ЧАСТЬ III. ГЛАВА I. РОЗЫ И ШИПЫ
28 июля 2023 г., 13:32
Когда ты несчастен, дни превращаются в годы. Когда сердце твоё не обременено тяжестью горечи, месяцы становятся секундами. Вслед за Рождеством прошёл Новый год, за ними вскоре кончилась зима и началась еле тёплая, нерешительная весна, заставившая канавы бурлить, а сейчас по городу уже били первые майские грозы в преддверии жаркого, засушливого лета.
Квартира де Латте пустовала, зарастая пылью и паутиной, Фрау Цвибельсуппе горестно вздыхала, более не слыша скрипа на лестничной площадке и заливистых голосов из патефона соседки, а куранты на площади всё так же, как и раньше, отзванивали свою незатейливую мелодию, созывая добропорядочных граждан на работу. Первые тяжёлые тучи, налитые дождём, уже несколько недель готовятся насильно умыть серый вечерний город, в любое время года выглядевший грязным, и женщина в лёгком белом платье, развевающемся на ветру, торопливо крутит педали велосипеда, стараясь успеть домой до того, как на её плечи обрушится ливень. Атласный подклад закрывает её изгибы от любопытных взглядов, и она уверенно встаёт на педалях, чтобы всем телом ощутить освежающие потоки воздуха. Прямо как в молодости, казавшейся теперь такой далёкой.
Когда-то она любила по выходным гулять по территории пансиона, брать у кого-нибудь из подруг двухколёсное чудо и нарезать круги по садам, дождавшись, когда все разойдутся и не будут мешать проезду. Её не ругали за такие проделки, хотя подобное не поощрялось — дорожки были довольно узкими, и за сохранность растений и самой ученицы никто не ручался.
Первый раскат, предупреждающий о скором нахрапе стихии, раскалывает небо надвое, однако молний всё ещё не видно. Ветер крепчает, раскачивая ветви деревьев и заставляя листья роптать. До спасительного подъезда остаётся всего ничего… И капли, поначалу мелкие и тёплые, покрывают всю улицу, чтобы позже превратиться в холодный проливной дождь. Запыхавшись, она грациозно спрыгивает с велосипеда сбоку, как с ездовой лошади, и заводит железного коня в стойло у лестницы. Она не опасалась, что его могли увести — соседи отличались совестливостью, а случайные прохожие в дом не заглядывали, ибо на вынужденном посте консьержа теперь всегда дежурил муж мадам Брецель.
— Рей, Рей, я дома! Ну и дождик…
Она с облегчением сбрасывает туфли и, проходя мимо зеркала, замечает, что платье бесстыдно прилипло к телу. На животе и бёдрах оно приняло оттенок её кожи – не спасал даже подклад. Волосы её, убранные в густую косу, тоже успели намокнуть и теперь отчаянно нуждались в сушке.
— Долго тебя не было. Всё хорошо, Нелли?
Голос из спальной с запозданием отвечает на её возглас, и вскоре в проёме показывается сначала забитая мусором корзина, а затем и детектив, выносивший её с балкона, который с приближением высоких температур следовало отмыть и обустроить. Пока Элмонд жил один, лоджия служила ему… чем-то вроде свалки. Там в картонных коробках лежали старые инструменты, оставшиеся ещё с тех времён, когда он только переехал сюда, рядом с ними стоял складной стол, доставшийся сыщику от родителей, а также несколько миниатюрных стульев, грозивших развалиться в труху в любой момент. Тамже лежали пакеты с сомнительными предметами такого же сомнительного происхождения, появление которых Рей не помнил, а возможно и вовсе не застал — ведь до него здесь жил кто-то ещё, и вполне могло случиться так, чтобы этот кто-то забыл часть своих пожитков на балконе.
— Хорошо, даже отлично. А ты всё работаешь? Надо же! Откуда только у тебя такая страсть к физическому труду. Мог бы просто подождать, пока я вернусь — всё бы расчистили в мгновение ока.
