Я твой

Даже после того, как все обвинения были сняты, а его доброе имя и статус восстановлены, Шэнь Цинцю не спешил возвращаться. Да, он трус и отребье, раз выбрал приютиться под боком у зверя, нежели вернуться к тем, кто теперь так громко называет себя его семьёй. Легко звать его братом теперь, когда демон сделал всю работу - предоставил доказательства и факты на каждое обвинение, при этом выкрутившись так, что обыватели прониклись к жалкой жизни Шэнь Цзю не презрением, но сочувствием, пусть и замешанным на жалости. Демон использовал все мыслимые и немыслимые способы, даже угрозу войны с его Царством, только бы от его собственности наконец отстали и даже не подумали трогать. Если бы Шэнь Цзю был чуть менее... чуть менее самим собой - озлобленной, истекающей кровью тварью, он бы посчитал такую... заботу... даже милой. В конце концов это был первый раз, когда за него так откровенно заступались. Причём тот, от кого такого совсем невозможно было ожидать. Тот, кто изначально вернулся с целью разорвать на куски. Зверь появлялся редко, только чтобы отметиться его запахом, склоняясь лицом к ледяным рукам. Он выглядел... Если бы это был чей-то другой омега, если бы это была девушка, Шэнь Цинцю в ярости бы высказал его альфе всё, что о нём думает. Даже если он считает омег жадными себялюбивыми тварями и ненавидит мужчин, они всё равно оставались... хрупкими. Он не раз и не два видел, как чахнут эти создания в отсутствие заботы и принятия. К таким цветочные сестрички относились особенно бережно, баловали сладостями и мурлыкали всякие приятные вещички, под которыми омеги расцветали, распускали как увядшие цветы новые бутончики. У них даже запах менялся. Зверь же... выглядел запущенным. Он явно был вынужден следить за собой, потому что никто не будет уважать и бояться грязнулю с немытыми волосами. И всё равно, было в его образе что-то откровенно брошенное, ощущение ненужности. Шэнь Цзю сжимал зубы и мотал головой, пытаясь избавиться от этих мыслей. Жалко тебе его стало? Отношение хорошее почувствовал? Только поддайся, и тебя разорвут на куски! К слову о звере... Что-то давно он не появлялся. Шэнь Цзю не считал дни, в этом дворце не было времени. Ему были предоставлены изысканные блюда, множество книг из не так давно разорённого дворца Хуаньхуа, бывшие ученики которого теперь смешались с демоническими существами. А-Лэ, его личная служанка, тонкая и звонкая девчушка без запаха, бочком толкнула дверь и внесла поднос. Она была милой, и всё же Шэнь Цзю не мог не думать, что ему в насмешку предоставили служанку совсем такую же, как он - тоже изломанную, когда-то уничтоженную в пыль. Но, в отличие от него, в моменты страха по её губам скользила довольная, хищная усмешка. А однажды на особенно яростные приставания А-Лэ, ощерившись огрызками ауры, прорычала: - Мой Повелитель живьём скормит твои кишки демоническим псам, а ты будешь ещё живым и смотреть на это. Только позже Шэнь Цзю, всё равно вступившийся за девушку и заслуживший за это щенячью преданность, узнал, что именно так Ло Бинхэ поступил с её насильником - заковал в лёд, распотрошил и влил свою кровь. Отродье жило до тех пор, пока голодные морозные волки не сожрали его последнюю частичку, и орало так, что слухи ходили не только по демоническому, но и по человеческому Царству. ... Что же, по крайней мере зверь был хорошим господином. А-Лэ расставила чай и закуски, достала из рукава домашнее задание, которым её щедро