Возвращение Ричарда Окделла

… я доволен:

я видел твоё смятение,

твою робость;

я заставил тебя

выстрелить по мне,

с меня довольно.

Будешь меня помнить.

Предаю тебя твоей совести.

А.С. Пушкин

– 1 –

      В комнату Робера внесли ещё кровать, несмотря на все заверения Дика в том, что он может спать на полу. Им подали ужин, принесли вина и касеры, но ни пить, ни есть, ни тем более спать, друзьям не хотелось.       – Ты совсем ничего не съел, – сетовал Робер, глядя в почти нетронутую тарелку Дика, при том, что он сам давно позабыл про свою.       – Прости, – скромно улыбался Дик, – Я давно отвык набивать пузо на ночь. К тому же я предупреждал тебя, что съем только овощи. В детстве матушка часто лишала нас ужина, чтобы мы могли почувствовать и понять, как сложно жить тем, кто нас окружает. Я не понимал тогда, если честно. А теперь, кажется, понимаю.       Как я могу съесть это мясо, если мои его видят только по праздникам? Пока я буду думать о них, у меня этот сочный кусок баранины в горле застрянет, как бы он аппетитно ни выглядел. Отдай лучше слугам. Пусть порадуются.       – Ты изменился.       – Нет, – Дик качал головой, – Наверное, просто влюблён. А у влюблённых, сам знаешь, с аппетитом не очень.       – Расскажи, – Робер как мог старался сдерживать своё любопытство, но глаза его выдавали, – Ты, верно, скучаешь по ней?       – Скучаю? Не то слово, Робер. Мы ведь прежде никогда с ней не расставались. Не в прямом смысле, конечно. Не то, чтобы мы всегда были рядом физически. Но я всегда знал, что она где-то рядом. Кажется, я способен ощущать её присутствие. Полагаешь, такое возможно?       – Я не вполне понимаю, о чём ты говоришь.       – Я и сам этого не вполне понимаю, – улыбался Дик, – Всё это слишком сложно и слишком странно, чтобы можно было понять, а уж тем более попытаться ещё кому-нибудь объяснить. Но я так рад тебя видеть. Раньше мне не с кем было беседовать так откровенно.       – Почему? – удивился Робер, – У тебя нет друзей?       – Есть. Даже много, – убедительно кивал Дик, – Но это другое. Ты знаешь, я не привык выказывать на людях свои странности. А ты давно меня знаешь. Знаешь, что я странный и так. От тебя этого можно и не скрывать.       – Ладно, – Робер не хотел, да и не мог бы сдержать ухмылки, – Давай, выкладывай. Что там у тебя странного накопилось?       – Я могу её чувствовать, Робер. Серьезно. Но только это работает, если она где-то недалеко. Полагаешь, я спятил?       – Очень похоже на то, – смеялся Робер, – хотя у влюблённых, как правило, проблемы не только с аппетитом. Иногда и со сном. А порой – с головой.       – Верно подмечено, – хохотал Дик, – Возможно, я и впрямь потерял голову. Спятил, как только её увидел. С первого взгляда. Я с первого взгляда мог её ощущать.       Ещё до свадьбы, пока мы спали отдельно, я прикладывал руку к стене, и мог знать, что она где-то в доме. Мирно спит в своей постели или готовит на кухне, или что-нибудь шьёт. Я её видел. Видел как будто сквозь стены.       – Разве такое возможно?       – Не знаю, – Дик пожимал плечами, – Поначалу меня это тоже немного пугало. Я думал, что слишком сильно ударился головой при ранении или нечто подобное. Потом потихоньку я стал привыкать, а после и вовсе начал экспериментировать.       Я стал представлять себе всех подряд, её отца, матушку, младших братьев и даже крысу. Не смейся, крысы там тоже были. Но никого из них я видеть не мог. Только её. Как будто кроме нас с ней в том доме больше никого не было.       Когда я по ней тосковал, мне было достаточно приложить руку к стене и увидеть цветную картинку. Я мог видеть всё, что она делает, и всё, что её окружает. Правда, не дальше, чем на расстоянии руки. Это было так странно. И так здорово. Я вроде бы и подглядывал за ней, и притом сам всегда оставался незамеченным.       – А если она переодевалась?       – Робер, ты что?! – вспыхнул Дик, – Конечно же, нет! Я никогда не видел подобного! А если бы вдруг увидал, то руку от стены тотчас отнял непременно. Это же неприлично. А если придётся ей когда-нибудь рассказать? Я хочу, чтобы моё сердце и мои помыслы пред ней всегда оставались чисты. Мне нравилось смотреть на неё. Только смотреть. Не больше. В том не было ничего постыдного.       – Ладно, не обижайся.       – Меня обижает, что ты мог так обо мне подумать.       – Прости. Расскажи лучше ещё про свои видения.       – Это не видения, Робер. Я могу её видеть. Видеть сквозь стены. И не только. Оттого, что я ощущал, дом, укрывший её от меня за своими стенами, с каждым днём становился мне всё дороже и ближе, пока и вовсе не стал родным. Но вскоре я выяснил, что могу чувствовать её присутствие не только дома.       С каменистой тропинкой в саду была совершенно та же история. Если я шёл по ней босиком, то мог видеть, что она уже там пробегала. С корзинкой фруктов, кувшином с водой или букетом цветов. Она в прямом смысле незабываемая, Робер. Её даже камень не может забыть. Он следит за ней, хранит и помнит все её движения, а после рассказывает о них мне. Только мне. И только о ней.       – Здорово, – у Робера не нашлось других слов.       – Здорово, да, – кивал Дик, – Жаль только, что всё это осталось там, дома. Только там я могу ощущать себя рядом с ней. А сейчас, уехав за сотни хорн, я совершенно не знаю, что там и как. Это так непривычно. Мне кажется, что я дома позабыл свое сердце и чувствую сам себя не на месте теперь.       – Ты тревожишься за своих?       – И да, и нет. Я давно сумел совладать со своими страхами. Надо признаться, я всегда чего-то боялся. Это ещё с Надора, с раннего детства. Наверно, с тех самых пор, как потерял отца, и в дом ворвались гвардейцы. Моя жизнь тогда круто переменилась, и так же круто переменился я сам. Своё будущее я начал видеть исключительно в мрачных тонах.       Я боялся Олларии. Боялся учиться в Лаик. Боялся быть оруженосцем Первого Маршала, ехать с ним на войну и всего остального тоже побаивался. Однако со временем я стал замечать, что мои страхи имеют привычку никогда не оправдываться. Напротив. На деле всегда самым страшным оказывалось то, чего я не ожидал.       Я не ждал, что Штанцлер будет меня использовать, что Катарина решит надо мной посмеяться. Что Альдо так глупо погибнет, или что Карваль захочет меня убить. Я всего этого не ожидал и, стало быть, не боялся. И как только я это понял, мой страх сделался для меня чем-то вроде хорошей приметы.       Если я чего-то боюсь – этому, скорее всего, не бывать. Оставив жену и ребёнка одних, мне, действительно, сейчас за них очень боязно, но при этом я знаю, что пока тревожусь за них, с ними, храни их Создатель, ничего не случится.       – Ты снова стал верующим?       – Нет, – улыбаясь, Дик качал головой, – Просто так говорят. Говорят, когда ничего поделать не могут и вверяют судьбу высшим силам.       Однако мы так много говорим обо мне, а я так безумно рад тебя видеть. Расскажи мне уже о себе. Как твои дела, Робер?       – Всё хорошо.       – И всё? – удивился Дик.       – Да, – Робер пожал плечами, – У меня всё по-старому. Поздно уже. Ты, верно, устал? Давай спать. Расскажу тебе подробности завтра.       – Хорошо, – неохотно соглашается Дик, – Завтра, так завтра.

