расправивляясь с курицей, – Однако же я не могу повесить человека в собственном плаще. Пусть даже и чужими руками.       – Плащ я могу вернуть, – уже успокоившись, заверяет Дик.       Марсель, тяжело вздыхая, кладёт оба прибора на стол.       – Не нужно, – кивает он Дику, – Оставьте пока себе. Вам он нужнее. А если серьёзно, Ричард, то я бы хотел заметить, что вы здесь по собственной воле. Вас никто волоком сюда не тянул. Вы пришли сами. А значит, вас что-то сюда привело, и Совет, не Совет, но мне, как и всем, сидящим за этим столом, было бы интересно знать, зачем вы здесь.       Раз уж вы пришли, полагаю, мы вправе задавать вам эти вопросы. Однако, если вы не намерены на них отвечать, то балаган действительно стоит поскорей прекратить и покончить с этим. Возможно и не самым приятным образом.       При всем том я спешу вас заверить, что никто за этим столом намеренно не желает вам подобной участи. Напротив. Это не у Совета предвзятое отношение к вам, как вам, вероятно, кажется, а скорее у вас предвзятое отношение к Совету. Вы, полагаю, думаете, что мы собрались вас унизить, обидеть, казнить, но это не так. Мы просто хотим понять. Попытаться понять вас, Ричард.       Рокэ уже предположил, что вы здесь оттого, что вам вероятно жить надоело, но зная вас лично, мне было бы сложно в это поверить. Потому я как и все хотел бы вас просто выслушать.       Дик завороженно смотрит на увенчанные золотыми кольцами, слегка запачканные от курицы и вследствие того сверкающие жирным блеском пальцы Марселя, ловя себя на мысли о том, что сейчас он бы мог поцеловать руку графа, единственного в своей несерьёзности готового воспринимать Дика всерьёз.       – Хотите курочки? – Марсель по-своему истолковывает изголодавшийся от непонимания взгляд.       – Нет, – качает головой словно вырванный откуда-то из глубокого сна Дик, – Вы очень добры ко мне, граф, – он низко склоняет перед ним свою голову, – но, к сожалению, мне нечего сказать вам в моё оправдание.       Если честно, то я и не собирался оправдываться. Ни каяться, ни молить о прощении я не намерен. Незачем. Да и слишком поздно уже.       Вы безусловно правы в том, что я здесь по делу. Я ехал к монсеньору и не ждал повстречать здесь кого-то ещё. И уж точно никак не предполагал испортить своим появлением ваш званый ужин.       Я приехал потому, что так надо. Потому, что Генерал Карваль, при всем моем неуважении к нему, надо признаться, был прав. Прости, Робер. Но он был прав хотя бы оттого, что никакие приказы не стоят унесенных человеческих жизней.       Карваль полагал, если напоить оползень моей кровью, землетрясения в Надоре прекратятся. И он оказался прав. Возможно, он и обманул, но при этом поступил честно. Поступил по-совести, сделав то, что должен был сделать, а не то, зачем его посылал ты, Робер.       Я знаю, что ты на это скажешь. Это клятвоотступничество, преднамеренный обман и прямое неподчинение приказу. Всё то, чем обычно промышлял я. И я его понимаю. На месте Карваля я бы поступил точно также.       Ричард Окделл – предатель, убийца и негодяй, как никто другой, заслуживал смерти, но Карваль не хотел марать об меня свои руки. Мне предложили покончить с собой, а я струсил. Струсил и побежал.       