Детектив тихо смеётся и торопливо пробирается к выходу, чтобы поставить корзину у двери — попозже вынесет. Его взгляд мимоходом пробегает по волшебнице, всё ещё стоявшей в мокром платье посередине гостиной, и заставляет её, малость покраснев, прошмыгнуть в ванную, где на сушилке висели её полотенце и синий шёлковый халат, покрытый традиционными восточными узорами цвета золота. Его она купила, когда к ним в «Солтс» приехали торговцы из далёкого Тори-тая, известные своими тканями и острыми специями на весь мир. Упустить такое она не могла, а поэтому сгребла в охапку свою сумку, кошелёк, Элмонда и отправилась тратить время и деньги на в кои-то веки приятные вещи.
После того, как их перевели в шестой отдел, за деятельностью парочки следили куда пристальнее, чем до этого, однако де Латте находила способы продохнуть даже находясь на ладони у Министерства. У Рея не получалось так же легко относиться к подобному, но даже он — к своему горькому сожалению — замечал, что уже не так раздражённо думал о слежке вне дома и начинал понемногу привыкать к ней. Всё-таки им гарантировалась безопасность, пока они не переступали черту, и Элмонд свои вылазки за границы дозволенного успешно скрывал, пока де Латте всё ещё придерживалась установленных правил.
Работы у обоих поубавилось — за прошедшие четыре с лишним месяца детектив посетил кабинет начальства от силы раза три, и то о полноценных делах не шло и речи. Один раз нужно было выследить промышлявшего каким-то новым, похожим на «Прибой», однако гораздо хуже сделанным наркотиком. Второе же прибытие в отдел было связано с ежегодными проверками. Наконец, в третий раз на долю Элмонда выпала поимка лаборанта в бегах, которую он не без досады осуществил. Тот человек решил поставить опыт на самом себе — что вызывало некое уважение — но эксперимент его пошёл не по плану, и в надежде это скрыть начинавший терять разум учёный решил смыться и был найден через неделю уже в крайне плачевном состоянии. Выжил бы он, не найди его сыщик?..
Де Латте же теперь вела занятия только у одной старшей группы и сама посещала обязательные курсы, которые проводили специалисты Министерства. Женщина не хотела это признавать, однако они действительно могли управляться с магией так, как она сама даже не пыталась. Одним из основных направлений этих семинаров было восстановление живых тканей — говоря простым языком, исцеление. Это требовало невероятных энергетических затрат и концентрации заоблачных уровней, которых монахи, сидя на вершине известной заснеженной горы, достигали спустя годы медитаций. Поначалу всё это казалось профессору праздной теорией — ровно до того момента, как старик, что объяснял слушателям основы, не восстановил пациенту с разрубленной рукой ткани и сосуды. Происходившее тогда казалось настоящим чудом — и Орнелла решила, что достигнет такого же мастерства в кратчайшие сроки. Помимо регулярных упражнений для расширения своих резервов энергии, она теперь старалась развиваться и физически, а потому, как только растаял снег и сошли лужи, пересела со своего посоха на новенький велосипед. По утрам она делала короткую зарядку вместе с сыщиком, однако на полную тренировку её всё ещё не хватало.
Расследование по делам «Лотоса» Рей теперь вёл один, избавляя тем самым свою возлюбленную от ненужных рисков. За всё то время, что они провели вместе, он буквально прирос к ней и теперь совершенно точно слетел бы с катушек, случись с ней что. Как бы то ни было, решив, что если уж «Прибой» производили настолько массово и скупался он не только бедняками, но и чинушами, то мешать его должны были уж точно не в сыром подвале, он снова зашёл в тупик, ибо теперь был связан по рукам и ногам и не мог спокойно облазить каждый уголок города, высматривая, что где не так. Впрочем, раньше ему тоже вряд ли бы дали заниматься подобным — у Министерства тоже хватало секретов, и «служителям народа» явно не хотелось, чтобы кто-то совал в них свой нос.
— Как продвигается твоя работа? Чем сегодня занималась?