– 2 –

      Ворочаясь в непривычно мягкой постели, Дик долго не мог уснуть, а когда наконец с наслаждением провалился в сон, то почувствовал у виска движение чего-то холодного.       Дик открыл глаза, но это мало меняло картинку. Спросонья во мраке он смог разглядеть тёмное пятно, сидящее рядом с ним на кровати и мягко поглаживающее его по щеке тыльной стороной пальцев.       – Робер? – сонным голосом спросил Дик, – Робер, что-то случилось?       – Ничего не случилось. Он спит. Говорите тише.       – Эр Рокэ?!       – Да не вопите вы так, – вздохнуло тёмное пятно над постелью, – Я вам давно уже не эр. Зашёл узнать, не желаете ли вы со мной выпить?       – Д-да. К-конечно, – от неожиданности Дик слегка заикался.       – Тогда одевайтесь, я вас жду, – скрипнув половицей, пятно растворилось во мгле.       Идея пить с монсеньором сразу же показалась Дику несколько авантюрной. Однако ещё более авантюрной эта идея стала тогда, когда выяснилось, что одеться ему будет не так уж и просто. Все вещи Дика, как назло, куда-то запропастились. Ему осталось только нацепить на себя мундир Проэмперадора Олларии, что и тихо посапывающий Проэмперадор, и страдающий от бессонницы Регент вряд ли бы одобрили.       Потому Дик, не мудрствуя, стянул с постели вязаный шерстяной плед, коим и обмотался поверх ночной сорочки, благо та у него была длинной, длиною пониже колен. Вид получился ещё тот, но Дик скромно надеялся, что в темноте особой разницы меж пледом и плащом Марселя заметно не будет.       Босой он вышел в длинный извилистый коридор, в самом конце которого лился тусклый, жёлтый свет из оставленной кем-то приоткрытой двери. Рокэ, вероятно, озаботился тем, чтобы юноша не заблудился разыскивая покои Регента.

– 3 –

      – Входите, – Дик не стучал, но Рокэ, сидящий в кресле лицом к камину, слышал, как он вошёл, – Налейте себе и располагайтесь.       Комната Регента с первого взгляда поразила Дика пышностью своего внутреннего убранства, слишком уж явно несоотносимого с возможностями придорожной гостиницы. Глазея по сторонам, Дик тотчас предположил, что Рокэ, вероятнее всего, её выкупил. Выкупил для пожизненного и своего только личного пользования.       Обтянутые зеленом бархатом стены сверкали золотом украшающих их шпалер с изображением сцен охоты. Роскошные зеленые атласные занавесы на окнах, затканные золотыми нитями в виде тяжелых гирлянд из цветов и плодов, придавали помещению некую театральность. Блестящий холодным мрамором пол устилал огромный зеленый ковёр в мозаике из акантового листа всевозможных изгибов. И даже кресло, в котором сидел монсеньор, имело глубокий зеленоватый оттенок. Второе – и меньше, и с коричневым пестрым узором, явно выбивалось из общего интерьера. Дик сразу понял, что его сюда принесли. Принесли, возможно, специально для Дика.       Он подошёл к столу. Графин с вином и пустой бокал. Можно было налить себе и проследовать в кресло, исполнив указание монсеньора, но Дик решил, что это будет невежливо. Взяв графин в руки, он направился с ним прямиком к распахнутой золотой пасти льва, украшающей спинку кресла его бывшего эра.       – Позвольте для начала наполнить ваш, – предложил Дик, стараясь проявить учтивость.       Брови Регента съехались к переносице:       – Вы как всегда неподражаемы, Окделл. Где же ваши хвалёные сапоги? И на что это вы изволили променять плащ Марселя?       – Плащ? – опешил Дик, будто рассмотрев свое отражение в сапфировых глазах Регента, – Его, должно быть, отнесли вниз. К остальным. Кажется, Робер решил избавиться от моих вещей, а новые мне принесут только утром. Но, если мой внешний вид вас не устраивает…       – Устраивает вполне, – перебил Рокэ, протягивая свой бокал Дику.       Наполнив бокал монсеньора, Дик вернулся к столу, налил себе и проследовал в кресло.