награждал Цинцю, и как-то застенчиво помялась, когда он спросил, куда подевался её хозяин. - Господин... Повелитель пока отсутствует, - заикается, с чего бы? Шэнь Цинцю всегда был доброжелателен к ней, он не обижает женщин. - Если... Если мастер Шэнь не против, он не мог бы дать что-то из своей одежды... на которой есть его запах? Шэнь Цинцю нахмурился. Такие вещи были в их мире очень... очень интимными, личным. Носить или брать одежду у кого-то, помечать себя запахом... Это как на весь мир кричать о вашей принадлежности друг другу. - Зачем тебе? Вспыхнула и попыталась бухнуться на колени. - Это не мне! Я не посмею! Это точно-точно не мне! От всех этих недоговорок у Шэнь Цинцю начинала болеть голова. - Где он? - почти рычание. Чёртов зверь, хватит игр! - Повелитель убьёт меня, точно убьёт, - пробормотала попеременно то бледнеющая, то краснеющая А-Лэ, и всё же махнула Шэнь Цинцю идти за собой. Коридоры были петляющими и запутанными, а у нужной двери кожу опалило множество заклинательских массивов и демонических техник. А-Лэ не пустило, и она осталась в шагах позади. - Он тебя не тронет, - пообещал Цинцю, распахивая и закрывая за собой дверь. Глаза А-Лэ, несмотря на заверения, оставались испуганными и взволнованными. Едва он оказался в помещении, больше похожем на запущенную коморку, как в нос и голову ударил запах. Нет, не так. Запах. Запах одиночества, ожидания, боли и жажды. Из вороха шкур и одеял показалось бледное и влажное от слёз лицо. Ло Бинхэ выглядел ужасно. И пах так, будто в жизни не видел хорошего. Хотя Шэнь Цинцю видел всех этих увивающихся за ним девушек, пытавшихся хоть ненадолго оставить на омеге свой запах. Ни один не держался дольше мгновения. Всхлипнул, заскулил и потянулся аурой. Шэнь Цинцю зашипел и отшатнулся. Тут же невидимые щупальца втянулись, а запах стал ещё горше. То, что осталось в Шэнь Цинцю от альфы, заскулило в ответ. Запах, до того густой, что в нём можно захлебнуться, умолял, звал, он был таким нуждающимся, что-то, что было глубоко внутри разбито осколками, встряхнулось и подняло голову. У Шэнь Цинцю ни разу не было гона, его физиология была ужасно прочно завязана на покорёженную душу, но сейчас остатками сознания он понимал, что это случится прямо сейчас. Остальное он помнил едва ли урывками. Как подбирается к жаждущему внимания комку, как разворачивает одеяла. Слышит голос, но не понимает слов. Его омега, такая восхитительно беспомощная, слабая, льнёт к нему боязливо и неуверенно, и Шэнь Цинцю рычит - лежи неподвижно. Она слушается, и это чувство власти, это обмякшее сильное тело, лишают последних остатков разума. Альфа внутри восторженно воет и тянется укусить, пометить, повязать, заклеймить - моё, моё, моё, ты принадлежишь мне, ты не будешь мне перечить, ты не осмелишься причинить мне боль, ты будешь моим, весь пропитанный, отмеченный мной до самой глубины твоего существования. Он клоками помнит, как вгрызался в шею, в загривок, будто составляя ошейник принадлежности из укусов, как облизывал сильную, налитую грудь и рычал в подрагивающий живот. Как зарылся носом в липкую влагу, а после брал, брал и брал, пока омега не начал скулить от наполненности. Рыкнул, вжал в себя, рванулся было выйти, но его оплели руками, ногами, и наконец-то этот проклятый дурман начал отступать. В запахе омеги, больше не пронизанном страстью, вновь послышался оттенок боли, и альфа зарычал вопросительно. Тихий смех его омеги был ужасно горьким и