ничто не вечно под лунной

Поднимаю рубашку, и доктор Хамид мрачнеет и сдвигает брови к переносице, глядя на воспаленную кожу вокруг клапана. Потом наклоняется, осторожно дотрагивается до покрасневшего места и бормочет что-то вроде извинения, когда я вздрагиваю и моргаю. Проснувшись утром, я заметил, что воспаление усилилось, а увидев выделения, сразу вызвал врача. Через минуту доктор Хамид выпрямляется и вздыхает: – Давай попробуем бактробан, понаблюдаем день-другой, как он подействует. Может, очистится? Опускаю рубашку, с сомнением поглядываю на доктора Хамид. В больнице я уже неделю, и если температура спала и ангина прошла, то с воспалением ситуация только ухудшилась. Доктор наклоняется и ободряюще пожимает мне руку. Ладно, будем надеяться, что она права. Потому что в противном случае меня ждет операция. А это означает, что так или иначе Алену и маму придется побеспокоить. Звонит телефон, и я оглядываюсь – может быть Арсений? – но нет, на экране сообщение от мамы: Ланч в кафетерии? Встретимся через 15 минут? В переводе с маминого это означает, что она уже в пути. Я удерживал ее целую неделю, говорил , что все как обычно, что ей будет скучно, но в этот раз она настроена решительно и слышать ни о чем не желает. Отправляю короткое «да» и со вздохом поднимаюсь, чтобы переодеться. – Спасибо, доктор. Она улыбается и идет к двери. – Держи меня в курсе, Антон. Скажу Алексею , чтобы присмотрел за тобой. Надеваю свежие джинсы и свитшот, оставляю в блокноте запись – добавить в список бактробан – и иду к лифту. Поднимаюсь, перехожу во второй корпус. Мама уже стоит возле кафетерия – волосы собраны в свободный хвост, под глазами глубокие темные круги. С виду она худее меня. Обнимаю ее крепко и невольно напрягаюсь, когда она касается воспаленного участка. – Все в порядке? – Мама смотрит на меня оценивающим взглядом. Я киваю. – Да, все отлично. Лечение – как ветерок. Дышать уже намного легче. А ты как? Она тоже кивает и широко улыбается. Вот только улыбка так и остается на губах. – Хорошо. Все хорошо. Мы становимся в длинную очередь и, как обычно, берем салат «Цезарь» для нее, бургер и молочный коктейль для меня, а еще горку картошки фри для нас обоих. Со столиком нам везет – освобождается место в углу, у широкого окна, подальше от всех остальных. За стеклом по-прежнему неспешно падает снег, и землю уже накрывает чистым и пушистым белым одеялом. Надеюсь, мама уйдет раньше, чем погода испортится. К тому времени как я приканчиваю бургер и поглощаю 75 процентов картошки фри, мама едва успевает приступить к салату. Ест медленно, без аппетита. Лицо усталое. Похоже, снова всю ночь просидела за компьютером, читая одну за другой статьи и заметки о легочных имплантатах. Помочь ей сохранять спокойствие могла только Алена. Только она одним лишь взглядом останавливала ее на краю, не давала отчаянию накрыть ее с головой, утешала так, как не мог утешить никто другой. – Мам, диета разведенки не идет тебе на пользу. Она вскидывает голову, удивленно смотрит на меня: – Ты о чем? – Ты сильно похудела. Алене не помешало бы помыть голову. Эй, это я должен так выглядеть! Мне так и хочется спросить: «Неужели непонятно, что вы нужны друг другу?» Она смеется, забирает мой молочный коктейль и одним глотком отпивает едва ли не половину молока. – Нет! – в притворном отчаянии вскрикиваю я и бросаюсь через стол, пытаясь вырвать стаканчик, но тут крышка отлетает в сторону, и коктейль выплескивается на нас обоих. Впервые за долгое время мы хохочем как сумасшедшие и только что не падаем от смеха на пол. Мама берет салфетку, осторожно вытирает брызги на моем лице, и ее глаза вдруг наполняются слезами. Я хватаю ее за руку. – Мам, что? – Смотрю на тебя и думаю… они сказали, что ты не… – Мама трясет головой, закрывает лицо