Закрыв дверь, ведшую на балкон, от греха подальше, сыщик возвращается в гостиную и плюхается на диван. Во время уборки он даже умудрился слегка вспотеть, и теперь мог насладиться долгожданным отдыхом — как только Орнелла покинула бы ванную, ибо Элмонд жаждал ненадолго прилечь и разгрузить свою несчастную спину, а нырять в чистую кровать, не приняв душ, было дурной и, в общем-то, варварской затеей.
— Всё те же тренировки. Сейчас я могу пропустить через себя куда больше энергии, чем раньше, но всё ещё не способна затянуть что-нибудь серьёзнее царапины.
— Это уже огромный прогресс, Нелли. Ты этим самым уже победила природу, доказав, что имеешь власть над жизнью и смертью… По крайней мере отдельных клеток. Для меня, неспособного к магии, подобное даже звучит невероятно.
Явно польщённая похвалой сыщика, волшебница медлит с ответом и вскоре покидает ванную комнату, вытирая волосы полотенцем. Шёлк переливается, покрывая её всё ещё чуть влажную кожу, и Элмонд с нежностью наблюдает тропическую богиню в заморских одеждах, от которой теперь веяло лавандой и розмарином. Хоть они и жили вместе, даже с некоторых пор делили ложе, он всё ещё ловил себя на мысли, что не мог привыкнуть к тому, что мог коснуться её, обнять её… Что желания его оставались отвеченными, и что он сам был готов служить ей кровью и потом. Возможно, свою роль начинал играть и его возраст, ведь он всегда был сдержан и не позволял влечению брать верх, а важнее всего для него всё так же оставалась она — её ощущения, чувства, переживания. Мужчина прислушивался к каждому вздоху, проливавшемуся на его слух, каждому лёгкому касанию, оставленному на его коже. Они говорили куда громче слов, и этот язык был ему абсолютно понятен.
— Я знаю. Но этого всё-таки недостаточно. Я хочу быть сильнее. Хочу знать больше. Уметь больше. Совершенство — не предел, Рей.
Она говорит об этом живо, почти страстно. Действительно, профессор всегда стремилась к совершенству в том, что ей нравилось. И, как ни странно, магия — изматывающая магия! — входила в список её любимых занятий. Ровно как и игра в кошки-мышки.
— Как по мне, передо мной сейчас стоит сама безупречность, леди.
— Ты и твои речи, искуситель… Ни от кого я не слышала столько лести, сколько от тебя.
Хитро ухмыльнувшись, она, уже стоявшая перед ним в своём не подвязанном поясом халате, наклоняется для короткого поцелуя. Тонкие пальцы легко скользят по скулам детектива, заставляя его затаить дыхание, и едва касаются уголка рта перед тем, как наконец обрушить на мужчину волну своего тепла и по-звериному любовно впиться в губы. Всё-таки она была стихией, настоящей катастрофой, неукротимой и неумолимой.
Едва оторвавшись от возлюбленного, профессор подцепляет его нижнюю губу остренькими зубами и слегка оттягивает её, отчего сыщик вздрагивает и невольно упирается ладонями в диван под бой вен в висках, рискуя окончательно потерять голову. Цунами. Водоворот. Открытый океан, скрывавший и несметные богатства, и погибель. Вес её тела перемещается ему на колени, отрезая все пути к отступлению и заставляя кровь кипеть.
— Нелли, я ведь…
— Чш-ш…
Медленно, смирившись с тем, что в душ ему уже не попасть, он кладёт свою шершавую ладонь ей на бедро и неторопливо ведёт вверх, до талии, словно пробуя упругую, гладкую кожу на вкус. Если бы он мог описать это сладострастное ощущение прикосновения к ней, он бы сравнил это с тем чувством, когда откусываешь небольшой сочащийся нектаром кусочек спелого, немного кислого и до одури сладкого персика, роняя капли с губ. Сок растекается по рецепторам, заставляя тут же сделать ещё один укус и ненадолго потерять себя во вкусе запретного плода. Поддаваясь импульсу, он прижимается губами к её шее и, вдыхая аромат её кожи, её мокрых волос и пота, мягко кусает её, возвращая должок. Женщина едва слышно вздыхает, сжимая своими маленькими, аккуратными руками широкие плечи детектива, и слегка подаётся вперёд, прижимаясь к любимому всем телом.