тоскливым. - Учитель возненавидит меня, когда очнётся. Возненавидит ещё больше. Альфа ворчал и вылизывал солёно-горькую шею, и впервые его не воротило от металлического запаха и привкуса на языке. Почему его омега не урчит в ответ? Но альфа уже засыпал, а проснётся Шэнь Цзю. Ло Бинхэ тихонько заплакал, уткнувшись в чужую шею, на которой даже в дурмане не осмелился поставить метку. Шэнь Цинцю проснулся в своих покоях. Он был... он был стерильно чист, ни намёка на посторонний запах. И если сначала в нём ворочалось что-то робко-благожелательное, то сейчас разум затопило всё самое тёмное, что смогло найтись на дне души. Ни клочка, ни намёка. Стыдно, значит?! Чёртовы омеги, он знал, он знал! Они могут позволить взять себя, валять на простынях, мурлыкать для них и даже на что-то надеяться, а в итоге - ничего! Ни запаха, не говоря уже о метке! Даже все царапины и синяки будто бы заботливо залечены! Сссссволочь! Ненавижу! Ло Бинхэ, мявшийся возле двери, собиравшийся с мыслями и готовящий извинения и заверения, вздрогнул и отшатнулся, когда из-за неё послышался яростный вой, такой живой и громкий, что зазвенело в ушах. Его сущность, и без того неуверенная в себе и жалкая, обмерла и сжалась в комок. Альфа был зол! В его рычании было столько ненависти, что Ло Бинхэ прокусил ребро ладони, лишь бы не выдать себя скулением. Он так виноват, виноват! Он же обещал безопасность, обещал, что не тронет, не причинит боль, а в итоге всё равно повёлся, понадеялся, что совместный гон что-то изменит для них. Шэнь Цинцю послышалось чьё-то присутствие, и он разъярённо рявкнул в сторону двери. С тех пор он не видел зверя. Не чувствовал его запах, не ощущал ни малейшего оттенка на присутствие, только А-Лэ время от времени, смотря больными ланьими глазами, отчитывалась, что Повелитель отсутствует, что он отбыл с визитом. Знал Шэнь Цинцю цель таких визитов! Знал, что омега не может долго без партнёра, а потому наверняка все эти союзы и договоры закрепляет не только кровью, но и горячей ночкой с альфами! И от того бесился ещё больше. Его сущность, встряхнувшаяся, склеившаяся из осколков, будто вернула его в самое начало развития. Он рычал, огрызался, рявкал, когда был не в настроении, а на наконец-то пробившегося к нему Юэ Цинъюаня рычал так, что звенели окна и стеклянная посуда. - Сяо Цзю! - звали его. - Пр-роваливай! - прогавкал в ответ. - Нет его! Сдох под Цю Цзяньло! Убир-райся! Лю Цингэ, ещё одна омега, отравлявшая ему жизнь, вдруг вскинулся и восхищённо повёл носом. Смешно, чтобы набраться уверенности, стать кем-то большим, чем трусливой помойной крысой, ему всего лишь понадобилось трахнуть демона. Но Шэнь Цинцю будто действительно стал больше и выше, он рычал, он не сдерживал эмоций, он не боялся! Даже если чёртов омега не принял, не обязал, он всё ещё предоставлял свою защиту и покровительство, а пока его не было, почти год, даже чуть больше, Шэнь Цинцю и вовсе подмял под себя дворец. Демоны любили проявления силы, а его аура, наращенная на ярости и отвергнутости, вбивала ледяной клин в любого противника. То, что постепенно обращение к нему сменилось с мастера на господина, Шэнь Цинцю принял как должное. Он сам выгрызал и протаптывал дорогу к вершине и заслужил и уважение от демонов, и страх в глазах заклинателей! Как зверь исчез, оставив его разбираться со всем в одиночку, так и вернулся, вновь разбив привычное существование Шэнь Цинцю на кусочки - худющий, обмельчавший, нечёсанный