– 4 –

      – Вы собрались молчать?       Надеяться на то, что Рокэ оставит его в покое, было глупо, но в глубине души Дик всё же на это надеялся.       – Я не знаю, что должно сказать, монсеньор.       – Говорите не то, что должно, а то, что вам хочется.       – Мне хочется помолчать.       – Тогда зачем вы пришли?       – Вы пригласили, и я не посмел ответить отказом, – честно признался Дик.       – Если у вас нет желания здесь находиться, вы можете уйти, – голос Рокэ наполняли усталость и хладнокровие, – Пока ещё можете.       Проглотив неожиданное предостережение, Дик смолчал, поскольку, ещё только собираясь сюда, дал себе слово стойко сносить любые насмешки, колкости и замечания от бывшего эра.       – У вас нет гитары, – оглядевшись по сторонам, заметил Дик в попытке уйти от темы.       – Я давно не играю. Наскучило.       – Жаль. Я бы с удовольствием вас послушал. Послушал, как вы играете. И поёте. Также с не меньшим удовольствием я бы послушал какую-нибудь занимательную или поучительную историю из вашего прошлого. Или, быть может, стихи? У вас превосходный слог, он оставляет трепетное и поистине неизгладимое впечатление.       – Юноша, – Рокэ приподнял свой бокал, разглядывая его на свет и любуясь пунцово-багряными отблесками, – вы опоздали со своей лестью или сарказмом лет этак на несколько. Я не имею ни малейшего желания развлекать вас сегодня.       – Я сказал правду, – обиженно пробормотал Дик.       Рокэ прищурился, впервые взглянув в его сторону:       – Вам боязно?       – Нет, – взволновано вспыхнул Дик, – Мне не то, чтобы боязно. В том смысле, что я не то, чтобы опасаюсь вас, как вам могло показаться. Однако мне действительно боязно говорить с вами. Вероятно, это из-за того, что сейчас меж нами всё настолько хрупко и шатко, что и единое слово может вмиг разрушить достигнутое.       – Меж нами всегда всё было хрупко и шатко, – вздыхая, Рокэ вернулся к пленяющим его взгляд переливам вина в хрустале, – Раньше вы не утруждали себя тем, чтобы замечать подобные мелочи. Расслабьтесь. Вы слишком напряжены.       – Возможно, – согласился Дик, – хотя сейчас обстоятельства исключительные.       – И что же в них исключительного?       – Не знаю, – Дик растерянно пожимал плечами, – У меня такое странное чувство. Я как будто во сне. Будто я сплю, и всё вокруг мне только привиделось. Вы и эта комната, столь необычная на обычном постоялом дворе. Этот камин, эти кресла и это вино в хрустале. Всё здесь отчего-то такое знакомое. И такое далёкое одновременно.       – Вы забыли упомянуть зеркало.       – Какое зеркало?       – Вот там, – Рокэ махнул рукой, – на стене.       – Действительно, зеркало, – улыбаясь, согласился Дик, – Я его не заметил. С моего места в нем отражается шпалера с противоположной стены, и я принял его за картину.       – Если потрудитесь подняться и подойти ближе, то сможете разглядеть в нём своё отражение, а, увидав себя в зеркале, определитесь с тем, сон это или явь, и заодно рассмотрите, кто из нас больше похож на видение. Или, вернее сказать, на привидение.       – Монсеньор, – хохотал Дик, – Дело же не в том, кто как одет, а в том, кто как себя ощущает при этом. Если для вас этот вечер нисколько не примечателен, то для меня он совершенно особенный.       – Слава Создателю, Окделл, – зевая, Рокэ лениво потянулся в кресле, – я уж стал полагать, что рядиться в воронье пугало входит у вас в привычку.       – Нет, – Дика распирало от смеха, – Для меня, монсеньор, этот вечер особенный, не потому, что я наряжен как пугало. Вернее, не только поэтому.       Мое сознание напрочь отказывается верить в то, что всё, что происходит теперь, происходит на самом деле. Мне кажется, я попал то ли в прошлое, то ли в будущее, а, может, и туда, и туда одновременно.       – Вы начинаете говорить загадками, юноша.       – Никакой загадки в том нет, – улыбаясь, Дик пожимал плечами, – Мне кажется, что я в прошлом, поскольку сейчас мне было бы очень легко представить, будто ничего не было. Ни боли. Ни ненависти. Ни зла. Будто я всегда был с вами. Всегда был при вас. И только и делал, что разливал вино по вашим бокалам.       А, с другой стороны, мне кажется, что я в будущем, оттого, что я уже не менее сотни раз представлял себе эту нашу с вами встречу. Репетировал, что имею сказать вам. Продумывал, что вы могли бы ответить.       – И где же все эти ваши заготовки?       – Не знаю, – Дик растерянно улыбался, – Испарились. Буквально все. До одной. А если какие-нибудь и остались, то сейчас я вряд ли бы смог выбрать из них хоть одну мысль более-менее путную. В голове, точно как за окном, всё засыпало снегом. Там только тишина, пустота и усталость.

– 5 –

      – Что ж, – хмурился Рокэ, – если вам нечего сказать, предложите хотя бы тост.       – Тост? – Дик запнулся от неожиданности, – А за что предлагать? За что вам хотелось бы выпить, монсеньор?       – Юноша, предлагая тост, говорите не о том, за что хотел бы выпить ваш собеседник, а о том, за что хотели бы выпить вы сами.       – Я? – разволновавшись, Дик продолжал жать плечами, – Не знаю. Я давно отвык пить вино, монсеньор. И, видимо, также давно разучился произносить красивые тосты. Если вообще когда-либо умел их произносить.       – Не торопитесь, – Рокэ счёл нужным его успокоить, – Подумайте. Продумайте. И только после выскажите вслух.       – Хорошо, – склонившись, Дик какое-то время нервно крутил в пальцах свой бокал, а после резко вскинул голову вверх, уставившись на бывшего эра, – Я вспомнил. Вспомнил, за что мне очень хотелось бы выпить.       – И за что же?       – Я бы очень хотел выпить за то, за что вы не дали выпить мне в прошлую нашу встречу. За жизнь, монсеньор. За жизнь, которая с тех самых пор скорчила мне столько ужасных рож, что оборачиваться и вспоминать страшно, и всё равно осталась прекрасной.       – У вас хорошая память, юноша...       – Благодарю.       – Это был вопрос.       – Тогда не жалуюсь, – скромно улыбнулся Дик.       – Напрасно, – хмурился Рокэ, – Насколько мне помнится, в прошлую нашу встречу вы собирались пить не за жизнь, а за справедливость.       – Вы как всегда правы, монсеньор. Вы правы сейчас и были столь же правы тогда, сказав, что справедливости не существует. Поскольку, если бы она существовала на самом деле, то я, вероятней всего, был бы сейчас уже мертв.       – Это не так-то сложно исправить, как вы полагаете, – задумчиво произнёс Рокэ.       – Я никогда не полагал это сложным.       – Тогда вас вряд ли удивит яд в вашем бокале, – Рокэ приподнял свой, отсалютовав Дику, пока тот замер будто пойманный зверь под убийственно-синим взглядом, – Ну, что же вы, Окделл? Пейте. Пейте за вашу прекрасную жизнь. И я с вами выпью.       Вижу, вы всё ещё удивляетесь? Значит, ваша жизнь вас так ничему и не учит. Вам следовало знать и тогда, что герцогов рода Алва с детства пичкают ядами, и, вырастая, они становятся совершенно к ним нечувствительны, либо чувствительны крайне умеренно.       – Полагаю, вы нечувствительны не только к ядам, монсеньор, – тихо вымолвил Дик, уставившись в свой бокал.       – Пейте, Окделл. Или, клянусь, я волью в вас это вино.       – Зачем вы так? – содрогнувшись, Дик перешёл на шёпот.       – Затем, что за свои поступки следует уметь отвечать, юноша.       – Мои поступки? – Дик попытался приподнять бровь, подражая манере бывшего эра, но, судя по кривой ухмылке на лице его оппонента, вид получился более комичный, нежели рассудительный, – Мои, монсеньор?       Расхохотавшись, Рокэ с мечтательным видом откинулся в кресле:       – А, согласитесь, было бы забавно, когда вы такой довольный и счастливый, полагая, что всем нужны и всеми за всё прощены, почувствовали бы легкий вкус горечи, медленно и неизбежно подступающий к вашему горлу?       Дик вина не пил, но горький вкус на губах и во рту отчего-то сразу почувствовал.       – Пейте, Окделл, – жёстко приказал Рокэ, приподняв свой бокал, – За жизнь.