Всё как тогда — становится сложно отличить одно от другого. Единое сознание, плавящееся в раскалявшемся тяжёлым дыханием воздухе. Томительное ожидание, резкий вздох, музыка, льющаяся из её губ. Она была арфой — великолепно настроенной, жаждавшей прикосновения к струнам и благодарно певшей под руками мастера. Она была бурным потоком, в котором хотелось забыться, не глядя, куда он тебя уносит. И Рей забывался. В беспамятстве прижимался к ней, ища нежность. Растворялся в шёлке кожи, в мелодии её вздохов.
И ни о чём не жалел, ибо Рубикон уже давно был пройден.
***
Этим утром Орнелла проснётся немного раньше, чем он, и успеет насладиться рассветной сценой: бледные лучи просачиваются через занавески, мягко обдавая успевшее слегка загореть лицо всё ещё спавшего Элмонда призрачным, болезненным светом. Это были редкие часы, когда его морщины немного разглаживались, и особо заметными оставались лишь две глубокие полоски между бровями — сыщик много хмурился, особенно когда работал над делом «Лотоса» — и тоненькие гусиные лапки, появившиеся совсем недавно. В определённой мере это была заслуга де Латте — именно благодаря ей мужчина стал куда чаще улыбаться и жмуриться, и это не могло её не радовать. Однако длятся её наблюдения недолго — детектив тихо кряхтит и силится продрать глаза, как только волшебница приподнимается, чтобы освободиться из его объятий, в которые её затянуло во сне. — Надо же, кто не спит в такую рань. Что-то случилось? — Вовсе нет. Просто смотрела, как моя Спящая Красавица пускает слюни на подушку. — Боже, Нелли… Он прекрасно знает, что профессор шутит, и тем не менее проводит рукой по рту, чтобы не обнаружить ничего постыдного. Довольно усмехнувшись, Орнелла пользуется моментом и наконец садится, продолжая рассматривать своего любовника, теперь приподнимавшегося на локтях. — Скажи мне кое-что… Почему ты тогда увязалась за мной? Когда я не пришёл на встречу. Внезапный вопрос ненадолго ставит её в тупик, и она какое-то время соображает, как ей ответить, после чего, наконец, начинает говорить. Глаза её, светло-медового оттенка, обычно светящиеся от эмоций, теперь слегка темнеют, что детектив неизбежно замечает, но молчит, не перебивая женщину. — Знаешь, Рей. Как-то раз в детстве я попыталась дотронуться до Луны — но касалась лишь её отражения в воде. Когда я встретила тебя, то вновь увидела Луну. И мне захотелось прикоснуться к ней, во что бы то ни стало. Свет то загорался, то пропадал, но я знала — я точно знала, что рука моя его достигнет. И достигла ведь. Да, такой она и была. Её слово — закон, желание — постулат. И для него, смотревшего на неё с обожанием, с которым заядлая кошатница осматривает любимого питомца — пускай капризного и своенравного, — она действительно была тем единственным человеком, ради которого он мог поступиться чем угодно.***
— Давно не виделись, Элмонд. Не заскучал? Кажется, де Латте вплотную занялась тобой. Посмотри, как помолодел. Будто на курорт съездил. — Лучше бы съездил, чем торчал здесь. Зачем вызвали? Надеюсь, новое дело? Тридцать два идеально ровных зуба. Уже не идеально белых. В кабинете держится непривычный запах дорогого табака, а обычно пустая пепельница теперь стала кладбищем для нескольких сигарет. Люди действительно нервничают одинаково. — Надеешься? Мне нравится твой тон! Потому что у меня действительно появилось дело — для тебя и для женщины. Слушай, Элмонд. Теперь всё становится действительно серьёзно. У нас… Убийство, грабёж. Наркоманы. Только вот не простые. Эти черти куда опаснее. Знаешь же про эпиптокинез? Ну вот… Эти двое могут его использовать. Дело дрянь, знаю. Но ты справишься, мой мальчик. Дамочка твоя тоже не зря тренировалась. — Детали? Я должен знать всё. В газете об этом явно не прочитаешь, а Орнелла мне не приносила вестей о таком. Да и