и жалкий. Ни богатые одежды, ни украшения не скрывали ужасного состояния омеги. И запах! На нём был устойчивый чужой запах! Будто весь год кто-то пользовался и не заботился! Шэнь Цинцю на робкое: "Приветствую учителя", взъярился и зарычал так, что разбежались все, кроме застывшей в нелепой позе омеги. Р-разорву! А омега, неухоженная, поблёкшая и измождённая, покорно обнажила шею, где до сих пор ярко горела поставленная Шэнь Цинцю метка. Он взвыл - издеваешься?! - бросился было, но развернулся и сбежал. Подальше, подальше от чёртова зверя, теперь так чётко и остро ощущавшегося своим, что аж больно! Шэнь Цинцю впервые с горечью подумал о том, что надо было сквозь страх, сквозь боль, забрать, присвоить мальчишку ещё себе, ещё с подростковых лет воспитать так, чтобы даже думать не смел сбегать от своего альфы и при этом выглядеть так, словно это его самого отвергли и бросили! Каждый раз, когда они пытались поговорить друг с другом, перестать общаться записками через слуг, Шэнь Цинцю сатанел, чувствуя на звере не свой запах! Чужой! И яркий до того, что забивался нос! Какие к чёрту разговоры, когда всё, на что его хватает - это не броситься и не перегрызть омеге шею! А потом самому же удавиться рядом. - Господин, - тихонечко позвала его А-Лэ и теперь уже успела увернуться от попытавшейся вцепиться в горло лапы. Шэнь Цинцю по-прежнему спал чутко и спросонья вполне мог на инстинктах вцепиться в шею. - Чего тебе? - буркнул, протирая глаза. Опять какая-то муть снилась. Повёл носом, ощущая на служанке запах зверя. - Что случилось? - Господин... Повелитель... - Если у него снова течка, пусть проводит её с тем, кто трахает его последние полтора года. А-Лэ вскинулась, поджала губы. Демоны знали, что у "правящей четы" не всё гладко, но не лезли, справедливо опасаясь огрести и с одной стороны, и с другой. Власть крепка, простому люду живётся спокойно, а альфа с омегой грызутся - только тешатся. - Нет, но... Но нужна ваша помощь. Пожалуйста, я не могу рассказать больше. Шэнь Цинцю снова поплёлся теми же коридорами, прошёл те же массивы, открыл ту же дверь. Но теперь обстановка немного поменялась. Комнаты стали светлее и чище, это было особенно заметно по тому, насколько грязный и окровавленный демон лежал на полу. Шэнь Цинцю прислушался к хриплому дыханию и пришёл к выводу, что помощь ему требуется самая минимальная - Бездна закалила и без того сильное тело, потомок Священных Демонов так просто не умрёт. Но всё равно вернулся к А-Лэ, ждавшей со снадобьями и бинтами. Забрал у неё всё как и пару небольших сосудов. Что там? Разберётся позже. Зверь, едва ли очнувшись, бестолково дрожал и пытался двигаться. Шэнь Цинцю рыкнул на него - лежи уж, допрыгался. Омега заскулила и попыталась сжаться в комок. Демоны тебя побери. Он молча принялся раздевать, промывать глубокие раны, стараясь не слышать тихое, жалобное поскуливание. Это он сейчас ластится и просит внимания, а потом сбежит к своему небрежному любовнику. Омега была лёгкой и холодной, куда-то делся жар тела, остались сухие мышцы и кости. Шэнь Цинцю отнёс его на кровать, набросил одеяло и, не удержался, подпихнул под самый нос своё верхнее ханьфу, которое приняли беззвучно и робко. И только оглянувшись, заметил что-то ещё. Что-то, чего здесь нет, и не должно было быть. Колыбельку. Маленькую, аккуратную, выточенную из светлого дерева. Внутри которой лежал ребёнок, тихий и спокойный. Он был розовощёким, с отчётливо наметившимися