– 6 –

      Более не взглянув на бывшего эра, Дик аккуратно стянул с плеч укутавший их плед, позабыв его в кресле. Неспешно поднялся, сделал пару коротких шагов до камина и, отведя руку, резко швырнул в очаг свой бокал. Треск хрусталя, бьющегося о кирпичную кладку, слился с шипением вина на огне и хохотом Рокэ.       – Браво, Окделл! И правда, отчего мы одни не спим? Давайте перебудим весь дом.       Дик с обреченным видом обернулся к бывшему эру.       – Вы чудовище, – выдохнул он, – Самое жестокое из всех, кого мне доводилось встречать.       – Наконец-то, – преисполненный восхищения Рокэ взлетел с кресла, – Я уж было решил, что вы и впрямь изменились. Признаться честно, я скучал по вам, Окделл. По вам настоящему. Такому, какой вы сейчас. По этим надутым от нестерпимой обиды щекам. По этим глазам, сверкающим праведным гневом. Будьте любезны, дёрните за шнурок и вызовите слугу. Пусть раздобудет вам хоть какую-нибудь одежду. Выйдем во двор и покончим с этим.       – Нет, – уперевшись взглядом в пол, Дик мотал головой.       – Вы смели бросить мне вызов, юноша, – Рокэ улыбался, но от его улыбки у Дика кровь холодела в жилах, – и я его принял, даровав вам отсрочку. В конце концов, я учил вас не для того, чтоб вы гонялись за Приддом. Извольте. Пришло ваше время платить по счетам.       – Хотите убить – убейте, – выпалил Дик, – Ночь на дворе. Я никуда не пойду. И будить никого не стану.       В ожидании тирады насмешек он закрыл глаза и поджал губы. Пальцы его рук самопроизвольно собрались в кулаки, и Рокэ это заметил:       – Хочу вам напомнить, юноша, что вы одеты неподобающе даже для кулачного боя.       Дик мотал головой. Он не собирался с ним драться. Ни на кулаках, ни на шпагах, ни на чём-либо другом. «Отвечать», «отвечать», «отвечать», – слова Рокэ крутились в его голове, и Дик собирался ответить.       Не открывая глаз, не разжав кулаков, кусая в кровь пересохшие губы, он попытался встать на колени, но в итоге лишь уселся на ковер, прикрывая лицо руками.       – Что с тобой, Дикон? – Рокэ в один прыжок оказался на полу рядом с ним.       Дик в ответ промычал что-то неразборчивое.       – Робер прав, – рука Рокэ скользнула по его плечу и холодной спине, – ты и впрямь не в себе.       – Оставьте, – отмахнулся Дик, тотчас высунувшись из своего укрытия.       – Я тебя не держу, – Рокэ демонстративно убрал свою руку.       – Мне можно идти? – еле выдавил Дик, будучи не в силах ни разговаривать, ни даже взглянуть на бывшего эра.       – Можно, – кивнул Рокэ.       Ухмыльнувшись, он провел рукой по голове юноши и привычным жестом растрепал прядки, отчего у Дика зачесалось в носу, и тот не смог удержаться от чиха,       – Что ни говори, а трусом ты никогда не был, – резюмировал Рокэ, – И жизнью не дорожил. Ни своей, ни чьей-либо ещё.       Нежданная похвала вместо вполне ожидаемых насмешек заставила Дика остаться и попытаться вернуться к первоначальному плану:       – Я должен… Я должен сказать вам, монсеньор…       Сильные пальцы вдруг сжали до боли плечо.       – Ничего ты не должен, – резко оборвал Рокэ.       – Как же...– Дик хотел ещё что-то сказать, но осекся. Два холодных сапфира уставились ему прямо в лицо.       – Пытаться сбросить камень с души, юноша, уместно лишь до тех пор, пока вы не осознаете, что ваша душа и есть этот камень, – Рокэ качал головой, – И большего вам от неё оторвать всё равно не удастся.       – Эр-р-р, – прохрипел Дик, припадая виском на подставленное плечо.

– 7 –

      Выждав пару мгновений, Рокэ скрививил лицо и отстранил Дика от себя:       – Ну, полно уже.       Только теперь Дик заметил, что в руке Рокэ всё это время находился бокал. Стоило юноше лишь раз взглянуть на злополучный напиток, как Рокэ тут же всучил его Дику.       – Пейте. Вам полегчает, – жёстко приказал он, – Вы устали. Это только усталость. Пройдёт.        Дик взял бокал подрагивающими руками, прислонил к губам и так жадно пил, что алые струйки из уголков его губ стекали по шее, кровавыми ручейками впитываясь лён сорочки белый как снег.       Рокэ замер. В синих глазах ночь стала днём. Но не солнечным, светлым и ясным. Притворщица-ночь всего лишь сменила свой цвет. Её тьма побелела, и землю окутала кромешная белая мгла, в которой не видно ни солнца, ни неба, ни краешка горизонта. Только снег под ногами и алые пятна на нём.       – Очень хорошее вино, монсеньор, – голос Дика вырвал Рокэ из его короткого сна.       – Что? – непонимающе переспросил тот, возвращаясь в реальность. Белая мгла растворилась, и перед ним на полу снова сидел его бывший оруженосец в одной сорочке, измазанной вином, с пустым бокалом в руке, поочередно утиравший лицо тыльными сторонами обеих ладоней. Рокэ фыркнул, невольно поймав себя на мысли о том, что действительность порой бывает куда хуже странных видений.       – Очень хорошее вино, – кивая, повторил Дик, – Я давно не пил такого хорошего вина, монсеньор. Можно мне ещё?       – Да. Конечно. Сейчас, – пытаясь собраться с мыслями, Рокэ встал, принёс кувшин, налил Дику, по-прежнему пялясь на алые пятна на белой рубахе, желая вернуться в то видение и подробнее его рассмотреть, но не получалось. И тогда он помог Дику встать.       – Сколько осталось? – поднявшись на ноги, тихо спросил Дик.       – Что? – его вопрос снова выбил Рокэ из равновесия. С нескрываемым интересом он уставился Дику в глаза. Был ли он в том видении? Сколько осталось? Сколько осталось до того кромешного белого дня? – Что ты видел?       – Где? – удивился Дик.       – Фух, – выдохнул Рокэ, прикрывая глаза ладонями и медленно проведя ими от носа к вискам, – Ты спрашивал, сколько осталось? Сколько осталось до чего?       – Яд, монсеньор, – кивал Дик, исподлобья таращась на бывшего эра, – Я спросил, через сколько подействует яд.       Рокэ отвернулся и побрел к креслу Дика. Забрав позабытый в нём плед, он накинул его Дику обратно на плечи:       – Ваша наивность, юноша, порой меня полностью обескураживает. Вы устали. Ступайте к себе и возвращайтесь в кровать. Доброй ночи.       – Доброй ночи и вам, монсеньор, – поклонившись, Дик поспешил поскорее убраться из покоев бывшего эра.