ладонями, но слезы просачиваются сквозь пальцы. – Но ты здесь. Взрослый. И красивый. А они все ошиблись. Она вытирает салфеткой слезы. – Не представляю, что бы я делала без тебя. У меня холодеет в груди. «Не представляю, что бы я делала без тебя». Я с усилием сглатываю, поглаживаю ее по руке, но мысли уже устремляются к воспалению. Перед глазами таблицы. Приложение. Эти 35 процентов как камень на груди. До тех пор, пока я не получу трансплантат, показатель не изменится. До тех пор только я сам могу не дать себе умереть. Могу и должен. Потому что, только поддерживая меня, мама и Алена держались сами. Мама уходит, а я направляюсь прямиком в спортзал – Арсений хочет укрепить мои слабые легкие всеми возможными и доступными средствами. Я уже готов сказать, чтобы он не приходил – в конце концов, мне есть что обдумать, но с другой стороны, Арс и сам не бывал в спортзале, наверно, лет сто. Беспокоиться о нем и о семье одновременно – это уж слишком, тогда сосредоточиться на чем-то другом просто не хватит сил. Поход же с Арсением в спортзал – это проблема, которую можно решить незамедлительно. Начинаю с того, что сажусь на велотренажер. С некоторых пор спортзал стал одним из самых популярных мест во всем центре, и я частенько приходил сюда размяться во второй половине дня. Три года назад его обновили и расширили практически вчетверо, разместив баскетбольную площадку, бассейн с соленой водой, новенькие кардио- и силовые тренажеры. Отдельный, просторный зал с широкими, выходящими во двор окнами предназначен для йоги и медитации. Прежний, старый спортзал ограничивался одним унылым помещением с разносортными гантелями и инвентарем, выглядевшим так, словно его изготовили сразу вслед за изобретением колеса. Оглядевшись по сторонам, вижу Арса, который, задыхаясь и цепляясь из последних сил, пытается удержаться на беговой дорожке. За спиной у него портативный концентратор. В спортзал я его практически затащил и должен признаться: видеть, как он старательно играет роль ворчуна, довольно забавно. Он не смог даже воспользоваться отговоркой и сослаться на «запрет покидать третий этаж», потому что у Леши сегодня ночная смена, а Елена с радостью отпустит Арсения куда угодно, если только это поможет ему улучшить легочную функцию и укрепить здоровье вообще. – Хотелось бы мне знать, когда плоды нашей договоренности станут доступны и второй стороне? – выдавливает он, напрягая последние силы, и смотрит через зал туда, где я кручу педали на велотренажере. – Я сделал все, о чем ты просил, но отдачи от инвестиций не получил. – Капец я толстый. Уже потею, – отзываюсь я, чувствуя на лице капельки пота. Арс шлепает ладонью по кнопке «стоп», дорожка резко останавливается, и он, вставив в нос канюлю и отдуваясь, поворачивается ко мне. – У меня грязные волосы, и еще я устал, а моя тележка… – Хочешь изобразить меня потным? Отлично! Вот тебе еще! – Я кручу педали так, словно спасаюсь от погони, и число оборотов в минуту возрастает едва ли не в четыре раза. Легкие уже горят, горло рвет кашель, кислород с шипением вырывается из канюли, а воздуха все равно не хватает. Ноги двигаются все медленнее, приступ кашля налетает и затихает, и мне удается наконец восстановить дыхание. Арсений качает головой, и я бросаю взгляд на цифровое табло велотренажера, стараясь не замечать медленно растекающуюся по лицу краску. Мы оба устало бредем в пустой зал для йоги, причем я иду впереди, а он за мной, отстав на полтора метра. Я сажусь к окну. Стекло прохладно от белого одеяла, накрывшего все снаружи. – Мне надо позировать или как? – спрашиваю я, поднимая руку, чтобы поправить волосы, и застываю в театральной позе. Арс смеется и достает скетчбук, угольный карандаш и, к немалому моему удивлению, надевает голубые латексные перчатки. – Нет. Просто