В темноте я не видел стрелявшего, и сейчас очень рад, что им оказались именно вы, капитан Дювье. Поскольку теперь у меня есть возможность лично поблагодарить вас за то, что вы избавили этот мир от Ричарда Окделла.       Хлебнув моей крови, тот камень действительно успокоился. Звучит бредово, но я это почувствовал. Почувствовал, как он успокоился. А заодно успокоил меня. Кровь, пролитая в том овраге сделала нас с ним чем-то вроде единого целого. Камень знал, чего он хотел, и получил это. Я не знал и тоже, всё равно, получил.       Вы ранили тело, излечив мою душу, убив в моем сердце обиду на весь мир и желание мстить всему миру. И я вам за это признателен. Кто знает, каких ещё бед могли натворить сорвавшиеся с горы камни. Или сорвавшийся будто с цепи Властитель Надора.       Истекавшего кровью меня бросили на краю свежей расщелины под стенами старой Надорской крепости. Я умирал медленно. Слишком медленно. И был уже без сознания, когда меня нашли. Мальчишки. Пастухи. Очень хорошая семья. Моя семья.       Я всем им обязан. Нашли, выходили, приютили. Там, – Дик заметно занервничал, покусывая пересохшие губы и бессознательно теребя пальцами край накрахмаленной скатерти, – Там ещё девушка была. Дочка хозяина. Милая, добрая, нежная – сущий ангел. А красавица, что и глаз нельзя оторвать. Настоящее сокровище. Я раньше таких не встречал. Да и уверен, что таких нет больше.       Она удивительна. Вы даже себе представить не могли бы насколько. У неё есть дар. Дар очень особенный. Она умеет говорить с Создателем. Она с ним разговаривает. И, что самое необычайное, Создатель её слышит.       Когда она меня впервые увидела, я уже наполовину мертвец был. Пулю достали, рану зашили, но повитуха, которая там всем этим командовала, сказала, что, потеряв столько крови, я, всё равно, нежилец. Меня даже в дом заносить не стали. Так, положили неподалеку на какую-то ветошь. И правильно. Незачем всякую падаль в дом тащить.       Жизнь во мне тогда уже едва теплилась. Говорят, я сер был как камень. И красив будто статуя. Не знаю, но чем-то эта статуя дочке хозяйской тогда, видимо, приглянулась. И она попросила. Попросила Его за меня. Она просила Создателя, чтобы дни, отведённые ей, он меж нами двумя разделил. Поровну. И Создатель её услышал.       С тех пор я живу в долг, господа. Живу её жизнью. То есть, нашей с ней. Одной на двоих. В общем, – две слезинки параллельно рассекают обе щеки Дика, – я теперь женат. И у меня сын. Мне страшно думать, что без вас, господин Дювье, этого счастья со мной могло не случится.       – Дикон! – Робер хлопает Дика по плечу и тащит в свои в объятья, – Поздравляю! Я так рад за тебя! Надо же, сын! Это так здорово! Что же ты плачешь, дурень? Иди сюда!       – Господа! – отпустив Дика, Робер поворачивается к собравшимся, – Вы как хотите, но я считаю, за такое надо выпить! Всё же у одного из Великих Домов, как оказалось, есть законный наследник! Кэртиана спасена! И пророчество не ошибка!       – Ошибка в том, что я всё ещё жив, Робер, – вроде бы отдышавшись, Дик на всякий случай держит руку у рта, чтобы случайно не всхлипнуть, – Мне бы долг надо вернуть. Да и не только этот.