– 8 –

      Утром Дик проснулся от барабанного боя. К его удивлению, барабанили в дверь. Он открыл глаза и огляделся. В комнате больше никого не было, а на прилежно заправленной кровати Робера лежало новое платье.       Дик улыбнулся, замерев от восхищения.       – Обождите! – выкрикнул он, вскочив с кровати. Любуясь обновкой, Дик прогладил её рукой. Ещё совсем недавно он полагал, что такие дорогие и мягкие ткани, изысканные пуговицы, петельки из золотых ниток остались для него в далёком, недосягаемом прошлом, как и сами одежды, шитые точь в точь по его меркам.       – Обождите! – пришлось выкрикнуть дважды. Так бесцеремонно барабанить в дверь покоев Проэмперадора Оларии мог только один человек, и Дик менее всего хотел с ним встречаться, – Проклятый ординарец, – он сказал вслух, негромко, но и не тихо, надеясь, что за дверью расслышат.       Стук на время умолк, предоставив Дику достаточный срок, чтоб одеться. Принарядившись, он подошёл к зеркалу и взглянул на себя с нескрываемым восхищением и каким-то детским восторгом. «Жалко, не видит», – царапнуло где-то в груди, и нелепая детская улыбка сама по себе неспешно сползла с его губ.       Нужно было открыть дверь, выслушать этого несносного торопыгу, который, наверняка, спешил сообщить, что Регент немедля желает видеть своего бывшего оруженосца, и шагнуть, с головой окунувшись в этот давным-давно позабытый мир со всеми его сложностями, непониманием, недоверием, ненавистью, нелюбовью, неправдой и прочими не-не-не, о которых Дик имел счастье так беспечно и так надолго забыть. Он открыл дверь.       – Доброе утро, герцог, – на пороге стоял Валентин.       – Доброе, – Дик на миг растерялся, – Проходите. Прошу извинить, я полагал, за дверью ординарец Первого Маршала. Робера нет.       – Я знаю. Видел, как он уехал. Я пришёл к вам. Полагаю, у нас есть одно незаконченное дело.       Слова были излишни. Валентин предусмотрительно снял перчатку с правой руки и с надменным видом похлопывал ей по левой.       – Леворукий вас всех раздери, – пробормотал Дик себе под нос и чуть громче добавил, – Вы столько ждали. Быть может, отложим?       – Не вижу смысла откладывать.       – Тогда я вынужден отказаться, – Дик слегка поклонился, – Прошу простить, но я имею ряд обязательств, не позволяющих посвятить себя долгу чести.       Перед глазами промелькнула короткая вспышка и рот Дика наполнил вязкий безвкусный фруктовый сироп.       – Вы всё ещё намерены придерживаться своих обязательств? – разминая кулак поочередным сжатием и распрямлением пальцев, уточнил Валентин.       – Тварь закатная, – выругался Дик, подставляя ладони под горячие ручейки, хлеставшие из его носа.       Рук Дику явно не хватало, и капли крови, стекающие по его губам и подбородку, угрожали испортить новое платье. Сообразив это, Валентин быстро достал из кармана выбеленный платок из льняного батиста:       – Уберите руки.       Дик послушно отвел от лица пригоршни, наполненные кровью, разведя их по сторонам, и Валентин, наспех утерев своим платком низ лица Дика, сунул платок ему под нос, собственноручно удерживая вызванный им же самим водопад:       – Вам нужно умыться.       – Ф-там, – гнусаво произнёс Дик, указывая одной из пригоршней в сторону умывальника.       – Аккуратно, не торопитесь, – удерживая платок под носом у Дика, Валентин провел его до вожделенного тазика, над которым тот смог наклониться, не опасаясь последствий, – Подождите. Я вам помогу.       Взяв стоящий рядом кувшин, Валентин полил Дику воды над тазом. Затем сполоснул свой платок, который теперь окрасился в розовый, отжал его и снова сунул под нос уже умытому Дику.       – Четверть часа вам хватит? – уточнил Валентин, передавая платок его новому владельцу.       – Ф-вполне, – уверено ответил Дик, перехватывая организованную плотину под носом в свою руку.       – Тогда жду вас во дворе через четверть часа.       – Ф-там народу ф-тьма ф-тьмущая.       – Сегодня Робер, вроде бы, их подсобрал. Но, впрочем, как вам будет угодно. Тогда встретимся на конюшне?       – Ф-хорошо, – кивнул Дик.