кудряшками и демонической меткой, не алой, но более изящной, глубокого цвета цин. Младенец повёл носом и захныкал, от него повеяло голодом. ... Так вот для чего нужны были бутылочки. Шэнь Цинцю вынужден был поднять ребёнка на руки, чтобы накормить. И почувствовал, как дрожащие пальцы вцепились в его одежду. - Не забирай его, - едва ли не проплакала омега, но на слёзы не хватило сил, только болезненный, жалобный тихий вой. - Не забирай его, не забирай. - Ребёнка нужно накормить, отпусти меня, - да кем он его считает?! Кем бы ни было дитя, Шэнь Цзю не причинит ему вреда! - Да, да ребёнок, - кивает омега и пытается выжать из своего запаха и ауры хоть что-то, что может пахнуть соблазнительно, чтобы переключить на себя внимания. Что ты делаешь, глупое создание?! В твоём ли состоянии пытаться заигрывать?! И для чего, чтобы этот Шэнь не трогал своими грязными руками ребёнка?! - Отпусти меня! Я накормлю и уйду! - Не забирай его, - бормочет как не в себе. - Не забирай, пожалуйста. Не забирай, не забирай. Ребёнок слышит омегу и начинает плакать. Шэнь Цинцю тоже хочет плакать от творящегося абсурда. - Да спи ты уже! - подкрепляет приказ рыком, и омега слушается, сжимается с комок, закрывает глаза. Дрожит, демоны его побери. Шэнь Цинцю одной рукой удерживает ребёнка, а второй накрывает омегу. Не удерживается, приглаживает сухие, спутанные волосы. - Спи, я не трону. Омега скулит и наконец-то теряет сознание. Ребёнок хныкает и просит есть, Шэнь Цинцю кормит его с каким-то вялым отупением, пока не замечает. Глаза. Такие же ярко-зелёные как у него самого, пусть и с другим разрезом. Его будто бьют с размаху по голове. - Демоны побери, Ло Бинхэ, - рычит Шэнь Цинцю. - Нам придётся серьёзно поговорить. Кажется, он впервые зовёт его по имени. Младенец сыто икает и засыпает у него на груди. Омега просыпается и встревоженно втягивает носом. Запах ребёнка, запах альфы... Вскидывается, распахивает глаза и сразу же рвётся забрать, отнять, не позволить отнять и этот кусочек несостоявшейся жизни, который удерживает его в живых. Альфа отдаёт ребёнка, его запах впервые за долгое время не давит и не причиняет боль. Омега урчит и воркует над малышом, с любовью глядя в драгоценные зелёные глаза на маленьком личике. - Ло Бинхэ. Бинхэ вздрагивает и смотрит на... Шэнь Цинцю впервые зовёт его по имени. И это так больно, так сладко, что хочется ковриком лечь ему под ноги, только бы не злился, не гнал, не ненавидел. - Ло Бинхэ. - Альфа... - взгляд мутится, и он скулит, пока не получает щелчок веером. Звук как отрубает. - Прекрати! - дёргает себя за рукав, сдерживая рычание. - Демоны! Боги! Почему ты ведёшь себя так, будто это я виноват?! - Учитель не виноват, - чуть не плачет Бинхэ. - Учитель не виноват в том, в том, что этот зверь ему не нужен. Это звучит так ужасно, так самоуничижительно, что в горле образуется ледяной колючий комок. Шэнь Цинцю всегда звал его зверем, животным, отродьем. Но не задумывался, что все эти слова, всю эту бесполезную, бессильную язвительность, что Шэнь Цзю разливал на весь мир без разбору, примут на веру. - Этот зверь, - глотает слова и воздух. - Этот зверь не претендует ни на что, его альфа, Шэнь Цинцю и без того дал ему больше, чем хотел. Этот зверь знает, что альфа не хотел его, что это было просто... это случилось, потому что омега позвал, а альфа не смог не ответить. Но... но, пожалуйста, не забирай. Ребёнок - это всё, что у меня есть. Он всё-таки