– 7 –

      – Монсеньор, – утерев раздраженные глаза, Дик поворачивается к Рокэ, – Люди болтают разное. Говорят, вы хотите спасти Олларию, а через неё весь Талиг и все Золотые Земли. Ещё говорят, что для этого вы пытаетесь запустить Кольцо и призвать четыре Великие Силы четырех Великих Домов, и что у дядюшки Эйвона… То есть, простите, у Герцога Ларака, разумеется… Что, у него что-то не получается.       И я подумал, вдруг это из-за меня. Вы назначили дядю новым Повелителем Скал, полагая, что я мертв. А я – вот он, жив-здоров и живу себе припеваючи.       Монсеньор, мне уже дважды приходилось отбивать наш дом от бесноватых. Они хуже мародёров. Те хоть знают, чего хотят, а эти хотят только смерти, убивать или быть убитыми. Я уже дважды отбился, и всякий раз с ужасом думал о том, что могло случиться, если бы отбиться у меня не получилось. Эту заразу нужно остановить. Любой ценой, монсеньор. Поэтому я здесь.       Дик, тянет намотанный на него плащ Марселя, высвобождает тонкую, длинную шею и снимает с неё разлохмаченный черный шнурок, на котором болтается отцовский перстень.       – Вот, монсеньор, – Дик кладёт своё сокровище на стол перед Рокэ, – Передайте, пожалуйста, дяде. Двух Повелителей Скал быть не должно. Как и не должен продолжать бесстыдно топтать землю тот, кому уже давно следовало ответить за все свои преступления.       Я знаю, что не имею право ничего у вас просить, монсеньор. Однако за спрос денег не берут, верно же? Семьям преступников, им, как правило, не положено никаких компенсаций. Но они же... Они же не виноваты. Им без меня будет туго... И я подумал... Закатные твари! – Дикон рычит себе под нос, – Простите... Никогда не представлял себя выпрашивающим у вас милостыню…       Я подумал, если у вас всё получится… А у вас обязательно всё получится… То, когда всё закончится... Вы может быть вспомните… И какая-нибудь совершенно незначительная для вас сумма… Скажем, не больше ста таллов… Им бы хватило этого на несколько лет...       – Ваша семья получит всё, что ей причитается, – не выдерживает давления Рокэ.       – Нет, монсеньор, – мотает головой Дик, – Нет. Моя семья ничего обо мне не знает. И знать не должна. Для них я Дик. Только Дик. И этого вполне достаточно.       Я никогда не желал бы сыну похожей участи. Уж поверьте мне на слово, монсеньор, много раз лучше расти внуком пастуха, чем сыном предателя.       Я как-то подслушал их. Выяснилось, что мои домочадцы считают меня чуть ли ни беглым каторжником. И это для их же пользы. Пусть всё так и останется. Я бы предпочел остаться в их памяти Диком, беглым каторжником, но хорошим человеком, чем надорским выродком Герцогом Окделлом.       Дик разворачивается к Роберу, шаря рукой под плащом, и достаёт откуда-то крохотный клочок бумаги, размер которого настолько мал, что никому бы и в голову не пришло его складывать. Никому, кроме Дика.       Робер изумленно глядит на маленький, аккуратно ободранный листочек, жадно исписанный с обеих сторон мелким, но ровным почерком Дика.       – Робер, – тяжело выдыхает Дик, – Я вот тут написал. Как зовут. Где искать. Я всегда был трусом, Робер. Этого уже не переменить. И я снова струсил. Снова струсил и снова сбежал. Я не мог. Я так и не смог сказать ей.       Робер, ты мой единственный друг. То есть, был моим единственным другом. Я знаю, ты сможешь. У тебя получится. Получится ей всё объяснить. Робер, она, – сдавшись эмоциям, Дик всхлипывает в голос, – она читать не умеет. Я пробовал её учить. Понемногу. Но время. Его, знаешь, как-то всегда не хватает. Ты, всё равно, ей отдай. Когда тоска за душу возьмёт, или вспомнить захочет, она священнику нашему, отцу Нестору, отнесет. Он ей прочитает.       Утирая слезы, Дик чувствует пальцы, медленно цепляющиеся на затылке в его волосах, и с удивлением осознаёт, что это пальцы не Робера.       – Что вы, монсеньор? – шепчет Дик, ловя за запястье бывшего эра, – Испачкаете руку.       – Я никогда не видел вас чище, чем сейчас, юноша.       – Благодарю, монсеньор, – Дик склоняет пред ним свою голову, – Я ещё хотел вас просить. Баловень. Он, конечно же, не мориск. И в вашем-то, наверное, представлении совсем и не конь даже. Однако же, это вы его тогда выиграли. Он ваш. Это ваше животное, монсеньор.       Сам не знаю, зачем я его с собой взял. Надо было пешком идти, коня дома оставить. Мы с ним в такую метель попали. Он, бедняга, продрог. Захромал. Не сильно. Почти не заметно даже. Вы уж не губите сразу. Глядишь, ещё оклемается.       Всё, господа, – утирая раскрасневшееся лицо, шепчет Дик, – На этом у меня всё. Капитан Дювье, я в вашем распоряжении.