– 9 –

      Всю пожалованную ему четверть часа Дик провалялся в кровати, лёжа на спине и пытаясь остановить кровь. А после, натянув новые лаковые ботфорты, вышел в коридор и, спустившись по лестнице, прошёл через пустующую приёмную. Дом, засидевшийся накануне до позднего вечера, очевидно, ещё сладко спал, что позволило Дику вздохнуть с облегчением. Отказавшись вчера от дуэли, он более всего боялся столкнуться с Рокэ или кем-нибудь, кто мог бы ему передать, что Окделл, со свойственной ему лёгкостью пренебрегающий собственными обязательствами, так вот запросто соглашается принять чужой вызов.       Торопясь к конюшне, Дик сбежал с крыльца и тут же грохнулся оземь. Условия были убийственны. Выпавший накануне снег стоптался, уплотнился и за ночь подмёрз, превратившись в твёрдую и неимоверно скользкую наледь, даже простая ходьба по которой – прямой путь в лечебницу. А ещё неостывшая, не забывшая кротких прощальных ласк осеннего солнца земля отдавала своё уходящее тепло морозному зимнему воздуху, окутавшему её плотным густым туманом из мельчайших капель росы и кристалликов льда.       – Хуже и быть не может, – выдохнул Дик, поднимаясь на ноги и едва удержавшись на скользких подошвах своих новых сапог. Ему срочно нужно было что-то предпринять, и Дик поспешил начать обход площади.       Торговые ряды оказались более чем в запущенном состоянии. Мелкие лавки с казавшимися несоизмеримо большими для них наглухо закрытыми ставнями пестрили старыми, облетевшими, местами покосившимися вывесками. Не мешкая, Дик приступил к поиску. Мясная, кондитерская, бакалейная, булочная – не то. Шляпная, дамская – опять не то. Сапожная, швейная, столярная – пойдёт. Что было сил, Дик начал барабанить по ставням, и на его счастье столяр спал в своей лавке.       – Гвоздей самых мелких с пол пригоршни, любезный, – запыхавшись, умоляюще произнёс Дик.       – Минуту, сударь.       – Нет у меня той минуты, – Дик влетел в лавку, схватил гвозди, молоток и, усевшись на табуретку, спешно стянул с себя сапоги.       Лавочник замер от удивления, видя как молодой господин, удерживающий в зубах запас мелких гвоздиков, поочередно, криво и под разным углом забивает их в подошву лаковых дорогих сапог, оставляя шляпки снаружи.       – Помилуйте, сударь, – столяр хоть и не сапожник, но не смог сдержать своих сожалений, – Что же вы делаете? Позвольте вам помочь. Вы же испортите вашу обувку. Вас потом в таких сапогах ни в один приличный дом и не то, чтобы на паркет, но и на ковёр-то не пустят.       – Денег при себе нет, – не разжимая рта, удерживающего запасные гвозди, просвистел Дик, – Позже зайдёте в гостиницу и спросите Робера. Он за меня за платит, сколько я должен.       – Да будет вам, – хозяин махнул рукой на нежданного сумасшедшего гостя.

– 10 –

      Добежав на конюшню, Дик был удивлён. Вчера он здесь видел не менее полусотни голов, сегодня же их число едва дотягивало до двух дюжин. Он специально прошёлся возле запримеченного с вечера денника. Драко на месте не было. Значит, спрут не соврал, и Роберу действительно пришлось отъехать. Именно пришлось, по-другому, он бы друга не бросил.       Сона была на месте, но, как и накануне, Дик не осмелился к ней подойти. С кем она теперь? Кому досталась её любовь, её преданность, её твёрдая, но легкая поступь? Дик размышлял о лошади так, как размышляют о дамах, с которыми расстались очень давно и провели вместе самые незабываемые моменты.       Он не хотел её видеть. Не хотел думать о ней. Не хотел вернуть. Его прошлая жизнь казалась ему полётом звезды – яркой, стремительной, неугасающей. Полной побед и триумфа, но при этом такой же отчаянной и безысходной.       Ричард Окделл, отвергнутый при дворе сын предателя, сумел заслужить доверие кансильера, и тот добыл ему заветное приглашение в Лаик. Окончив «жеребячий загон» в числе лучших учеников, он приглянулся Первому Маршалу, который выбрал его своим оруженосцем.       Потом была Вараста, война, победа и слава, после чего друзья и враги сошлись в мертвой схватке, и Дик снова оказался в изгнании. Потом Альдо – наследный принц, приютивший беглеца, обласкавший его своей любовью, заботой, вниманием.       Потом любимая женщина стала правящей королевой, и всё обещало быть таким… таким… таким… Дик невольно всхлипнул, сразу вспомнив про сломанный нос. Полёт звезды кончился. Так, как и должен был. Столь же бурно и столь же стремительно, как всё начиналось.       И всё это время Сона была рядом с ним. Она была неотъемлемой частью той его жизни. Со всеми её горестями и радостями, успехами и поражениями. Хотел бы он вернуться? Нет. Хотел ли забыть? Нет. Хотел ли исправить?       Дик вспомнил слова Рокэ, и они его немного утешили. Камень на сердце надо учиться принять, а не сбрасывать. Хотя Дик никогда и не сбрасывал, бегая от себя как от селя в горах. К Соне он так и не подошёл.

– 11 –

      В грустных раздумьях Дик добрёл до денника, в котором с вечера обустраивал Баловня, и ужаснулся, поскольку там никого не оказалось. В мгновение ока он отыскал дежурного конюха, но тот лишь удивленно пожал плечами, мол, конокрадов здесь отродясь не водилось.       Спрут? Дик, наконец, вспомнил про Валентина. Он был здесь раньше него. Не дождался и забрал Баловня? С этой заразы станется отыграться на лошади, чтоб проучить неспешного наглеца. Дик кинулся к воротам, выходящим к загону, но добежать не успел.       Двери сами по себе отворились, и из них показался Валентин, ведущий под уздцы Баловня. Конь разве что не гарцевал от удовольствия. Дик давно уже не видел его таким холеным. Начищенный до блеска, начёсанный, откормленный и явно отоспавшийся в тепле Баловень, казалось, улыбался, дожевывая предложенное ему Валентином яблоко.       – Иди сюда, милый, – Дик, вздохнув с облегчением, бросился навстречу лошади, но Баловень ко всеобщему изумлению наотрез отказался признать в нём хозяина.       Мотнув головой, конь злобно фыркнул и вырвал повод у ухватившегося за него Дика, пряча морду за спину своего провожатого. И хотя Валентин виду не подал, Дик был уверен, что спрута вот-вот разорвёт от столь сложно удерживаемого хохота.       – Простите, я опоздал, – сразу решил отвлечь его Дик.       – Ничего, – сдавлено произнёс Валентин. Обернувшись назад, он заговорщически переглянулся с Баловнем и аккуратно взял того под уздцы. Дик поплёлся за ними до денника.       Вернув Баловня, Валентин уже намеревался выйти из денника, но, получив толчок мордой в спину, вновь повернулся к лошади.       – Прости, забыл, – он вытащил из кармана ещё одно яблоко, – Как обещал.       Баловень творил что-то неимоверное, пританцовывая не иначе как цирковая лошадь. От былой его хромоты не осталось и следа. Дик вообще с трудом верил, что перед ним его конь.       Два дня он тащил за собой по морозу эту хромую, полудохлую, упрямую клячу, не нагружая её даже поклажей. А теперь эта сиротливая тварь, мало, что не признала хозяина, так ещё и готова гарцевать перед первым встречным за яблоко.       Дик хотел отвернуться, но вместо того, нахмурившись и скрестив руки, опёрся о стену денника и приложил голову к потемневшим от времени, холодным доскам.       Спиной чувствуя взгляд, Валентин как нарочно задержался у Баловня, к неимоверному удовольствию последнего.       – Хороший мальчик, – спрут чесал его за ухом, – Намаялся, поди, с таким хозяином.       – Где ваши секунданты, герцог? – с тоской в голосе поинтересовался Дик.       – Там же, где и ваши, – не обернувшись, зло фыркнул спрут.       Дик вздохнул, вспомнив, как Рокэ когда-то давно учил его, что дуэль от убийства отличают лишь правила. Значит, будет убийство.