будь естественным. О да, хорошо. Это легко. Я наблюдаю за ним. Арсений полностью сосредоточен, темные брови сошлись к переносице. Он поднимает голову, изучающе смотрит на меня синими глазами, и я торопливо отворачиваюсь, вынимаю собственный блокнот и листаю страницы. – Что это? – Арс указывает на блокнот карандашом. – Список ежедневных дел, – объясняю я, вычеркивая пункт 12 «спортзал», и, спустившись к самому низу, вписываю «Арсений, портрет». – Список дел? – Он качает головой. – Довольно старомодно. – Ну видишь ли, я получаю удовольствие от таких вот простых вещей. – Я беру карандаш и вычеркиваю «Арсений, портрет». Он делает кислое лицо: – Вот теперь ты действительно сделала мне больно. Я опускаю голову, но спрятать от него улыбку не получается. – Так что еще у тебя в этом списке? – спрашивает Арс, склоняясь над скетчбуком и начиная что-то заштриховывать. – В каком списке? В моем главном или ежедневном? Он тепло смеется и качает головой: – Ну конечно. Разумеется, у тебя два списка. – Оперативный и долгосрочный! В этом есть своя логика, – защищаюсь я, но он только усмехается. – Давай, срази меня своим главным списком. Самым важным. Листаю страницы. Давно я не открывал эту часть тетради. Записи сделаны разными чернилами – красными, синими, черными, а две или три даже флуоресцентными, – в шестом классе у меня был набор гелевых ручек. – Сейчас, минутку. – Веду пальцем вверх. – Волонтер на важном политическом мероприятии. Выполнено. Я зачеркиваю запись. – «Изучить все произведения Уильяма Шекспира». Выполнено. Еще одна горизонтальная черта. – «Поделиться всем, что знаю, с другими больными кистозным фиброзом». Это у меня…так… да, в Твиттере. Вычеркиваю пункт и смотрю на Арса. Странно, он, похоже, ничуть не удивлен. Кое-кто меня проверяет. – Значит, твой план – умереть большым молодцом, чтобы вступить в дискуссионный клуб мертвецов? – Он указывает карандашом в окно. – А ты когда-нибудь думал о том, чтобы… ну, не знаю… попутешествовать по миру или о чем-то в этом роде? Опускаю глаза, вижу номер 27: – «Побывать в Сикстинской капелле с папой ». Не зачеркнуто. Я откашливаюсь и иду дальше. – «Научиться играть на гитаре ». Выполнено! «Овладеть разговорным немецким …» – Нет, серьезно, – перебивает меня Арсений – Ты когда-нибудь делаешь что-то не из списка? Не обижайся, но все, что ты там написал, звучит как-то не слишком весело. – Я закрываю блокнот, а он продолжает: – Хочешь услышать мой список? Поучиться живописи у Ильи Репина. Смотришь на его деревья, голубовато-желтые краски и думаешь, что нет, так не бывает, а потом… – Илья Репин умер, – вставляю я. Арс криво усмехается: – А, ну да. Тогда… придется довольствоваться сексом в Ватикане! Я закатываю глаза: – Думаю, в таком случае у тебя больше шансов встретиться с Ильей Репином. Арсений подмигивает, но тут же становится серьезным. Таким серьезным я его, пожалуй, и не видел: – О’кей, о’кей. Да, я хотел бы попутешествовать по миру и увидеть его по-настоящему, понимаешь? Не просто из окна больницы. – Он опускает глаза и продолжает рисовать. – Больницы везде одни и те же. Одинаковые палаты. Одинаковые, выложенные плиткой полы. Один и тот же стерильный запах. Я побывал везде, но толком ничего не видел. Смотрю на него. По-настоящему. Он работает. Волосы падают на глаза, лицо сосредоточенное, ни намека на обычную ухмылку. Объехать едва ли не весь свет, но так и ничего не увидеть, кроме больничных стен. Интересно, каково это? Что касается меня, то я ничего не имею против больницы. Здесь я чувствую себя в безопасности.