– 8 –

      Теперь Рокэ упирается взглядом в Робера, но на этот раз уже самому Повелителю Молний нет дела до Хозяина Дома Ветров.       Не изъявив желания встречаться глазами с Регентом, Робер медленно и с каким-то нарочито значимым видом берет со стола вверенный ему листок бумаги и, внимательно изучив его с обеих сторон, подносит к горящей свече.       – Робер, – обессиленно выдыхает Дик. Говорить что-либо ещё становится уже поздно. Листок алым пламенем полыхает в пальцах у Робера.       – Сам ей всё скажешь, – заключает Робер, глядя в огонь.       Рокэ разрывает мохнатый шнурок, приютивший на время кольцо Дома Скал:       – Вашу руку, Ричард.       – Монсеньор? – Дик с ужасом смотрит на бывшего эра, – Нет. Это неправильно. Я не достоин.       – Достойны вы или нет – решать не вам.       – Боюсь, что и не вам, монсеньор, – Дик как-то глупо, совершенно по-детски ухмыляется, – Пока Ричард Окделл носил это кольцо, в Надоре падали скалы и гибли люди. Я дал обет, что этот перстень более никогда не окажется на моем пальце.       – Обеты для того и дают, чтобы их нарушать.       – Нет. Только не этот. Взгляните внимательно, монсеньор. «Тверд и незыблем» – это может быть написано о ком угодно, но только не обо мне.       – Я сказал, дайте руку. На Кольце Эрнани нам нужны именно вы, Ричард Окделл, Повелитель Скал. Спорить будете после.       – Ни в коем случае, – трясет головой Дик, – Кровь предателя не может стать ключом ко спасению. И уж, тем более, она не способна пробудить Силу Скал на Северной Башне. Уверен, у дядюшки выйдет намного лучше. С кольцом у него всё получится.       – Дикон, ты верно не знаешь, – Арно, наконец-то, такой родной и знакомый голос, – Твой дядюшка болен. Он очень плох и не сможет. Ты должен попробовать.       – Плох? – ошарашенно переспрашивает Дик. Сердце сжимается от боли за старика Эйвона и, чувствуя себя причастным к его болезни, Дик мысленно вешает на себя вину за ещё одно преступление, – Тогда я попробую, – тихо выговаривает он, принимая кольцо из рук Рокэ.       Взяв со стола мохнатый шнурок и водрузив на него перстень, Дик дрожащими пальцами скатывает новый узелок на порванном месте, накидывает свое нехитрое ожерелье обратно на шею и прячет кольцо за пазухой.       – Я одену, – уверено кивает он в ответ на вопросительно вздернутую бровь Регента, – когда будет нужно. Мне можно идти?       – Куда вы собрались идти? – в недоумении спрашивает Рокэ.       Дик пожимает плечами:       – На конюшню. Баловня проведаю. Заодно и за лошадьми присмотрю. Кажется, я там мельком видел Сону. И Драко.       – Вы, что же, собрались ночевать на конюшне?       – Монсеньор, – смеётся Дик, – судя по количеству гвардейцев на вашем дворе, я там буду далеко не один.       Лицо Регента выражает гримасу искреннего сожаления.       – Робер, – Рокэ протяжно обращается к герцогу, – Его надо отмыть, переодеть и как-то вправить на место мозги, пока я не стал признавать, что прежний Окделл нравился мне куда больше.       Зал затягивает хохотом.       – Пойдём. Я провожу, – тихо шепчет Робер, поднимаясь с места и ласково поглаживая спину Дика. Раскланявшись и пожелав доброй ночи, они вместе направляются к выходу.