– 12 –

      – Возможно… Если мне были бы известны причины, – Дик принялся ковырять ногтями потемневшие от времени доски.       – Я вам не верю. Ни единому слову, – отчеканил спрут, поглаживая Баловня, – И этот сообразительный малый – прямое тому доказательство.       За кого вы вчера просили? За него? Или за себя? Ваш конь не хромает. Так кого же Рокэ не должен губить? Его или вас? – качая головой, Валентин повернулся к Дику, – Вы не оклемаетесь, Окделл. Никогда. На это нет шансов.       И всё это ваше вчерашнее представление противно до тошноты. Неужели вы думаете, что вам хоть кто-то поверил?       – Думаю, да, – вздыхая, Дик прятал глаза, выцарапывая тонкие линии на мягкой поверхности.       – Рокэ оставил вас только для Робера. Иначе его бы вчера пришлось посадить под замок. Я не осуждаю их. Возможно, к их возрасту во мне тоже проснётся некоторая сентиментальность.       Робер потерял всех, кого только мог. Он хватается за вас как за соломинку, связывающую его с прошлым. Прошлым, в котором он был беззаботно молод, его сердце свободно от шрамов потерь, а голова – от седин.       Он полагает, если вы будете рядом, то он сможет вернуться в то время и вновь обрести ту свободу, но это самообман. В вас всё прогнило, Ричард. Ровно также, как на этой стене. И эта соломинка ничем ему не поможет.       – Мне показалось, Марсель мне поверил.       – Вам показалось. Хитрый кот играл весь вечер не с вами, а с Рокэ. Он трётся о ноги гостей не потому, что хочет выразить им свое радушие или гостеприимство. По большому счету, коту до гостей дела нет. Они приходят, уходят, меняются. Временами мне кажется, что он даже не задумывается над тем, чьи ноги он трёт.       Желая показать свое добродушие, он умиляет хозяина. Потому скупой на наигранную доброту Рокэ и держит его при себе. Он, как и многие, считает подобное поведение графа занятным. Марсель вчера лишь отрабатывал свой хлеб, не иначе. Надеюсь, вы всерьёз ему не поверили?       – Я не верю вам.       – Что ж, вы мне не верите. Я вам не верю. Самое время обговорить условия. К тому же у нас нет секундантов.       – Я не смогу вас убить.       – Кто бы сомневался. Мне более чем понятно, что это не в ваших интересах. Вам сейчас следует вести себя как можно тише. Поэтому, если фортуна вам всё же улыбнётся сегодня – бегите. Бегите как можно быстрее и дальше. Вам не привыкать.       – Я устал бегать.       – В таком случае, я вам помогу. Отправив вас сегодня в Закат. Где давно вам и место.       – За что вы меня так ненавидите?       – Вы ещё спрашиваете? У вас хватает наглости спросить?       – Я ничего вам не сделал… Ну, не считая…       – Окделл, вы сумасшедший? Вы перешли черту допустимого. Подняли руку на святое. На королеву. На беззащитную женщину. На беременную женщину. Ребёнка которой едва удалось спасти. Вы хотя бы на миг представьте, что на её месте могла быть ваша жена. Это мог быть ваш ребёнок.       – Не сравнивайте.       – Ах, не сравнивать? – Дик впервые увидел, как дернулись скулы и по лицу Валентина прокатились эмоции, – Ваше счастье, что у меня не осталось платка.

– 13 –

      – Что вы им скажете? – Дик спросил равнодушно, с какой-то сквозящей безысходностью в голосе.       – Скажу, что принял вашу позицию. Я, как и вы, уверен, что ваш дядюшка справится ничуть не хуже. Возможно, ему действительно не хватало кольца с вашей шеи. Возможно, ваше тайное воскрешение являлось для него помехой. Как бы там ни было, я собираюсь исправить и то, и другое.       Да и кто знает, выйдет ли вообще что-нибудь из этой затеи. Рокэ намерен попробовать, но я с ним не соглашусь. На Северной башне должен быть кто угодно, но только не вы.       Я ни секунды не верю в ваши раскаяния. Вчера, обливая грязью Ричарда Окделла, вы говорили о нём как о каком-то стороннем для вас человеке. Вы же у нас Дик. А он – предатель, убийца и негодяй – надорский выродок.       За столом вы повторяли о себе лишь то, что, очевидно, каждый день слышали в той надорской глуши, из которой вы выползли. Как тупой попугай. Не ассоциируя себя с теми бедами, которые вы принесли этим людям. Не задумываясь над словами, которые вы произносите. И не вникая в суть этих фраз.       Если бы было иначе, вы бы давно вставили пистолет себе в глотку, и обошлись бы без нас. Скажите, Спаситель вы наш, если бы бесноватые не одолевали конкретно ваш дом, и вас не толкнула нужда пойти и продать вашу шкуру за сотню серебряных, вы бы пришли сюда?       – Нет.       – Отчего-то я в этом не сомневался. Вы ничуть не изменились, Окделл. Как думали только о себе раньше, так и продолжаете думать теперь. Вам плевать на людей. Всегда было плевать. Вы всегда были готовы жертвовать собой только в собственных интересах. С тех пор мало что изменилось. Разве что круг ваших интересов стал чуточку шире, потому что теперь у вас есть семья.

– 14 –

      Баловень, слушая их разговор, окончательно принял сторону Валентина. Окрысившись на Дика, он злобно фырчал, постукивал копытами и мордой подталкивал спрута в плечо.       – Ваш конь говорит: «Пора», – резюмировал Придд, – Жду вас с другой стороны от загона. Снег там ещё не умяли, и будет не так скользко.       – У меня нет шпаги.       – Шпагу я вам одолжу.       Валентин вышел из денника, а Дик остался стоять. Он будто не мог отклеиться от холодной, потемневшей стены, к которой прилип. Ни телом, ни головой, ни взглядом, ни даже кончиком пальца. Эта холодная, темная гниль затягивала его всё сильнее. Скрежеща по ней пальцами, он бесцельно продолжал выводить на её поверхности какие-то дурацкие, ему самому непонятные линии.       Баловень ещё раз презрительно фыркнул и сочувственно засопел.       – Не стыдно? – убрав руку со стены, спросил Дик. Подойдя, он встал ровно напротив, стиснул зубы, ухатился за повод и резким движением притянул морду коня к себе так, чтоб Баловень даже не думал вырваться. Стукнувшись с ним лоб в лоб со всей силы, Дик процедил сквозь зубы от боли, – Предатель. Обняв коня, он растрепал пушистую гриву и, напоследок поцеловав тёплую морду, поспешил догнать Придда.