отсюда уж точно мне никто не звонил до сегодняшнего утра. Хоть бы соорудили внутреннюю почту, что ли, ей-богу. Ногти, покрытые прозрачным лаком, нервно постукивают по столу. Видать, ситуация действительно была из рук вон. Из ящика появляется небольшая синяя папка и с хлопком ложится перед детективом. — Вот всё, что тебе нужно знать. Неделя на дело. Не разберётесь — умываю руки. А теперь бери и проваливай, уже обед. Ты опоздал на десять минут, Тормоз. Теряешь хватку. Попомни мои слова, сынок, женщины портят кровь. Не обращая внимания на сексистское высказывание начальника, детектив забирает детали дела и, не прощаясь, уходит. Ещё какой-то месяц назад он бы нашёл это замечание возмутительным, однако жизнь с де Латте ввернула его в состояние иллюзорного житейского покоя, где он, вернув себе часть толстокожести, что растерял в любовных метаниях, снова мог спокойно и здраво рассуждать — только теперь в его расчёты всегда входила она. Прекрасная райская птица, покинувшая сады божьи и оказавшаяся на задворках вселенной, в серых помоях Парфедии. И всё же она не была запятнана этой грязью. Дома никого не было. Орнелла ещё не вернулась, и Элмонд был предоставлен самому себе и синей папке, тревожно выделявшейся на столе. Стоило просмотреть дело, переварить, а потом обсудить с волшебницей. Первое по-настоящему крупное задание после перехода в новый отдел… Что-то подсказывало детективу, что им предстояла работёнка куда тяжелее, чем могло показаться. Эпиптокинез… Магия, способная не только поднять предмет в воздух, но и разломать его. Звучало паршиво. Стоило уточнить у профессора, действовало ли оно на живых существ… Об этом-то она почему-то ему никогда не говорила. На первой же странице дела — фотографии. Чернила ещё мажутся — отпечатаны материалы совсем недавно. Два лица, безразличных и уставших. Вот так вот просто. Уже и не нужно выяснять, кого ты ищешь. Всё на блюдечке. Внезапно сыщик осознаёт всю комичность ситуации: за него уже сделали если не половину, то уж четверть работы точно. В этом были некоторые плюсы — расследование представляло из себя что-то вроде конвейера, где каждому отводилась своя строгая роль. В результате дело закрывать куда быстрее, чем если бы его в одиночку вёл тот же Элмонд, неспроста называемый в народе «Тормозом». Позорную кличку мужчина получил за один неприятный случай в молодости, когда он упустил подозреваемого из-за того, что… опоздал. Мужчина попросту пришёл слишком поздно. Дело затянулось, а юный сыщик крепко получил от начальства по шее. Детали инцидента уже благополучно забылись, а вот прозвище так и осталось на слуху и на языках. После своего провала Рей стал куда пунктуальнее и с тех пор старался не опаздывать, однако кличка преследовала его, как призрак прошлого, и временами напоминала ему о совершённых ошибках. И вот, сегодня он как раз умудрился снова опоздать. «Хоэль Эспето, 29 лет. Эспанадец. Худощавого телосложения, коротко стрижен, глаза карие. Был одет в серый плащ в коричневых и чёрных заплатках. На лбу продольный шрам». «Хуан Эспето, 23 года. Эспанадец. Худощавого телосложения, коротко стрижен, глаза карие. Был одет в чёрную куртку, чёрную кепку, тёмно-синие брюки. Нет левой руки. Нижняя губа рассечена». Оба из Эспанадаса — возможно, мигранты, оказавшиеся не в то время и не в том месте. Судя по всему, братья. Увечья, указанные в ориентировке, заставили Элмонда поморщиться — получили они их у себя на родине, на границе между Леграссом и Парфедией или же здесь, где-нибудь в той самой четверти города, куда обычно не совались копы? После фотографий самих преступников и описаний разыскиваемых шёл крупный блок, описывавший их деятельность, также содержавший фотоотчет. Братья Эспето умудрились ограбить несколько магазинов в Трущобах, с особой жестокостью расправившись с