– 9 –

      – Ричард, – оклик Регента заставляет Дика вернуться.       – Да, монсеньор.       – Ричард, – томно вздыхает Рокэ, – то есть, Дик, или как там теперь вы предпочитаете себя называть. Ответьте мне только на один вопрос. Так. Из праздного любопытства.       – Разумеется, монсеньор.       Скрестив пальцы, Рокэ уставился в свою пустую тарелку. За этот вечер он так ничего и не съел. На идеально белом глянце фарфора играют отблесками отражения свечей.       – Как вы назвали сына?       – Монсеньор, – улыбка Дика растягивается почти до ушей, зажигая во всё ещё казавшихся заплаканными глазах насмешливые огоньки, – Я предпочёл бы смолчать.       – Хм, – Рокэ принимается вертеть в руках очередной столовый прибор, – Интересно, какое наследственно-родовое имя вы ему дали? Алан? В честь вашего святого покровителя. Или, может быть, Эгмонт? В честь вашего покойного батюшки.       – «Победитель» или «побеждённый»? – погрустнев, переспрашивает Дик, – Не думаю, что герцог из рода Алва одобрил бы любое из этих имён.       – Вам нужно моё одобрение? – бровь Регента удивленно поднимается вверх.       – Нет, монсеньор, – уверенно отвечает Дик, слегка поклонившись бывшему эру, – Мы с женой выбрали для нашего малыша совершенно иное имя.       – И какое же? Если не секрет.       – Не секрет, но не думаю, что оно вам понравится.       – Главное, чтобы оно нравилось вам, – заверяет Рокэ.       – Моего малыша зовут Росио, – низко склоняет голову Дик, – Росио Окделл, монсеньор.       Ещё раз поклонившись, он спешно возвращается к Роберу, и они вместе выходят из зала.       Так ни разу и не взглянув в сторону Дика, Рокэ остаётся сидеть за столом с отрешенным видом, будучи всё ещё не в силах оторвать своих глаз от пустого фарфора.       – Рокэ, – смеётся Марсель, разглаживая на коленке салфетку, – иногда я вам просто завидую. Вы склонны полагать, что вас все ненавидят, а между тем вам признаются в любви даже бывшие оруженосцы. Каким бы дерьмом они ни были.       – Не говори так, Марсель, – хмурится Рокэ, – Я никогда себе не прощу, что бросил этого мальчишку. Позволил Штанцлеру его использовать, а Катарине над ним посмеяться.       – Хорошо, что Робер уже ушёл, и он вас не слышит.       – Да уж, – устало вздыхает Рокэ, – В конце концов, Ричард Окделл был не только их игрушкой, но и моей.       – Рокэ, расскажите, – подхватывает Эмиль, – Уверен, это занятнейшая история.       – Здесь нечего рассказывать, – отмахивается Рокэ, – На море в штиль есть похожее развлечение. Выбирают какого-нибудь молодого, неопытного юнгу, успевшего отличиться скверностью поведения, завязывают ему глаза, привязывают за пояс верёвку и заставляют ходить по узкой доске над волнами.       Когда дурачок, шагая по прямой с завязанными глазами, оказывается в воде и начинает тонуть, вытаскивают. Откачивают, если нужно. Дают отдышаться и повторяют всё заново. Снова завязывают глаза и снова ставят на доску, развлекаясь так до тех пор, пока бедолага не научится ходить, или не появятся ветер и верное дело.       Смысл этой, на первый взгляд, безумной затеи в том, чтобы научить юношу не столько видеть, сколько чувствовать. Ориентироваться в этом сложном жизненном пространстве и не тонуть. В Олларии я проделывал со своим оруженосцем примерно нечто подобное.       – Изверг, – припечатал Эмиль.       – Не спорю, – в ответ ухмыльнулся Рокэ.