– 15 –

      Валентин начал агрессивно, без разведки, сразу в грудь и в лицо по верхней позиции. Дику с трудом удавалось отводить его шпагу от своего правого плеча хотя бы на левое.       Входя в азарт от беспомощности соперника, Придд широкими выпадами проводил одну за одной серии прямых быстрых уколов в грудь и правое бедро, не забывая при этом финтить – вытягивать руку раньше, чем делать выпад, чтобы удар приходился не туда, куда указывала рука. Не ошибиться при этом Дику было практически невозможно, и он ошибался.       В честном бою действие нападения всегда значительно дольше действия защиты, и основной принцип последней построен именно на том, чтобы грамотно использовать это преимущество, угадывая намерения противника и чуть заранее предпринимая ответные шаги. На финтах же всё преимущество защиты Дика во времени полностью пропадало.       Реагируя на обманные движение Валентина, он открывался всё больше, и Дик это прекрасно осознавал. Осознавал, что жить ему, вероятно, оставалось лишь несколько коротких мгновений, но Валентин всё же грохнулся, поскользнувшись на очередном своём ложном выпаде, и Дик рассмеялся, радуясь не столько смешному падению ненавистного спрута, сколько дополнительно отведённому ему самим Создателем времени.       – Поднимайтесь, герцог, – Дика распирало от гордости, от сознания собственной честности и чувства морального превосходства над противником. Пусть эту дуэль ему и не выиграть, но последние мгновения жизни он, слава Создателю, проведёт как достойнейший из достойных.       – Я поскользнулся, – оправдывался Валентин.       – Не спорю, – кивнул Дик, и противники, отсалютовав друг другу, вновь сошлись на дальней дистанции.       На этот раз Валентин, видимо, решил отказаться от своих излюбленных финтов и играл честно, сразу же переведя позицию в ближний бой и обрушив на Дика серию грубых, размашистых ударов по голове, правому и левому боку.       Такие удары на близкой дистанции можно было выполнять и без выпада, что лишало атакующего возможности поскользнуться. Валентина это обстоятельство безусловно радовало, а Дика не могло не огорчать, но вскоре и он стал замечать, что навязанный ему ближний бой имеет ряд существенных преимуществ.       Во-первых, боковые удары, требующие большого пространства и оттого недопустимые в массовом бою, у привыкшего фехтовать именно в нём полковника Придда выходили не особо удачными.       Во-вторых, предусмотрительно вбитые Диком в подошвы новых сапог гвоздики срабатывали на отлично, позволяя ему осуществлять защиту не столько оружием, сколько собственным телом, используя различные отступления, уклонения и даже подскоки. Дик и сам был в восторге от собственной прыти и ловкости.       И, наконец, в-третьих, защита оружием у Дика отчего-то выходила несоизмеримо легче по сравнению с тем, как он осуществлял её раньше.       – Вы лжец, – надменно объявил спрут на очередном ударе.       – И в чем теперь моя ложь? – защищаясь, парировал Дик.       – Вы сказали, что не имели возможности практиковаться с той нашей встречи, тогда как я замечаю возросшую уверенность ваших движений.       – Хм, – ухмыльнулся Дик, подражая манере бывшего эра, – Может, шпаги в руке я не имел счастья держать, но потаскай вы с моё кирку да лопату, вам бы тоже этот бренный кусок металла гусиным перышком показался.       Неизменно выводя своё тело за пределы досягаемости шпаги противника, Дик каждый раз подставлял под укол или удар Валентина собственный клинок, используя при этом всего лишь три вида защиты, отсчитывая их про себя на манер какой-то давно позабытой детской считалочки: «по-второй», «по-четвертой», «по-пятой» и вновь «по-второй».       Если укол Валентина следовал в правую ногу, приходился на правый бок или живот, то Дик, описывая круг «по-второй», уходил остриём вниз и подавал кисть вперёд, отталкивая противника.       Если же Валентин колол в туловище по внутренней линии, то Дик «по-четвертой» переносил свой клинок вертикально влево, удерживая кисть на уровне живота, а острие выше лба.       От сыпавшихся на него ударов по голове Дик поднимал плоскость клинка, ставя её «по-пятой» параллельно земле и перпендикулярно шпаге противника, выставляя руку вперёд ровно настолько, чтобы видеть их скрещенные клинки, не задирая лица.       По сути, Дику оставалось только дождаться, пока Валентин, заигравшись, ошибётся и уронит на него свою шпагу не тем боком, что называлось "плашмя". В крепости своей руки он был уверен как никогда раньше – клинок Валентина при ударе неверным сечением выгнулся бы настолько, что разлетелся в куски.       Однако этот надменный педант никак не хотел ошибаться, и подобно предыдущей их партии исход решил случай. Осыпая Дика сплошными боковыми ударами в ближнем бою, Валентин увлёкся настолько, что и сам не заметил, как снова перешёл к широким выпадам. Подошвы Дика не подвели, а спрут оказался сидящим перед ним на скользкой, уже утоптанной ими наледи.       – Всё, герцог, – прижав его шпагу ногой, Дик черканул своим остриём под левым плечом Валентина, – Вот вам ваша первая кровь. Победа за мной. Бой окончен.       – Я требую продолжать.       – Нет. Вы сами сказали, что правила определит победитель, – Дик протянул ему руку, – Поднимайтесь.       Запыхавшийся Валентин с нескрываемой злобой уставился на не менее раскрасневшегося Дика, всем своим видом отказываясь от протянутой ему открытой ладони.       – Ну же, герцог, – настаивал Дик, – Я дважды предлагать не стану. Следующая царапина останется у вас на щеке как память о нашей встрече и вашем глупом упрямстве.       Валентин, поджав губы и опустив взгляд, ухватился за Дика, и тот уже было потянул его на себя, но в этот момент раздался хлопок и Дик, потеряв равновесие, упал Валентину в объятия.       – Что с вами? – Валентин лишь на миг обхватил мокрую и горячую спину Дика и тут же отнял свою руку обратно, уставившись алую как закатное солнце ладонь.