Мне здесь привычно и уютно. Но я приезжаю сюда, в одно и то же место, едва ли не всю свою жизнь и чувствую себя здесь как дома. Если бы я улетел на этой неделе в Сочи и оказался в больнице, радости мне бы это точно не прибавило. Наверно, жалел бы себя, несчастного. – Спасибо. – За что? – Он поднимает голову. – За то, что сказал что-то настоящее. Арсений смотрит на меня несколько секунд, потом ерошит волосы. Тема разговора сменилась, и ему не по себе. – У тебя глаза зелёные … как изумруд. – Он указывает на окно, через которое сочится свет. – Я и не замечал, пока не увидел при этом освещении. От этих слов и теплого взгляда сердце начинает глухо стучать в груди. – Нет, правда, красивые глаза, – говорит Арс секундой позже, и по его щекам растекается едва заметный румянец. Не поднимая глаз, он водит карандашом по бумаге, откашливается. – В смысле… если рисовать… Прикусываю губу, чтобы не улыбнуться. Впервые в жизни я ощущаю вес каждого сантиметра, каждого миллиметра из тех полутора метров, что лежат между нами. Поправляю свитшот, смотрю на кучку ковриков для занятий йогой в углу и стараюсь не думать о том, что это пустое пространство останется между нами навсегда. Вечером я впервые за день открываю Фейсбук и просматриваю фотографии из Сочи, выложенные моими друзьями. Лайкаю новую фотографию профиля Оксаны. Подруга стоит на доске для серфинга с широкой глуповатой улыбкой; мои предупреждения насчет использования крема от загара, судя по обгоревшим плечам, остались без внимания. Другая фотография, сделанная Левой через несколько секунд после первой, доказывает, однако, что успехи Оксаны в серфинге – пока еще дело будущего. Удержавшись на доске три с половиной секунды, она успела улыбнуться в камеру, после чего благополучно свалилась в воду. Обнаружив еще одну фотографию – ее запостил у себя Стас, и на ней его загорелая рука лежит на плечах Окс, – я исполняю небольшой победный танец. А когда вижу подпись под фото «Красотка из Сочи», чуть не падаю со стула. Быстренько ставлю «лайк» и закрываю приложение, чтобы послать ей сообщение – Вперед, Окс! – и добавить эмоджи с глазами-сердечками. Оглянувшись, вижу, что блокнот все еще открыт на списке сегодняшних дел. Внимание привлекает пункт 27 «Сикстинская капелла с папой ». Я снова открываю ноутбук и подвожу курсор к голубой папке, которая называется «Отец». Поколебавшись секунду-другую, открываю – в ней море видео, фотографий. Кликаю по GoPro-видео, которое отец прислал мне два года назад, и вижу его на высоком шатком мостике. Далеко внизу – так далеко, что голова кружится, – бежит бурлящая река. – С ума сойти, а, Тох? – спрашивает папа и возвращает на место сместившуюся камеру. – Вот, подумал, что тебе тоже захотелось бы это увидеть. Он поправляет шлем, и я снова вижу мост, его край и далекую воду внизу. И в следующую секунду, не предупредив, бросается с моста. Я низвергаюсь в пропасть вместе с ним, и его восторженные вопли громким эхом отдаются в динамиках ноутбука. Пружинящий трос тянет отца обратно. Мы летим назад; отец, задыхаясь, вопит: – С днем рожденья, Тоха! Сглатываю через силу и захлопываю ноутбук, локтем задевая банку с газировкой на прикроватной тумбочке. Пузырящаяся жидкость выливается на столешницу и каплями стекает на пол. Отлично. Наклоняюсь за банкой, переступаю через лужицу, бросаю банку в мусорную корзину и выхожу в коридор. Проходя мимо сестринского поста, замечаю, что Елена, склонив голову, дремлет в кресле с открытым ртом. Осторожно открываю дверь в кладовую уборщицы и тихонько, чтобы не разбудить медсестру, беру бумажные полотенца из стопки на полке с чистящими средствами. Тем не менее Елена слышит что-то, просыпается и смотрит на меня сонными глазами. – Ты слишком много работаешь, – говорю я. Она улыбается и раскрывает объятия, как делала, когда я был младше и день в больнице выдавался особенно трудный. Словно ребенок, топаю к ней , обнимаю за шею, вдыхаю знакомый, ванильный запах ее духов. Закрываю глаза, кладу голову ей на плечо и притворяюсь, что сплю.