плачет, тихо, почти неслышно, чтобы не беспокоить малыша. Сколько раз он так плакал, раз вошло в привычку скрывать звуки и утирать лицо о плечо? - Он мой? - Конечно, - без капли сомнения кивает Бинхэ, с нежностью укачивая ребёнка. Как может он любить кого-то, кто плоть от плоти Шэнь Цинцю? Того самого Шэнь Цинцю, что испортил детство и юность, кто столкнул в Бездну, кто всё ещё продолжает заставлять жалеть о собственном существовании? - Почему ты не сказал? - Я... - запинается и снова становится похожим на того глупого, зашуганного подростка, кто тянулся аурой как щупальцами, но боялся смотреть в глаза. - Я ведь не нужен. Я думал, что и дитя... дитя от зверя тоже не нужно. Шэнь Цинцю пытается не рычать, не броситься вперёд и не вжать в себя, не укусить до крови. Да разве ненужным ставят метки! Может быть не сразу, но он бы принял, не метался бы полтора года в бессильной ярости, он бы заботился, оберегал, вылизывал и нежил! Только когда все эти чувства, подкреплённые возмущением и привычной злостью, всплыли на поверхность, Шэнь Цинцю наконец осознал. Никуда он не денется. Будет и учить, и заботиться, и волосы эти кудрявые расчёсывать. Страшно было назвать всю эту мешанину любовью, потому что любовь - что-то возвышенное и чистое, а не как у них - вымученное, болезненное, колючее и горькое. Ло Бинхэ напрягает плечи, когда Шэнь Цинцю аккуратно и медленно придвигается ближе, чтобы обнять и обернуть всем тем хорошим и тёплым, что в нём есть. - Я был в ярости, - тихо признается он. - Когда проснулся и не увидел свою омегу рядом. Не чувствовал наших запахов, твоей метки на мне. Ничего. Будто... будто мной воспользовались как игрушкой для удовлетворения потребностей. А после вымыли, протёрли тряпочкой и убрали на место для следующего раза. Ло Бинхэ поднимает на него огромные глаза. - Я думал, что Шэнь Цинцю разозлится. Ты ведь... ты даже приблизиться ко мне не хотел, твой запах не задерживался даже на день. - Я был болен, - и то, что он может сейчас это признать уже показывает, что всё это время до он был не собой, не тем, кем мог быть и должен. Тень, озлобленная и униженная, а оттого отталкивающая всех, кто попытается приблизиться в одном только страхе от прожитой боли. Цю Цзяньло давно мёртв, а Шэнь Цзю жил годы, десятилетия так, словно всё ещё был его рабом. - Моя гордость, самая моя суть были растоптаны и унижены. Я был не в себе слишком долгое время и не был способен ни на что, кроме злобы и страха. Ты... ты ни в чём не виноват, Бинхэ. Гладит по волосам и снова слышит солёный запах слёз. - Учитель больше не ненавидит меня? - Нет, - притягивает к себе, утыкает в шею, гладит, гладит, гладит. - Бинхэ не сделал ничего, из-за чего я ненавидел. Прости меня. Прости своего гадкого учителя, своего ужасного альфу, который причинил тебе столько боли. Бинхэ начинает плакать. Некрасиво, с красным носом и розовыми пятнами на лице. А вот ребёнок, их ребёнок наоборот смеётся. Шэнь Цинцю чувствует его запах, тот самый, что отпечатался на Бинхэ, и хочет самому себе хорошенько врезать по носу. - Цинцю. - Да? - укачивает в объятиях, греет и делится всем, что есть, теплом, энергией, нежностью. - Даже если бы ты меня всё ещё ненавидел, я бы всё равно любил тебя. Я не хочу любить никого другого, кроме тебя. Шэнь Цинцю не хватит на ответное признание, и всё же он может гарантировать кое-что другое. - Ты мой. Ты всегда был и будешь моим, и никто меня у тебя не отнимет. Бинхэ этого достаточно.