работниками. Кассира буквально распяли, пригвоздив его к стене продуктового ножами. Голова была разбита чем-то тяжёлым, вероятно, уже после «казни». С уборщицей обошлись ещё ужаснее — бедной женщине выпотрошили живот. И всё это — ради немногочисленной выручки и нескольких бутылок водки. Больше из первого магазина ничего не вынесли. Во втором погиб только охранник — мужчину разворотило по полу, как после взрыва. Хоть это и были всего лишь чёрно-белые фотографии, смотреть на них было до боли неприятно. Рею всё-таки нечасто приходилось видеть подобные сцены, и привыкнуть к этому он не мог и, самое главное, не хотел. Тот, кто равнодушно смотрит на чужую смерть, вряд ли может по-настоящему называться человеком. После расправы над чудовищем в Трущобах он долго приходил в себя. Не хотелось снова ощутить тяжесть чьей-то ушедшей жизни на своих плечах, даже если эта жизнь принадлежала убийце. Оба преступления были совершены в одну ночь, а именно вчера. Это означало, что преступники всё ещё могли находиться в стране — до границы было порядка двенадцати часов ходу на автомобиле и около четырёх-пяти дней пешком. Информации об угнанных машинах в городе не было, не сообщалось о подобном и из соседних городов. Была велика вероятность застать их ещё здесь, пока дело не перешло под юрисдикцию других отделов. Это и требовалось от детектива — раз уж на него свалили это расследование, значит, город уже понемногу превращался в котёл, шансы сбежать откуда становились всё меньше с каждой минутой. Исходя из данных дела, в последний раз Хуана и Хоэля видели ранним утром на другом конце города, в бешамельском квартале. Вероятно, они могли планировать нападение на ювелирный салон, однако что-то им помешало. Задумавшись, сыщик негромко кряхтит, усаживаясь на диване поудобнее и, вобрав побольше воздуха в лёгкие, закрывает глаза. Хочешь найти преступника — думай, как преступник. Пока Орнелла не вернулась, он не может выйти на задание один, а потому нужно попробовать воссоздать события и решить, как поступить. — Я — Хоэль. Я только что ограбил два магазина со своим братом. Денег мало. Нужно больше. В Трущобах нечего ловить. Я пойду в торговый квартал. Я могу убить любого на своём пути, как захочу и когда захочу. Мне никто не помешает. Но лишний шум мне сейчас не нужен. Я чувствую наркотик всё слабее. Есть ли у меня доза? Боюсь ли я принять её? Мой брат рядом. Мы пробираемся в нужный район, как ни в чём не бывало. В городе привыкли к оборванцам. Мы не выделяемся. Я вижу забегаловки, они ещё закрыты. Вряд ли там можно много взять. Идём дальше. Впереди магазин с задёрнутыми шторами. Света внутри нет. Вывеска дорогая. Значит, внутри есть, что можно взять. Похоже на ювелирный. Я могу взять золото и бежать. Или мне нужны деньги? Что меня останавливает войти туда прямо сейчас? Рядом есть люди? Становится светло, лучше уйти, пока нас не заметили. Мой шрам заметен. Сейчас только утро, выручки в кассе нет. Мне нужно прийти на закрытие. Салон закрывается в… Я вернусь в это время. Сейчас нужно спрятаться. Меня будут искать в Трущобах и рядом. Туда я не вернусь. Куда я пойду… Здесь находиться нельзя — людно. Тихий район… В голове всплывает небольшой квартал рядом с торговым. Он находился достаточно далеко от Трущоб и представлял собой идеальное укрытие — если только преступники мыслили здраво, как сам детектив. Так или иначе, стоило сначала наведаться туда, а потом узнать, до скольких всё-таки работал салон. Самому ходить туда сейчас было глупо — появление сыщика на улицах только насторожило бы весь район, — а потому, опять же, лучше было дождаться де Латте и послушать, что она скажет на этот счёт. У неё, может быть, не было исключительного взгляда на вещи, но она точно могла подметить такие детали, которые Элмонд мог упустить или не заметить. Касаемо способностей братьев было написано мало. Текст представлял собой лишь сухой библиотечный отрывок об эпиптокинезе. Каким образом были получены данные о виде магии и, собственно, самом наркотике, было неизвестно. Вероятно, были экстренно проведены какие-то тесты по биоматериалу, оставшемуся на месте происшествий. Допрашивать об этом начальство не стоило — излишняя заинтересованность не приветствовалась. Рею не хотелось признавать, что его насильно превращали в инструмент Министерства, однако с этим приходилось мириться. Всё, что ему нужно — добраться до истины. Добраться до Лотоса. Узнать, кто это. Зачем они это делают. Кто производит «Прибой». На ком тестируют «Прибой». Всё это… Всё ли? Была она. И он также хотел для неё счастья. Но не она ли сама нырнула за ним в омут, не отбросила ли возможность жить, не находясь у Министерства на коротком поводке? Нет. Она всегда была у них под ногтем. Уж не поэтому ли она с такой готовностью последовала за ним?.. Агнец на заклание, выращенный в отдельном загоне, уже знающий, что его ждёт. Она понимала свою судьбу и принимала её. Она знала, что однажды её будут использовать, что она не сможет жить так, как захочет… В этом была её смелость. Была эта смелость и в том, что она решилась пойти на совместную жизнь с ним, Элмондом. Наверняка её отцу подобное было не по душе — а он совершенно точно знал, с кем якшалась его дочь, — и это доставляло детективу какое-то извращённое удовольствие. Единственный родственник профессора в этой стране только и делал, что распоряжался ей, и это не могло не вызывать отвращения. А насолить подлецу — всегда небольшая радость. Факт того, что большая часть сумм, полученных де Латте от отца (а их она получала каждый месяц), ушла в декабре на ремонт в его квартире, в какой-то мере досаждал сыщику, но вместе с тем его забавляла сама мысль, что обновки эти были косвенно проспонсированы Министерством. Вот уж её папаша негодовал, узнав, на что ушли его кровные… Расчувствовавшись, сыщик ехидно ухмыляется и даже выпускает из груди язвительный смешок. Мужчина редко злорадствовал, ибо мало кого воспринимал, как неприятеля, но отец возлюбленной являлся для него настоящим врагом, которому, помимо всего прочего, ещё и не удавалось противостоять — это бы подвергло женщину куда большему риску, чем работа «по плану». Может быть, когда-нибудь потом, когда пыль уляжется… Главное самому не рассыпаться в пыль к этому времени. Тогда… — Прохлаждаешься, Рей? А я зашла за фруктами, купила немного яблок. Будешь? Свежа, как ветер, непосредственна, как небо перед дождём. Сегодня на ней форма — тренировок не было, только занятия с группой. — Хотел бы, но нет. У нас новое дело. Иди переоденься и обсудим. Вечером придётся ехать в бешамельский квартал. Надо подготовиться, сейчас будет куда опаснее, чем в Трущобах. Лучезарная улыбка ненадолго исчезает, и в гостиной будто бы становится темнее, но вот она вновь улыбается, демонстрируя уверенность в себе и партнёре. — Хорошо. Надеюсь, справимся быстро. На следующей неделе будет выставка в галерее, обещают даже мастер-классы! Мы обязаны сходить. — Конечно-конечно. Поймаем, кого надо, и сходим… А тем временем в городе понемногу расползались слухи о жестоких убийствах. Снова страх выползал из каждой тени и заставлял оглядываться, снова тёк по канавам, отравляя и без того полный дыма воздух. Божились домохозяйки, запиравшиеся на пять замков. Ворчали их мужья, по безжалостному звону курантов на площади отправлявшиеся на работу. Боялись дети, возвращавшиеся домой со школ. Нервно курил начальник отдела, со злобой швыряя окурки в пепельницу, и ждал новостей. Напрягся и Рей, всё ещё ясно помня звон в висках и грозившее оборваться рваное дыхание там, на снегу, после контрольного выстрела. А она улыбалась, будто ей всё было по плечу.
